20 метров над уровнем неба

Не надо ничего придумывать: тебя нет — значит, ты меня не любишь. © Р. Валиуллин

Эмма резко обернулась, когда она на всех порах ворвалась в комнату общежития. Старая дверь с облупившейся голубой краской захлопнулась, громко ударившись об косяк, и Реджина осталась стоять на пороге, шумно втягивая носом воздух. Её сердце колотилось о рёбра, словно бешеное, ей было тяжело дышать от быстрого бега — она бежала все пять лестничных пролётов до нужного этажа на шпильках, достигнув финиша в рекордное время. Мадам Миллс согнулась, уперев ладони в колени, и хрипло задышала: бок покалывало, она задыхалась. Эмма встала с кровати, озабоченно сведя брови на переносице. Не сказав ни слова на внезапное появление объекта своей привязанности, прошла к раковине, налила в стакан воды. Также молча протянула его запыхавшейся брюнетке, и Реджина, послав ей благодарный взгляд, осушила его в три глотка. — За тобой кто-то гонится? — безэмоционально спросила блондинка, принимая из рук Миллс пустой стакан обратно. Реджина, всё ещё тяжело дыша, помотала головой, не в силах сказать и слова. Сердце всё ещё надрывалось в груди, и она распрямилась, обессилено привалившись спиной к косяку. Это было крайне глупо, но ей, если честно, было плевать. Она и сама не понимала, за каким чёртом неслась в комнату Эммы как угорелая. Ей просто отчаянно казалось, что её время уходит. Как будто если она хоть немного сбавит скорость, произойдёт нечто ужасное, как будто у неё самой осталось слишком мало времени. Но Эмма была в комнате, как и всегда по вечерам. Она сидела на кровати, очевидно, в ожидании её, Реджины. И ничего страшного не происходило. — Малыш… — позвала Миллс, отчаянно стараясь восстановить дыхание и не хрипеть. — Я и Робин… В цирке… — у неё не хватило воздуха, чтобы выпалить всю фразу целиком, а в голове была такая каша, что она не могла сформулировать мысли. — Это не то, что ты подумала… Эмма обернулась с другого конца комнаты, слегка пожав плечами: — А я ничего и не думала, — спокойно отозвалась она. — Всё в порядке, Реджина. Миллс вскинула голову, жадно следя взглядом за её передвижениями. Эмма выглядела спокойной, даже отчуждённой в какой-то мере. Открыла комод, выуживая наружу старые треники. Переступая с одной ноги на другую, натянула их на себя. Выправила белую майку, затем, схватив со стола резинку, затянула волосы в хвост на затылке. Движения её рук были плавными, мягкими, будто оточенными до мастерства. Свон не выглядела ни расстроенной, ни подавленной. Она не полыхала от гнева и не бесилась, хотя Реджина могла поклясться, что пару часов назад при встрече с Робином в её глазах сквозило желание задушить его прямо в коридоре цирка. — Ты… — Миллс дёрнула шифоновый шарф на груди, спасаясь от жара своего тела. Сердце билось ровно, но ей было тяжело дышать — кожа горела огнём. — Ты куда-то собираешься? Эмма снова обернулась на неё, и Реджине показалось, что она была удивлена, увидев её у двери. Как будто Мадам не стояла здесь всё это время и Свон даже не заметила, как она вошла в комнату. — Ну да, — фыркнула она. — Я помогаю Кармен с её проектом, — блондинка слегка склонила голову набок, едва прищурившись. — Вот уже третий день. Реджина непонимающе нахмурилась. Серьёзно?.. Это заявление было весьма неожиданным. — М-м, — кивнула она, изо всех сил стараясь не выглядеть слишком удивлённой. — Когда вернёшься? Эмма распахнула глаза. Едва заметно, но пытливому взору Миллс было очевидно, что Свон выглядела потрясённой. Как будто вопрос Реджины был настолько неожиданным, что выбил их обеих из колеи. — Думаю, что после полуночи, — голос Эммы сквозил осторожностью, словно она ступала по хрупкому льду. — Также, как и три дня до этого, Реджина. Миллс, казалось, на мгновение потеряла ориентацию в пространстве. Три дня до этого?.. Что она, чёрт возьми, несёт? Этот