20 метров над уровнем неба

Мы стояли с моим мужем в кафе и пили кофе. Муж был молод и красив, и я его любила. На мне было старое пальто, которое портило мне жизнь. Я мучилась комплексом неполноценности и ненавидела это пальто, которое не грело, а только уродовало меня. Кафе было дешевым, а кофе невкусным. И я мечтала, что когда-нибудь мы будем пить хороший кофе в красивом ресторане, и я буду модно одета. А муж смотрел на меня сияющими глазами, он меня любил и не знал, о чем я печалюсь… Он умер молодым, а я осталась. И в моей жизни было потом много разных кафе и кофе, и много модных пальто. А его не было. Я очень часто вспоминаю этот эпизод, когда у меня все было, а я об этом не знала… © Е. Рог «О светлячках и хьюмидорах»

Перед её глазами, словно искры, вспыхивали воспоминания. Теперь, по прошествии почти недели, это даже не было странным: она успела привыкнуть к кошмарам, преследующим её не только во сне, но и наяву. Тяжёлое тело между её ног, рычащее мужское дыхание, звук удара… Синяк на бедре почти сошёл, кстати. Жаль, что воспоминания нельзя было свести дорогой мазью также легко. Реджина мотнула подбородком, изо всех сил стараясь не поддаваться своим видениям. Спасаясь от транса, провела кончиками пальцев по штукатурке в коридоре кулис — под ногтями остались крошки извёстки. Отлично. Всё это, вокруг неё, настоящее. Она идёт по коридорам цирка в гримёрку, чтобы переодеться после тяжёлого трудового дня и дождаться свою девушку. Эмма который день безвылазно торчит в зале с Дэвидом, выстраивая новый номер — она освободится чуть позже. Они сядут в машину, поедут в общежитие. Может быть, по дороге заедут в итальянский ресторанчик на углу и возьмут пасту на вынос… В её гримёрке темно, и Мадам, лелея мысли о тихом вечере, щёлкнула выключателем. Лампочка вспыхнула светом, и небольшое по размеру помещение открылось перед ней, будто на ладони. В это же мгновение она, рвано всхлипнув от ужаса, оступилась. Больно ударилась бедром об дверной косяк, и пальцы на руках свело в судороге. Реджина Миллс, непобедимая Мадам, дрожала в страхе посреди своей гримёрки — её ночной кошмар продолжался, и ей было так страшно, что хотелось выть. Брюнетка, порами ощущая опасность, крепко зажмурилась. Упрямо отвергая мысль, что ей необходима помощь психотерапевта, ущипнула саму себя за предплечье — она не сумасшедшая, у неё нет галлюцинаций. Но, вопреки её ожиданиям, когда она распахнула глаза, картинка не изменилась. Ей действительно не нужна была помощь специалиста, потому что происходящее было реальностью, а не иллюзией, как ей показалось сначала. Робин встал со стула перед зеркалом, и засунул руки в карманы брюк. Реджина, не смея даже вздохнуть, прожгла предмет мебели ненавистным взглядом: она была уверена, что больше никогда в жизни не сможет спокойно сидеть на этом стуле. — Привет, — осторожно улыбнулся Локсли, и Миллс скривилась от его заискивающей улыбки, будто у неё свело зубы. — Как ты, чёрт возьми, здесь оказался?!.. — ошарашено прохрипела она срывающимся полушёпотом. — Роберт был весьма великодушен, — вяло ухмыльнулся мужчина. Затем, будто вспомнив, зачем он пришёл, его взгляд стал умоляющим, просящим. — Нам нужно поговорить, Реджина… — Нет! — резко перебила она, и её голос разнёсся по комнате почти криком. — Не смей даже приближаться ко мне! — взвизгнула она, судорожно соображая, куда ей спрятаться. Это, стоит сказать, было удивительно: Мадам Миллс никогда не прячется. Как быстро всё изменилось!.. — Послушай, я понимаю… — Ты ни черта не понимаешь! — огрызнулась она, вновь его перебив. — Убирайся! — прошипела Реджина, едва сдерживая подступающую истерику. Паника