20 метров над уровнем неба

Придет время, когда ты решишь, что все кончено. Это и будет начало. © Л. Ламур

— Боже, я так скучал по тебе… Не могу на тебя насмотреться, — широко улыбнулся Робин, протягивая ей ладонь. Реджина, скомкано кивнув, позволила ему крепко сжать кончики своих пальцев. Они сидели на диване в гостиной, и это было столь необычно для неё теперь, что неудержимо хотелось громко рассмеяться прямо в лицо Локсли. Сейчас, пока она сидела здесь, в своей квартире, на другом конце города её ждала Эмма в одинокой скрипучей кровати с железной спинкой, и Миллс только и могла, что думать о том, как бы поскорее разобраться с мужем и вернуться в общежитие. Робин выглядел совсем иначе, нежели три месяца назад, когда они виделись в последний раз. Реджина сразу уловила это: он выглядел не только посвежевшим и пышущим здоровьем; он выглядел довольным своей жизнью, чего не наблюдалось в его глазах последние пару лет. Он широко улыбался, его глаза горели; Реджина сразу заметила новый парфюм и некоторые изменения внешности — её муж отпустил короткую щёгольскую бородку, отчего теперь изредка напоминал ей Грэма. И всё же это было так неправильно!.. Едва она переступила порог этого дома, всё встало на свои места. Она поняла, что больше не чувствует, будто это место действительно является её домом, её крепостью. Теперь это была просто квартира. Роскошная и шикарная квартира, несомненно, но всё же это была просто жилая площадь. Домом здесь и не пахло. — Прости, что не встретила тебя, — осторожно произнесла брюнетка. — Ты позвонил так неожиданно, и я… — Ничего, — тут же перебил её супруг. — Я ведь не предупреждал тебя; это должен был быть сюрприз… — Робин кивнул на огромный букет кроваво-алых роз, пестреющих в вазе неподалёку. Реджина даже не посмотрела в сторону цветов. — Что ж, в любом случае я рад, что ты не скучала без меня, — мягко улыбнулся он, быстро пройдясь ладонью по её щеке. Реджина, вопреки всему происходящему, смутилась — теперь ей было неуютно, ведь Робин, сам того не ведая, больше не имел права касаться её в столь интимном жесте. — И всё же, с кем ты была… Эм… Кажется, ты сказала, что в баре? Миллс откашлялась, едва вспомнив события двух последних часов. Её заводные танцы с пьяной Эммой, раскованную близость между ними… Всё оказалось сложнее, чем она себе представляла, и ей приходилось изо всех сил сдерживаться, чтобы не покраснеть. — С подругой, — без уточнений опрокинула она. Робин, казалось, немало удивился. — Не знал, что у тебя есть подруги, — фыркнул он, а затем, увидев настороженный взгляд жены, добавил: — Не пойми меня неправильно, но за всё время, что мы женаты, ты ни разу не знакомила меня с какой-нибудь своей подругой. Уж скорее я привык, что вместо них ты предпочитаешь дружить с мужчинами. Реджина слабо улыбнулась. — Как поездка? — спросила она, в прочем, без особого интереса. Скорее, это был хитрый ход, тактическое отступление — пока Робин с горящими глазами рассказывал о своей работе, она выиграла ещё немного времени для того, чтобы собраться с мыслями. Локсли говорил долго; слишком долго даже для него. Вскакивал с дивана и мерил шагами комнату, затем вновь плюхался рядом и без конца сжимал её ладонь обеими руками. Реджина пространственно улыбалась, как идиотка, пропуская его слова мимо ушей. Между тем внутри неё, подобно снежному кому, рос страх. Кажется, она лишь сейчас поняла то, о чём её пытался предостеречь Голд, когда она раскрыла ему свои планы. И он, к сожалению, как всегда оказался прав. Это было тяжело, совсем не так, как она себе представляла. Не то, чтобы она боялась расторгнуть их брак — подобная жизнь давно осточертела, но это было… Жутко. Да, кажется, это именно то слово, которое могло бы в полной мере охарактеризовать её позицию на данный момент времени. Ей было жутко, что вот сейчас, когда она расскажет ему обо всём, они больше никогда не смогут сосуществовать вместе, как раньше. Она в одно мгновение потеряет десять лет жизни, десять лет усилий построить эти отношения… Она потеряет всё. Рискнёт ради того, чтобы начать новую, намного более интересную жизнь. Но стоит ли оно всего этого?.. Перед глазами тут же встал хрупкий профиль её ангела. Белокурые локоны, сияющие