мир что, сошёл с ума, или она каким-то образом пропустила три дня своей жизни? Между тем мозг, словно в замедленной съёмке, подкинул ей осознание: три предыдущие ночи она засыпала одна. Эмма, видимо, приходила позже, и они обе просыпались на разных концах кровати. Реджина подавила в себе вздох отчаяния: ей это нравилось. Ей нравилось засыпать и просыпаться по отдельности с Эммой, ей нравилось, что в темноте кровати она была одинока, она была в безопасности вдали от Свон… Чёрт вас всех дери. Ей. Это. Нравилось. Эмма между тем натянула на ноги шерстяные носки. Слегка хрустя затёкшей шеей, преодолела расстояние до двери и остановилась в паре шагов от Реджины. Миллс, понимая, что спиной перекрывает выход, сделала шаг в сторону. Когда Эмма почти коснулась дверной ручки, чтобы выйти в коридор, она выпалила: — Не задерживайся слишком долго, ладно? — Свон между делом кивнула, толкая дверь. Реджина нахмурилась, не уверенная, что её вообще услышали. — Ты ничего не забыла? — выгнула бровь она. Эмма повернулась, встречаясь с ней взглядом. В голубых глазах отражалось удивление и некоторое замешательство — Свон не понимала, чего от неё требуют. Реджина едва заметно улыбнулась, касаясь кончиками пальцев своих губ. Затем, показывая, слегка приподняла подбородок, подставляя губы для поцелуя. Реакция Эммы была незабываемой. Реджина, в общем-то, не рассчитывала на что-то большее, чем обыкновенный прощальный чмок, но вот Свон выглядела, как олень в свете фар. Голубые глаза распахнулись, на дне плескался почти страх. Миллс нахмурилась, не понимая, в то время как Эмма хватала пересохшими губами воздух. — Я не буду этого делать, — буквально одними губами прошелестела блондинка, не сводя потрясённого взгляда с Мадам. — Прости? — выгнула бровь Миллс. У неё даже не хватило сил на то, чтобы выразить своё удивление в доступной форме. — Ты не будешь делать… Что? — Не буду целовать тебя, — мотнула головой Эмма. Она нахмурилась, и весь её вид являл собой грозовую тучу. Реджина, казалось, онемела от шока. Идеальная чернильная бровь выгнулась, спелые губы распахнулись в недоумении. — И… — выдохнула она, едва сдерживая порыв всплеснуть руками. — Что, совсем никогда? Теперь Свон выглядела озадаченной. Она сложила руки на груди, выгнув спину, и окинула Реджину с ног до головы таким взглядом, будто видела её впервые. — Это от тебя зависит, как я понимаю, — спокойно изрекла она. Реджина зажмурилась. Ей показалось, что Эмма со всего маху влепила ей пощёчину. Разумеется, чёрт возьми, она помнила своё поведение на протяжении прошедшей недели, но… Боже, не могла же она испортить всё до такой степени?! Между тем студентка сделала шаг вперёд, собираясь протиснуться в дверной проём и выйти в коридор. Дверная ручка скрипнула в её ладони, деревянная дверь с облупившейся голубой краской отворилась. Смуглая ладонь упала на противоположный косяк с глухим шлепком. Этот звук, раздавшийся в тишине блока, оглушил их обеих. Реджина всё ещё боялась открыть глаза, упираясь рукой в косяк и тем самым преграждая блондинке путь, в то время как Эмма выглядела, словно рыба в аквариуме. — Что ты… — начала она возмущённым шёпотом. — Ты никуда не пойдёшь, — безапелляционно заявила Реджина приказным рыком, перемещаясь так, чтобы перекрыть выход грудью. — Хватит с тебя научной работы, — хищно прищурилась она. Её выпад сразил все цели одним махом. Эмма буквально на глазах уменьшилась в размерах, превратившись в несмышлёного ребёнка, брошенного посреди улицы и позабывшего домашний адрес. Она ошарашено сделала шаг назад, и Реджина, решительно кивнув, захлопнула дверь. Они обе, стройные и красивые, как две тени одной легенды, вновь исполняли поистине завораживающий танец душ: Реджина наступала, и Эмма пятилась назад, пока не упёрлась в кровать коленями. Между их телами было значительное расстояние, такое, что