накрыла с головой: ей одновременно хотелось разодрать его лицо в кровь и сбежать от него как можно дальше, но она не могла определиться с тем, чего ей хочется больше. — Пошёл вон отсюда, слышишь?! Робин вздохнул, и Реджина лишь сейчас с каким-то маниакальным интересом заметила, что он выглядел подавленным. Больные глаза, сочувствующие взгляды, нервозность… Это подарило ей надежду, что он не собирался на неё нападать снова. По крайней мере, сейчас. — Я всё понимаю, мне нет оправдания, — тихо заговорил он, и Реджина почти поддалась идее заткнуть уши руками, словно ребёнок. — Единственное, чего я хочу, Реджина, так это поговорить, — его взгляд был беззащитным, и Миллс опешила: за десять лет совместной жизни он смотрел на неё этим взглядом крайне редко. Настолько, что она и не помнила, когда такое случалось в последний раз. — Нам не о чём разговаривать, — сухо отбрила она. — Ты считаешь? — удивлённо спросил он. — Как минимум, нам стоит обсудить раздел имущества. Брюнетка, не веря, что это действительно происходит, вскинула на него горящий взгляд. Что?.. Он это сейчас серьёзно?.. То есть, он… Он… Он действительно решил её, наконец, отпустить?.. Она не верила своей удаче. Хотя, честно говоря, она уже ничему не верила. — Это необязательно, — слегка дёрнула она плечом, борясь с сухостью во рту. — Мне ничего от тебя не нужно, и, я думаю, квартира останется тебе. Робин тут же решительно замотал головой: — Это неправильно, — спокойно заключил он. — Ты вложила в эту квартиру столько же, если не больше. Я хотел бы оставить её тебе. — Мне ничего от тебя не нужно, — словно заученную фразу, повторила она, опустив взгляд в пол. У неё не было совершенно никаких сил смотреть на его лицо снова. Локсли замолчал, будто не знал, как к ней подступиться. Эта пытка продолжалась несколько минут: ровно столько, чтобы Реджина успела покрыться пятнами от напряжения. — Послушай… — он попытался сделать к ней шаг, но Мадам дёрнулась всем телом в попытке сбежать, и он остановился на середине комнаты. Его лицо представляло собой гремучую смесь жалости, сострадания, вины — Реджина с удивлением осознала, что впервые видела его в подобном состоянии. — Я всё понял и осознал. Сегодня утром мне звонил твой адвокат, и… — он глубоко вздохнул, подбирая слова. — Я ни на что не претендую, Реджина. Я подпишу любые бумаги. Я сделаю всё, что ты захочешь, мы… Мы разведёмся, — он судорожно сглотнул, как будто это слово доставило ему непереносимую боль. — Единственное, чего я прошу от тебя, Реджина… Единственное… — его голос сорвался, он был бледен, будто Реджина приговорила его к смертной казни. — Давай поговорим… Нам необходимо поговорить… Сердце больно стучало о рёбра, и она не могла вымолвить и слова. Она чувствовала себя мерзко, её подташнивало от ужаса, и она не понимала, как она может хотя бы дышать в присутствии этого человека. Не после того, что он сделал с ней. — Хорошо, — хрипло кивнула она, до конца не понимая, почему безропотно соглашается на его уговоры. Может, потому что ей осточертело видеть его перекошенное от гнева лицо в своих снах? Или, может, потому что он всё ещё не был для неё чужим человеком? То, что он сотворил с ней, уголовно наказуемо, но ведь они прожили десять лет под одной крышей. И он уже согласился на развод. Он согласился её отпустить и… Может же она просто выслушать его, правда?.. — Не здесь, — мотнул головой Робин, и выражение его лица стало ещё более скорбным. — Прошу тебя, только не здесь. Давай отъедем недалеко, здесь есть неплохое место… — Реджина воззрилась на него в немом шоке. — Обещаю, я не займу много твоего времени… Она была слишком увлечена своим внутренним