голубизной глаза, тонкие губы, узкие плечи… Её трепетность и нежность, ласка и невинность, твердость характера и убеждений, осторожное касание её руки… Да, это того стоило. Всё, что угодно стоило её одной. Её Эммы. — …и я приехал, как только смог, — Робин сжал её ладонь чуть крепче, чем нужно, и Реджина, вырвавшись из пучины тяжких размышлений, сфокусировала взгляд на его переносице. — Прости, что так долго, дорогая. Но теперь, когда ты обо всём знаешь, тебе легче, — широко улыбнулся он. — Мы будем вместе, слышишь? И у нас с тобой всё будет именно так, как мы всегда мечтали, — Миллс слегка улыбнулась, пытаясь уловить нить разговора, но данное не представлялось возможным — Локсли был в ударе, с каждой фразой придвигаясь всё ближе и пытаясь приобнять её. — Мы уедем, будем жить, как в Раю… Только представь: солнце, океан, песок… Каждый день видя эту красоту я жалел о том, что ты не видишь всего этого, дорогая. Тебе понравится, я обещаю, и ты будешь мной гордиться: твой муж через полгода станет одним из самых успешных бизнесменов побережья… — Прости? — Реджина вырвалась, отклоняясь от его губ, почти коснувшихся её щеки. — Ты сказал, что мы… Уедем? — это слово застряло у неё в горле. — Да, — кивнул мужчина, а затем мягко рассмеялся: — Ты опять не слушала меня, верно? Чёрт, я невероятно скучал по твоей рассеянности! Да, мы уезжаем, Реджина. Я уже подписал контракт партнёра Джейкоба, и теперь являюсь совладельцем фирмы. Я задержался почти на месяц, потому что готовил для тебя ещё один сюрприз: в Таллахасси нас уже ждёт огромная квартира в центре города и куча твоих любимых бутиков. Он улыбался. Улыбался так, что если бы Мадам попыталась повторить его улыбку, у неё свело бы челюсти. Он был рад, так рад, что буквально светился от гордости, словно петух, попавший в курятник. А она сидела рядом и неверяще смотрела на него, не видя. Она просто не понимала, как могло произойти то, что происходило сейчас. Она не могла сказать, что не ожидала этого, потому что это было бы ложью. Робина не было почти три месяца — если бы у него не сложилось с новой должностью, он вернулся бы обратно через пару недель. Но почему, почему её так это задело?.. Потому что он рассуждал о жизни, о которой якобы мечтали они оба?.. Но ведь он всегда был таким, всегда думал за них обоих, потому что Реджина была пассивной во всём, что касалось интересов их семьи. Она научилась подстраиваться под него, научилась молчать, когда жутко хотелось высказаться и поспорить… Она вымуштровала себя, приучила быть покорной и отчуждённой. Это было для неё сродни смене ролей; также, как то, что у неё было альтер-эго Королевы Мадам… И вот теперь, спустя десять лет её притворства домашней кошечкой, она, наконец, скинула напускную оболочку, являя миру истину — кровожадную тигрицу, коей она была в душе. — Что ж, — спокойно начала она, — прими мои поздравления. Я очень рада за тебя, правда, — Робин снова было потянулся к её губам, но она ловко увернулась. — Но тебе нужно знать: я никуда не поеду с тобой, Робин. Он, казалось, не услышал её слов. Улыбался, как дурак, и не сводил с неё восхищённого взгляда — это вернуло её в то время, когда они едва поженились, тогда он постоянно смотрел на неё именно так. Когда же до него, наконец, дошло, на его лице отразилась целая гамма чувств. — Что? — растерянно выдохнул он. — Я… Реджина, я не понимаю… — Здесь нечего понимать, Робин, — мягко и осторожно, так, будто ходила по тонкому льду, ответила она. — Я не поеду с тобой. Я останусь здесь. Он молчал некоторое время. Рассматривал её так пристально, что Реджине стало ещё более неуютно, чем было до этого: казалось, Робин смог разглядеть некоторые изменения в ней. — Но ведь… Но мы ведь хотели так жить, Реджина. Мы мечтали об этом… — Не мы, — снова перебила она, стараясь, чтобы её голос был настолько мягким, насколько это было возможно — она не хотела его провоцировать. Её муж обладал весьма непростым характером, и весь этот разговор с ним был подобен тому, как если бы она ходила по лезвию ножа. Он мог взорваться в любую секунду, словно часовая бомба. — Ты всегда мечтал об этом. Не я. — И?.. — потерянно выдохнул он. — Ты хочешь сказать, что останешься здесь?.. — Реджина медленно