они даже не чувствовали жара тел друг друга, но в данный момент их ментальная связь окрепла, сплелась между собой. Им обеим одновременно показалось, что настолько близкими людьми они не были ещё никогда. Всего на секунду, какой-то короткий миг, но это было так. Реджина подняла руку, несмело потянулась к её плечу. До того, как кончики её пальцев коснулись горячей кожи Свон, блондинка поняла её без слов: осела на край кровати, уперевшись взглядом точно ей в грудь. — Поговорим? — гортанно рыкнула Реджина. Её связки опухли, словно смазанные нафталином, и каждое слово давалось с трудом, так она волновалась. Эмма слегка склонила голову набок, и в голубых глазах отразилось такое всеобъемлющее понимание, что Мадам стало страшно. — Зачем? — последовал справедливый вопрос. — Нам это нужно, — хрипло ответила Реджина. Она каким-то звериным чутьём понимала, что развалины их отношений, что превратились в прах за какие-то шесть дней, невозможно починить. Возможно лишь слегка царапнуть ногтями рухнувшие валуны, борясь за право услышать и быть услышанной. — Ну, мне-то, положим, действительно это необходимо, — осторожно заметила Эмма. Её голос был невероятно ясным, стойким, а в глазах всё ещё сквозило принятие и… Смирение?.. Реджина поперхнулась воздухом, едва разглядев новую эмоцию. — Но вот нужно ли это тебе? Мадам судорожно сглотнула, сжав кулаки. Сердце билось, словно бешеное, голова превратилась в кипящий чайник, а горло сдавило спазмом. Она боялась слов. Своих и Эммы. Но ещё больше она боялась молчания. — Да, — одними губами произнесла она. Эмма нахмурилась, и в этот миг её взгляд ожесточился, превратился в колючий, даже какой-то звериный. — Подумай, — нажала она. — Хотя бы раз подумай прежде, чем делать. Мадам хрустнула шеей, а дальше её горло сжалось, пропустив рвотный позыв. Где-то в районе груди, вероятно, именно там, где должна была находиться её израненная душа, судорожно защемило, а коленки задрожали от страха. Этот контраст ощущений сыграл с ней злую шутку, и единственное, что она осознавала достаточно ярко сейчас, так это то, что в комнате стояла непереносимая духота. Карий взгляд судорожно метнулся по ногам сидящей на кровати Свон: та была одета в длинные треники и шерстяные носки. Невероятно, но факт: она что, не чувствовала, как здесь жарко?.. — Отвори форточку, — хрипло попросила Реджина, вновь дёргая на груди шифоновый шарф. Мерзкая дорогая ткань затянулась на её шее, словно удавка, и от ощущения беспомощности было не спастись. Эмма беспрекословно взобралась на кровать с ногами, в два прыжка достигая окна. Дёрнула на себя створку, впуская в комнату прохладный вечерний воздух, и по её плечам, незащищённым одеждой, прошлась рябь мурашек. — Всё ещё хочешь поговорить? — спокойно спросила она, уперевшись в спинку кровати и подобрав ноги. Реджина присела на освободившееся место на кровати, оставив между ними скаутский пробел в полтора метра. — Хочу, — прошелестела она. — Очень. Эмма кивнула, подтягивая колени к груди. Опустила взгляд на свои ладони, и мягкий свет ночника отбросил на её щёки глубокую тень от длинных ресниц. — Хорошо, — сглотнула она. — Начинай. Её спокойный мерный голос раскатистым эхом прокатился по барабанным перепонкам. Мадам Миллс вздрогнула, стягивая с плеч кожаную куртку, и слегка махнула на лицо руками, пытаясь освежиться прохладой. Облегчения, в прочем, не последовало: она заживо пеклась на раскалённой сковородке. С чего бы ей начать, чёрт возьми?.. Может, с того, что она пережила сексуальное насилие от собственного мужа? Или, может, что у неё был короткий посттравматический синдром на протяжении всей этой недели? С того ли, что она билась в панике, иногда чувствовала, что ей нечем дышать? Нет, вероятнее всего, стоит начать с ощущения мерзости чужого тела на своей коже. Стоит начать с того, как сильно она