монологом о «за» и «против», потому вяло кивнула. Она до сих пор не понимала, почему вообще соглашается иметь с ним хоть какие-то дела, но… Возможно, этот разговор и не был такой уж глупой идеей: если она хотела избежать долгого и мучительного бракоразводного процесса, в котором их совместно нажитое имущество будут досконально делить и пересчитывать многие месяцы, ей стоило поговорить с ним. Просто чтобы сразу решить между собой все проблемы — это было умно. Она ведь не хотела, чтобы репортёры копались в грязном белье их несостоявшегося брака. — Выйди, пожалуйста, я переоденусь, — незаинтересованно махнула она в сторону двери. Он кивнул, торопливо пробираясь к выходу, и она невероятным усилием воли заставила себя не отшатнуться, когда он прошёл в метре от неё. — И я поеду на своей машине. — Как скажешь, — кивнул он, без слов понимая, что этим заявлением она оставила себе ходы для отступления. Вопреки её ожиданиям, он не вышел на парковку, а дожидался её появления в коридоре рядом с гримёркой. Как только Реджина оказалась снаружи, кивком пропустил её вперёд, и они неспешно пошли по кулисам в метре друг от друга. Он шумно дышал ей в спину, и по позвоночнику бегали мурашки. Миллс не понимала, за каким чёртом она вообще делала всё это… Впереди замаячила белокурая макушка. Реджина оступилась от неожиданности, неловко взмахнув руками, и Локсли подхватил её за локоть, уберегая от падения. В том месте, где его пальцы коснулись её оголённой кожи, будто произошёл ядерный взрыв: она отшатнулась от него, и он тут же убрал руку, извиняюще пожимая плечами. А впереди них, чуть дальше по коридору, Эмма разговаривала с Дэвидом. К тому моменту, как Реджина продолжила движение, Бланшар успел смыться, и теперь Эмма неторопливо шагала ей навстречу. Брюнетка дрожала, и по спине вдруг захлестал ледяной пот: голубые глаза Свон сверкали пламенной яростью. Эмма сверлила взглядом Робина, буквально выжигала в нём дырку, и Реджина даже не представляла, как ей оправдаться. Однако, что было ещё страшнее, так это то, что Эмма могла остановиться и устроить ей скандал прямо здесь и сейчас, на этом самом месте. Миллс задрожала в ужасе. В данную секунду её жизни она буквально оказалась между двух огней: за её спиной шёл Робин, а ей навстречу Эмма. У неё даже не хватило сил на то, чтобы подивиться иронии судьбы: из всех рабочих цирка ей повезло столкнуться именно с Эммой, в то время как её всё ещё муж вёл её в ресторан. Её жизнь, вся её чёртова жизнь, в которой за тридцать шесть с небольшим лет ещё ни разу всё не случалось как надо, сейчас висела на волоске. Если Локсли узнает о существовании Эммы… Боже, нет. Реджина даже боялась подумать о том, что случится, не то, что произнести вслух. Они поравнялись меньше, чем через десяток секунд, и в просторном коридоре резко стало нечем дышать. Реджина отчаянно молила всех богов, чтобы её девочка держала язык за зубами, но блондинка даже не удостоила её взглядом: она во все глаза пялилась на Локсли. — Эмма, — тихо позвала Миллс, даже не надеясь на удачу. — Мадам, — не глядя на неё, слегка кивнула подбородком Свон. Она едва повела плечами, на своей обычной скорости обходя и её, и Робина. Не обернулась вслед и не сделала ничего такого, что имела право сделать. Она даже не обратилась к ней по имени, и её вдруг ставшее непривычным «мадам» остро резануло слух. Реджина провела кончиками пальцев по белоснежной скатерти. Она сидела за центральным столиком дорогого ресторана, и сомелье уже принёс её любимое вино, но дорогой напиток в её бокале остался нетронутым: она ничего не заказывала и ничего не пила, будто это была отрава. Робин сидел