кивнула. — Постой, подожди… — Локсли растерянно провёл ладонью по лбу. — Если ты беспокоишься насчёт мамы, не волнуйся; мы можем забрать её с собой. Я понимаю, она уже в том возрасте, когда ты должна заботиться о ней… — Дело не в Коре, — Миллс болезненно сморщилась при упоминании своей матери. — Она волнует меня в последнюю очередь. Дело в том, что я родилась здесь, Робин, понимаешь? Я живу в этом городе с рождения, я не хочу ничего менять… Здесь мои друзья, мой дом, моя работа… — О, прошу! — воскликнул он, и Реджина вздрогнула от его окрика. — Только не начинай снова! Я слышать больше не могу о твоей работе, она у меня уже в печёнках!.. Он вскочил, выбежал в холл, громко саданув дверью об косяк. Реджина, медленно выдохнув, сжала ладонями колени — это был первый раунд. Между тем время подбиралось к двум часам ночи; это значило, что ей было необходимо вернуться к Эмме в ближайшие полтора часа. Времени оставалось не так много, а Робин уже вышел из себя, и ждать, пока он успокоиться, было некогда. Реджина провела в одиночестве почти полчаса. В квартире было тихо, и то, что Робин не крушил мебель, было хорошим знаком. Понимая, что больше времени ждать его нет, она встала, быстрым движением оправив юбку. На цыпочках прошла по холлу, заглянула в ванную, на кухню… Он оказался в спальне. В их спальне. Сидел на краю кровати спиной к ней и смотрел в одну точку. — Робин, — тихо позвала Редж. — Нам надо поговорить. — Не сейчас, — прорычал он в ответ, и брюнетка задрожала — мужчина был зол, очень зол. А потом это произошло. Робин вскочил, быстро обогнул кровать, в полумраке приблизившись к ней вплотную. Положил ладонь на её затылок и в неистовстве впился губами в её губы, удерживая, чтобы она не смогла вырваться. В это же мгновение ей стало дурно, она сжала зубы, не позволяя ему получить полноценный поцелуй, и упёрлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть от себя. Тщетно — её муж по сравнению с ней был скалой, и сдвинуть его с места было невозможно. И всё же она не теряла надежды: на последнем издыхании отталкивала его от себя, и, наконец, он оторвался от её губ. Силой прижимая её тело к своей груди, упёрся лбом в её лоб, вглядываясь в глаза. Реджина тяжело дышала, пытаясь вырваться. — Ну скажи… — прошептал он, наматывая на кулак её волосы. — Скажи, что снова не так?.. Я же… Я же всё, всё для тебя, слышишь?.. Я же сделал всё правильно, я заработал кучу денег, чтобы купить эту квартиру… Я из кожи вон вылез, чтобы понравиться там всем, чтобы они дали мне эту работу… И всё же, всё ради тебя… Чтобы ты была со мной, чтобы ты могла мной гордиться, чтобы ты ни в чём не нуждалась… Она тяжело дышала, почти хрипела, и его слова отдавались в ней тоскующей болью. Ей было тяжело, жутко тяжело расставаться, ведь она прожила с ним больше десяти лет, и это многое значило, многое решало. И сейчас, когда она пыталась порвать эти отношения, он ей совсем не помогал. — И чего ты хочешь от меня?.. — проскулила она, едва сдерживая горькие слёзы. Это был риторический вопрос, но ведь она не могла ему сказать, что никогда его не любила. Это было слишком жестоко даже для Мадам. — Ты хочешь, чтобы я сидела в четырёх стенах, дожидаясь тебя по вечерам с работы?.. Хочешь, чтобы я тратила твои деньги на всякую ерунду и сопровождала тебя на светских вечеринках?.. — её голос сорвался, являя темноте комнаты её ярость вперемешку с горечью. — Я не смогу так, Робин, не смогу!.. Я потомственная дрессировщица, я привыкла вкалывать до седьмого пота на манеже!.. Я не смогу выжить там, в этом городе, без своей любимой работы!.. — из её глаз покатились слёзы, и её хриплые выкрики приобрели силу, истеричный окрас. — Я не смогу сделать так, чтобы ты был счастлив! Я никогда не была способна на подобное! Пойми это, наконец, и отпусти меня! Она, кажется, в запале оцарапала его грудь сквозь тонкую рубашку, потому что Локсли зашипел, выпуская её из своих объятий. Брюнетка пошатнулась, отступая к дверному проёму, плача, хватаясь за косяк, чтобы устоять на ногах от стресса. Кажется, он, наконец, услышал то, о чём она не могла сказать ему всё это время. Его догадки о том, что его жена никогда не принадлежала ему на сто процентов, были