ненавидела, когда Эмма прикасалась к ней, стоит начать с того, что её губы приносили с собой новые пытки, новую боль. Стоит начать с того, что она любит Эмму. Или не любит?.. Боже, как же сложно… Мысли путались в голове, словно клубок шипящих змей. Их была целая куча, и, как бы Реджина не старалась найти нужную, ту, что была самой главной, не представлялось возможным. Если бы только можно было вспороть череп и перелить все её мысли и чувства прямиком к Свон в голову… — Я могу сама сказать, если тебе тяжело, — раздался тихий успокаивающий голос совсем рядом, и Реджина судорожно всхлипнула, вынырнув из пучины тяжких дум. Эмма сидела ближе, придвинувшись к ней почти вплотную, из чего получалось, что Мадам молчала достаточно долгое время. — Я ведь всё понимаю, всё вижу, слышишь?.. Тёплая рука коснулась её запястья, и Миллс, вцепившись в её руку в ответ, кивнула, моляще глядя в родные голубые глаза. Да, ей была необходима помощь. Пусть Эмма поможет. Свон едва уловимо повела плечами, несмело улыбнувшись. — Ты… Ты очень изменилась с тех пор, как он приехал, — тихо и мерно начала Свон, сознательно не упоминая имени её мужа. Кончики её пальцев мягко и успокаивающе поглаживали запястье брюнетки. — До того, как он снова появился… — она слегка мотнула головой, будто перебивая саму себя, и начала снова: — Пока мы были с тобой вместе… Одни, понимаешь? Пока мы были вместе, ты была совсем другая. Ты говорила мне, что любишь, ты целовала меня и позволяла мне быть рядом с тобой в любое время суток… — в голубых глазах засверкали капли слёз, так и не пролившиеся на щёки, и Реджина распахнула глаза шире, каждой клеточкой впитывая её откровение. Эмма придвинулась ближе ещё на пару сантиметров, а затем прижала её ладонь к своей груди; прямо в том месте, где билось сердце. — Ты… — она судорожно сглотнула, не смея продолжать. — Ты отдавалась мне, — ясный голос дрогнул, и Реджина в свете ночника заметила мурашки, пробежавшиеся по нежной коже её шеи. — Ты отдавалась мне так, как я того не заслуживаю, как не заслуживает никто, кроме… Кроме того, кого ты выберешь, понимаешь? — голубые глаза вдруг стали слишком беззащитными, настолько, что Миллс едва могла вынести их взгляд. Она через силу кивнула, не заметив, как собственная слеза, проделав кривую по щеке, сорвалась с подбородка на юбку. — Ты… Реджина, ты… — голубые глаза вдруг заискрились, перескочив с её лица на потолок, а по лицу Эммы расползлась яркая, широкая улыбка. Настолько чистая и нежная, что, казалось, этой улыбкой можно было согреться в лютую стужу. — Ты самая лучшая женщина, которую видел этот мир, — голос сорвался на тихий шёпот, и Реджина с удивлением осознала, что сейчас ей раскрывали самый главный секрет вселенной. — Ты самая красивая, самая мудрая… Ты такая талантливая, что я… — Эмма сглотнула, её губы скривились в улыбке. Казалось, она чудом сдерживает боль, сидящую внутри неё, словно не хочет, чтобы Мадам прошла через страдания вместе с ней. — Порой я не могу смотреть на тебя, потому что ты в прямом смысле ослепляешь, — длинные ресницы дрогнули, и с её щёк сошёл последний румянец. — Ты великолепная, ты восхитительная… — голубые глаза вдруг снова пронзительно взглянули в карие, плачущие навзрыд. — И я не знаю, как мне отблагодарить судьбу за то, что ты взглянула в мою сторону, понимаешь? — прошелестела Свон, и её голос сорвался на хрип. — Я просто не осознаю, как мне объяснить тебе, что это для меня значит… Что значит для меня внимание такой женщины, как ты… Я не нахожу слов, чтобы выразить… — Эмма опустила голову, борясь с подступающим всхлипом, и каждое вновь брошенное слово закреплялось на её запястьях новым кольцом порабощения, в которое она загоняла себя собственноручно. — Я не знаю, как мне показать тебе, что ты для меня всё, понимаешь? Я готова ради тебя на всё. И я… Я понимаю, что произошло. Я