напротив, и, хмурясь, заламывал руки. Миллс была рада, что до места назначения доехала на собственной машине. Это действительно дало ей преимущество: она успела успокоиться, пока находилась за пределами досягаемости Локсли. В то же время к ней будто пришло лихое осознание своего нового положения: ловушка брака, из которой она не могла освободиться многие годы, постепенно рассасывалась, и новое ощущение захлёстывало с головой. Мадам оценивала каждый взгляд мужчины, каждый его жест; ждала его нападения, хотя в полном народу ресторане этого всё равно не случилось бы. — Я хотел бы извиниться… — наконец, выдавил из себя Робин, и, дёрнув на шее галстук, оголил немного шеи. Реджина против воли заметила на его коже заживающий след от своих ногтей, который он до этого удачно прикрывал воротом рубашки. Брюнетка, окончательно расслабившись в его присутствии, вдруг с неожиданным пониманием выяснила: человек, сидящий напротив неё, был никем. Возможно, ей так казалось именно по тому, как он себя вёл: заискивающе, виновато, стыдливо. Она этого не заслуживала. Только не с ним. В прочем, предприимчивость её мужа работала на полную: он, как и любой мужчина, не стал искать с ней встреч сразу после произошедшего акта насилия. Выждал, пока она немного отойдёт, а потом явился в её гримёрку — обманом проник на её территорию исподтишка. — Мне не нужны твои извинения, — стальным голосом, лишённым всяких эмоций, оборвала она. — Мне ничего от тебя не нужно, — она повторяла эти слова, словно мантру, на протяжении всего их диалога. — Ты не понимаешь, — начал Робин, зарывшись пальцами в свои волосы. — Почему же? — изогнула бровь Реджина, вновь его перебив. — Понимаю. Ты хочешь извиниться, чтобы не чувствовать себя таким куском дерьма, каким ты на самом деле являешься. Это очевидно, но проблема в том, что мне не нужны твои извинения, Робин. Они нужны тебе, — нахмурилась она, едва сдерживаясь. Однако, женская обида, рвущая внутренности в клочья, не позволила ей остановиться на достигнутом: — Я никогда тебя не прощу, слышишь? — зашипела она, и её рвано поднимающаяся грудная клетка почти порвала шёлк блузки. — Никогда, даже если захочу. И тебе придётся жить с этим, если ты сможешь, конечно, — ядовито закончила она. На Локсли было жалко смотреть. В прямом смысле, он был похож на котёнка с перебитой лапкой, и Миллс вполне могла бы его пожалеть, если бы он не был так ей омерзителен. — Я не знаю, что со мной произошло той ночью, — еле выдавил он, и на секунду Реджине показалось, что он сейчас расплачется. — Я вышел из себя, Реджина, я не хотел сделать тебе больно… — Но сделал, — вновь отчеканила она. Ничего удивительного: в качестве своей сладостной мести она не гнушалась бы даже добить его ногами прямо в этом ресторане. — Ты унизил меня, — она зажмурилась, словно бы самолично ударила себя по самому больному. — Ты растоптал меня. Такое не прощают. Сейчас, когда она наблюдала за ним, и их окружало несметное количество людей, она чувствовала себя увереннее. Не победившей, нет: трудно чувствовать себя победительницей после произошедшего. Она просто чувствовала себя увереннее, будто в ней, словно в фениксе, возрождалось пламя Королевы Мадам. Локсли был жалок, слишком жалок, и пока он с трудом пытался подобрать нужные слова, чтобы оправдаться перед ней, она осознала один волнующий факт: всё это не было фарсом. Всё, что произошло с ней неделю назад в их квартире, и то, что происходило с ней сейчас — всё это было на самом деле. Она задумчиво прикусила губу, вспоминая. Перед глазами замелькали кадры. Воспоминание ощущения грубых мужских рук на её теле принесли за собой рвотный рефлекс, и она с трудом