обнародованы, произнесены, и теперь Реджина не знала, что он будет делать. Единственное, чего ей хотелось, так это уйти, сбежать — скорее и подальше. — Я так и думал, — как-то совсем безжизненно прошептал он после долгого молчания, когда Миллс почти успокоилась. — Всё это… Они всегда были для тебя важнее, чем я. Вся эта твоя стая, свора животных. Даже сейчас, когда мы говорим о нас, ты думаешь только об этих выродках, ты думаешь только о том, как бы сделать их жизнь лучше. А что насчёт меня?.. — Реджина не ответила. Она молча пятилась к двери, осторожно ступая шпильками по паркету. Она мечтала, чтобы он не заметил её позорного бегства, мечтала, чтобы он позволил ей уйти. — Вы все, слышишь, вы все такие! — вдруг заорал он, и Миллс оступилась от неожиданности, чуть не упав. — Грёбаные циркачи… — едва слышно прохрипел он. Но она услышала. И, возможно, это стало тем единственным, что позволило случиться всему этому ужасу. Она просто не смогла промолчать, когда её задели за живое. Позже она много думала об этом, даже слишком много. Что позволило всему этому случиться? Что именно пошло в её жизни не так, что ей пришлось всё это пережить? То, что она, повинуясь требованию Эммы, вообще решилась на этот разговор? Или же то, что она не сдержалась ещё тогда, на премьере Свон, и позволила себе поцеловать её? Нет, скорее всего, это случилось ещё тогда, когда они впервые увидели друг друга. Это было на отвальной Роберта по случаю своей свадьбы, и ей не стоило тогда оставаться, не стоило даже узнавать имени Эммы… Однако, из всего этого, что пронеслось в её воспоминаниях за долю секунды, правдой было лишь одно. Это случилось утром, двадцать пятого августа. Она сидела на мягком кресле в почти пустом зрительном зале, по привычке элегантно скрестив ноги в лодыжках. И это был тот самый момент, отправная точка обратного отсчёта — с той самой секунды, как она услышала о том, что Бель беременна, её жизнь полетела в тартарары. Всё оказалось до тошноты взаимосвязано и началось именно тогда, именно в тот момент. Если бы Френч не залетела от Голда, она бы продолжила свою карьеру в паре с Джонсом, и простая студентка Эмма Свон ни за что не получила бы место в «золотой» труппе Цирка братьев Ринглинг. Роберт бы придумал тысячи отговорок, чтобы не взять её на работу, в конце концов, он оплатил бы для неё курсы циркового мастерства, что дважды в месяц проводил Сидни. И тогда у студентки Оливера не было бы ни единого шанса: «золотая» труппа не резиновая, если свободного места нет, то нет и разговора. Но всё сложилось иначе. Потому что Бель забеременела. Именно этот факт стал для неё счастливым поворотом судьбы и одновременно с этим под корень разрушил жизнь Мадам. — Нет слова «циркач», — в темноте подала голос Реджина. Её связки вдруг окрепли, когда она встала на защиту своей профессии, своего таланта и таланта её отца, своего мастерства и сущности. — Есть слово «цирковой артист». То, что сказал ты — оскорбление, и я не думаю, что мы, талантливые цирковые артисты, должны слушать нечто подобное от таких посредственностей, как ты. Она гордо вздёрнула подбородок, в темноте обжигая его разъярённым взглядом Королевы Мадам. Её голос был металлическим, страшным, и любой другой человек, бросивший ей в лицо подобное, давно бы уже ползал на коленях с извинениями. Но только не Робин. Только не он, человек, проживший с ней десять лет и знающий о ней такое, о чём не должен был знать. Он глухо зарычал, пнув ногой прикроватную тумбочку — графин с водой упал на пол, разбившись на крупные осколки под его ногами. Реджина испугалась его ярости, его неиссякаемой злости, рванула в холл, но было уже поздно — он нагнал её одним крупным рывком, просто развернул за плечи и закинул к себе на плечо, словно она была невесома. Широкими шагами преодолев расстояние до кровати, швырнул её на шёлковое покрывало, тут же накрывая своим телом сверху. Она кричала и вырывалась. Визжала так, что в голове эхом отдавался собственный голос. Лупила его по лопаткам кулаками, неистово царапала ногтями его лицо, шею, плечи, грудь… Всё это было ненужно и бесполезно. Он будто превратился в дикого мустанга, древнего человека, следующего лишь своим инстинктам. Рычал, как зверь, и шумно