понимаю, что случилось и уверяю тебя, что готова нести ответственность. Реджина рвано вздохнула, смаргивая очередные слезинки. Скулы горели от опаляющей влаги горячих слёз, ей было тяжело дышать, но ещё труднее было осознать то, что говорила эта маленькая девочка, вознёсшая её на вершину пьедестала, которой она не заслуживала. — За что ты готова нести ответственность?.. — хрипло спросила она, не надеясь, что Эмма услышит её вопрос. — За что, Эмма? — За то, что ты была со мной, — пожала плечами Свон, ласково погладив её ладони кончиками пальцев. — За то, что ты жила здесь, за то, что ты позволила мне тебя любить. Я готова понести ответственность за любую твою ошибку и готова расплатиться за тебя, если нужно. Карие глаза распахнулись, и мокрые ресницы, слипшиеся от дорогой туши, не спасли комнату от темноты, в которую она проваливалась. Миллс летела; летела на всех парах, мечтая расщепиться на атомы по пути. Как она могла допустить подобное?.. Как она могла позволить Эмме, этой невинной малышке, возвести вокруг себя подобный культ обожания и всепрощения? Как она могла пропустить то, как быстро стала центром её вселенной?.. Сейчас, когда её ответное чувство любви чуть притупилось, реальность картины ужасала, подкидывая новый раскол. Это же, в конце концов, ненормально… Но как?.. Как можно так любить? Чтобы наизнанку, чтобы быть готовой на всё ради одного лишь разрешения находиться рядом?.. Это нездорово. Это невозможно. Такого не бывает. Но вот она — белокурая девочка, сидящая рядом с ней на скрипучей кровати. Прямое доказательство того, что нет ничего невозможного. Прямое доказательство того, что Любовь из сказок существует, дышит, живёт… — Ты была с ним, — тихо, но оттого ещё более устрашающе произнесла Эмма. Реджина вскинула голову, дрожа всем телом и не веря тому, что услышала. — Ты была с ним в ту ночь, — продолжила Свон, пронизывающе глядя в глаза Миллс. — Ты выбрала его, и, если так, то уже неважно, что я чувствую, Реджина. Потому что ты должна знать, что я приму любой твой выбор. Я готова и… — она, казалось, перевела дух, словно впереди было что-то поистине ужасное. — Я просто хочу, чтобы ты сказала мне правду, — голубые глаза наполнились искрой, надеждой, пониманием. — Ты изменила мне? Этот факт повис между ними в воздухе, словно киносъёмку остановили на самом волнующем моменте. Именно на том моменте, когда Реджина поняла: это конец. Голубые глаза смотрели на неё смиренно, ожидая своей участи. В глубине тёмного зрачка теплилась слабая надежда, что всё это неправда, ложь, злая шутка… В радужке сквозила такая любовь, что у холодной Мадам завязался в узел желудок. Если она сейчас скажет правду, всё закончится. Прямо здесь и прямо в это самое мгновение. Больше никогда не будет хрупкой девочки с ангельски голубыми глазами, не будет этой комнаты, этой кровати… Будет только холод и пустота. Потому что она снова сделала то, что у неё получалось лучше всего на свете: разрушила невинные души, раскроила пополам связанные судьбы, упустила свою любовь… С подкорки сознания на свет выплыли ярко-зелёные глаза Элис, выглядывающие из-под длинной чёлки. Она потеряла её также. По собственной глупости. Просто потому, что не побоялась правды, которой стоило опасаться. Реджина смотрела в голубые глаза открыто и твёрдо, хотя внутри неё всё кипело от ненависти к себе и жалости к искалеченной жизни. Температура тела преодолела отметку в «нестерпимо жарко», когда она, наконец, выдохнула: — Нет. Эмма, не веря, отпрянула. Долго бегала глазами по её лицу в признаках лжи, всё ещё не веря, не доверяя, но переспрашивать не решалась. Когда её губы вновь пришли в движение, Реджина уже знала, что она скажет. Она была готова к этому и, к своему глубочайшему отчаянию, знала, что подписывает себе смертный приговор. В прочем, не только себе; им обеим. — Поклянись. — Клянусь.