сглотнула, сдерживая позывы уйти в дамскую комнату. Упорно заставляя себя вспомнить действительно всё, что происходило с ней в ту ночь, решила идти до конца. Её муж лежит сверху на ней, и каждое его движение приносит ей едва ли не смертельную боль. Её руки онемели, бедро горит от удара его ладони. Липкое семя течёт по её ногам, колени ломит, белый лексус останавливается в проулке кампуса и её рвёт на обочине. Широкий плинтус её квартиры, чёрное пальто и солнечные очки, отклеенная обоина. Да, точно, почему-то её мозг зацепился именно за это: в спальне отклеилась обоина. Приличный по размеру кусок винила, отошедший от стены. Реджина в замешательстве вспомнила, что забыла об этом тут же, как только Робин заснул, и она смогла встать с кровати. До этого, пока он ещё грубо входил в её тело, она не сводила с отклеенных обоев взгляда: она будто цеплялась за что-то, чего сама не понимала. Около пяти лет назад, когда они только въехали в эту квартиру в центре города, Реджина затеяла великий ремонт. Он длился больше полугода, и для Локсли это стало настоящей пыткой: Миллс буквально изводила его сутки напролёт. Реджина и сама не понимала, почему это так для неё важно: она с упорством олимпийского чемпиона ездила по городу в поисках самой лучшей мебели, самых лучших стройматериалов, самого лучшего паркета… На несколько месяцев это буквально стало её идеей фикс: она отчаянно хотела, чтобы в её квартире всё было идеально. Обои модного цвета томной розы, что рабочие поклеили в их спальне, были самыми лучшими. Она лично заплатила баснословные деньги за каждый рулон, и это окупилось с лихвой: дорогой винил был нежен на ощупь, словно бутон розы. А теперь, выходит, она зря потратила на это столько усилий, терпения и денег. Халатность производителя: не прошло и пяти лет, а обоина уже отклеилась. За те деньги, что она заплатила, скорее бы обвалилась стена, а обоина всё ещё должна была быть к ней приклеена. Внезапно поворот её мыслей угодил в очередное русло, и понимание ситуации, в которой она оказалась, принесло непереносимую головную боль. Реджина что есть силы сцепила зубы, пропуская мимо ушей бесконечные мольбы Локсли о прощении. Реджина Миллс. Её зовут Реджина Миллс. И та Реджина Миллс, которую она знала, та, что жила в ней всю её жизнь, никогда бы не оставила происходящего в подобном виде. Реджина Миллс постоянно мёрзла, потому пила обжигающе горячий чай, почти кипяток, в любое время года. Реджина Миллс была педантичной до мозга костей: она ненавидела беспорядок и грязь в доме. Реджина Миллс обожала, чтобы всё, что её окружало, было идеально до такой степени, до которой это было возможно: если бы она увидела, что обоина в её спальне отклеилась, она бы пришла в ярость. Она бы засудила магазин, в котором ей продали эти обои, так, что его владельцы пошли бы побираться по миру. А что произошло в итоге?.. В итоге она забыла об этом инциденте так, как будто его и не было. Её поведение, граничащее с поведением полоумной, вдруг встало перед её глазами иллюзорной стеной, и она увидела себя со стороны. Она вела себя, как неразумная девчонка, словно бы ей было пятнадцать. Пережив насилие, всеми силами запирала мучившую её боль и обиду внутри себя, раз за разом отвергая от себя попытки Эммы помочь ей, и молча переживала кошмары по ночам, исподтишка плача в подушку. Она жалела себя. Она была слабой. И её отец, наблюдая за ней с небес, наверное, трижды перевернулся в гробу. Реджина Миллс, сжав в ладони край своей юбки под столом, рвано вздохнула. Её тошнило. Тошнило так, что она готова была умереть заживо. Перед глазами всё вертелось в хаотичном беспорядке, ей казалось, что она