дышал, заламывая ей руки. Между сериями её криков боли и его рычанием слышался звук рвущейся ткани. Вот он рванул на её груди шёлковую блузку — пуговицы с глухим стуком раскатились по дорогому паркету; чуть больше усилия и дребезжащий звук — вырвал молнию на юбке под корень. Скулящий треск нейлона — её чулки, громкий шлепок по бедру за то, что попыталась укусить его губу — она взвыла от боли. Это не было сравнимо ни с чем. И это, несомненно, было самое ужасное и страшное, что когда-либо происходило в её жизни. Она забыла обо всём, чувствуя, как сердце сдавливают в тисках когти неистового ужаса. Она позабыла о существовании Эммы, о том, что любит и любима; даже о том, что может дышать. Ей просто было настолько страшно от того, что он собирался сделать, что слёзы текли необузданным потоком. — Пожалуйста… — прошептала она сипящим вздохом, когда сил кричать больше не осталось, а голос охрип. — Не надо… Я прошу тебя, перестань… Но он, будто приободрившись тем, что она всё чувствует, стал ещё более агрессивным. Резко раздвинул её ноги и вошёл так, что она разломалась надвое, захрипела, пытаясь вновь его оцарапать, но он держал её руки… Это продолжалось так долго, что она забыла обо всём, что было до этого. Она, кажется, проваливалась куда-то, лишь потом сообразив, что пару раз теряла сознание от шока. Она отключалась, когда он вновь входил в неё слишком грубо, нарочно причиняя боль, и возвращалась от такого же толчка. Она не имела ни малейшего понятия, сколько прошло времени, но вскоре единственным её желанием было то, чтобы он вытащил из неё эту штуку, чем бы она ни была. Две тысячи пятьсот сорок три… Две тысячи пятьсот сорок четыре… Две тысячи пятьсот сорок пять… Две тысячи пятьсот сорок шесть… За полосой сознания прокрался слабый мужской стон, но она услышала его сквозь мутную пелену. На потолке с резной лепниной был не совсем симметричный рисунок. Цветок, что был слева от балки, не имел ещё одного лепестка. Две тысячи пятьсот пятьдесят два… Две тысячи пятьсот пятьдесят три… Её подкинуло на пружинах матраса, но она этого даже не заметила. Под уголком наличника лепнины отклеилась обоина. Уголок дорогого винила торчал не больше, чем на пару сантиметров, но за то время, что она его разглядывала, она была уверена — обоина отклеилась. Две тысячи пятьсот пятьдесят девять… Две тысячи пятьсот шестьдесят… Она стала считать про себя, боясь снова отключиться. Это не помогало, она всё равно вырубилась ещё пару раз, но, приходя в себя, возобновляла счёт. Стало легче дышать. Грудь больше не сдавливало, но она не чувствовала своего тела. Как будто от неё осталась только голова и ничего больше. Слева раздался громкий храп, когда она, терпя немыслимую боль, обернулась. Перед глазами маячил затылок спящего Робина, изредка теряющий очертания. Её мутило, она не видела и половины из того, что её окружало. Сесть удалось с четвёртой попытки. Стараясь не смотреть на своё тело, превратившееся в кровавое месиво, она безучастно осмотрела их спальню в утреннем свете — солнце било прямо в глаза. Ничего не изменилось. Те же украшения на столике трюмо, тот же дорогой галстук её мужа, небрежно висящий на спинке стула… Вот только на полу лужа воды и осколки графина. Это был викторианский хрусталь, кажется, но теперь это уже было неважно. Ей показалось, что она преодолевала расстояние до порога квартиры полчаса. Между ног мерзко хлюпало, и липкая жидкость, капающая с неё, сопровождала памятью пережитого каждый шаг. Колени не соединялись, каждая косточка её организма болела и саднила, но это было ничто в сравнении с тем, что происходило у неё внутри. Проходя мимо зеркала в холле, на секунду остановилась, приподняв бровь: да уж, выглядит шикарно. Лоскуты юбки на поясе, порванная лямка бюстгальтера, разбитая губа и синяк на половину бедра. Тушь, размазанная вокруг глаз и драные чулки. Осторожно протянув руку, стянула с вешалки длинное пальто; накинула на плечи, затянула пояс. На столешнице нашлись дорогие солнечные очки из последней модной коллекции. Пригодится, всё-таки солнечно, апрель на улице. Она перешагнула порог этого дома даже не обернувшись. Уходя, взяла с собой лишь самое необходимое — только унижение и то, что осталось от её гордости.