отключается, и сознание покидает её. Кто она?.. Кто она теперь, если так безропотно позволила всему, что у неё было, выйти из-под контроля? Кто она такая, что позволила себе наорать на свою девушку за то, что та хотела поцеловать её на прощанье позавчера? Кто она такая, если ударила её по руке, не позволив коснуться своей талии вчера? Кто она такая, если впервые промолчала на её «я люблю тебя» сегодняшним утром? Кто она, чёрт подери, такая?!.. Женщина, сидящая со своим мужем за столиком в дорогом ресторане, была кем угодно, но не Реджиной Миллс. Эта женщина не любила белокурую девочку Эмму и эта женщина не хотела её общества. Эта женщина пряталась за маской ложной отчуждённости, эта женщина не позволяла себе разорвать порочный круг обид. Эта женщина лелеяла своё самомнение, жалела себя и своё тело. Эта женщина изменила Эмме Свон с другим мужчиной и не чувствовала и толики вины за свой поступок. Конечно, она ведь не была в этом виновата. Робин взял её силой, она не хотела этого, но… Но она поддалась. Она позволила своему мозгу отключиться, позволила своим мыслям отойти на задний план и спокойно ложилась в постель к Эмме после случившегося. Она изменила Эмме, действительно изменила ей, и теперь сидела в ресторане вместе с мужем, в то время как Свон ждала её в общежитии. И всё это было в порядке вещей, потому что Реджина — жертва. Так ли это было на самом деле? Жертва. Какое глупое слово. Можно окрестить себя кем угодно. И, если верить в это, под корень разрушить собственную судьбу, убеждая и себя, и остальных в том, кем ты являешься. Реджина согнулась пополам, едва её пронзило осознанием. Она будто вышла из комы, в которой находилась без малого неделю. Паника, стресс, преследующие её, словно верные друзья, отошли на второй план. — Реджина? Реджина! — взвыл Робин, увидев, как она упала на стол, соприкоснувшись с прохладной скатертью лбом. Мужчина подлетел к ней в мгновение ока, усаживая на стуле и тряся за плечи. — Воды! Срочно, воды! — заорал он, и официанты забегали вокруг них. Происходящее доносилось до её сознания, как сквозь толщу воды. В голове неумолимо билась мысль о том, что её муж, человек, придерживающий её за плечи сейчас, разрушил самое лучшее, что было в её жизни. Единственное, чем она дорожила больше всего на свете — её любовь к Эмме, их хрупкие отношения и доверие, которое теперь было разбито об пол, как фарфоровая чашка. — Я забираю себе машину и дом, оставшийся от бабушки, — хрипло проговорила она, отталкивая от себя стакан воды, который ей протягивал Локсли. — С остальным можешь делать что угодно, меня это не волнует, — рука прошлась по лбу, и на пальцах осталась влажная испарина. Брюнетка встала, и Робин, всё ещё поддерживая её за локоть, отшатнулся от её взгляда: ему показалось, что она готова его убить. Реджина вдруг в каком-то сумасшедшем бешенстве, вновь обретённой ярости, сократила расстояние между их лицами до пары сантиметров, почти прорычав ему в губы: — И я рассчитываю, что обо всём, что произошло той ночью, никто не узнает. Мы оба скажем адвокатам, что не сошлись характерами, что наш брак изжил себя — не важно, выбирай любую версию, — прошипела она. — И ещё, Робин: я не разговариваю с Корой с похорон отца, но это не значит, что мы никто друг другу. Я просто предупреждаю тебя: если она узнает, от тебя не останется и мокрого места. Так что поддерживать мою версию в твоих интересах. Она на ватных ногах преодолела расстояние от столика до двери. Буквально вылетела на парковку, с ходу прыгнув в лексус и заводя машину. Сердце в груди горело, буквально полыхало, и ей впервые в жизни было так жарко, что она включила кондиционер.