20 метров над уровнем неба

— Смешно, но я люблю тебя. — И правда смешно. © Фр. Саган

Бархатные губы коснулись горячего живота. Тонкие пальцы сдвинули атлас ночной сорочки в сторону, оголяя пупок. Губы, едва улыбаясь, вновь ласково прошлись по кромке нижнего белья, целуя, лаская, пробуждая. Реджина заворочалась, сладко выгибая спину. Улыбнулась сквозь смеженные веки, почувствовав незащищённой кожей горячее дыхание. Подняла руку, на ощупь безошибочно отыскав один из упругих локонов волос. Оттянула его на себя, слегка накрутив на палец, и сонно замурчала. — И тебе доброе утро, — едва слышно прошелестел мягкий шёпот снизу, и горячие губы вновь приникли к её животу. Реджина фыркнула, на грани сознания досматривая кадры красочного сна, и приветственно мурлыкнула. — И я тебя тоже, — последовал ответ. Миллс, широко улыбнувшись, открыла глаза. Закусила губу, встретившись с ярко-голубыми глазами Эммы, подёрнутыми солнечным светом. — Откуда ты знаешь, что именно я имела ввиду? — хитро прищурившись, хриплым ото сна голосом спросила она. Эмма показательно фыркнула, уткнувшись носом в её пупок, и Миллс засмеялась от щекотки. — Ты становишься слишком предсказуема, любимая, — пропела блондинка, и Реджина, тут же схватившись пальцами за её подбородок, злобно прищурилась. — Что ты сказала? — зашипела она. — Повтори громче, ангел мой. Её угрожающий голос и близко не был ласковым, от чего Эмма тут же показательно зажмурилась, вжав голову в плечи. — Это твоё «ангел мой» сейчас просто убило меня, — пожаловалась она. Реджина рыкнула, сжимая пальцы на её подбородке сильнее — она всё ещё ждала ответа. — Ты хотела сказать, что я становлюсь всё более прекрасной день ото дня, — утвердительно исправила она фразу любовницы. Эмма лучезарно улыбнулась, не смея опровергать очевидное: — Всё более прекрасной, более восхитительной, потрясающей, великолепной… — нудно перечисляла она, в перерывах покрывая короткими поцелуями её живот. — И ты очень даже непредсказуемая, я бы даже сказала вся такая опасная… — То-то же, — благосклонно отозвалась Миллс, вновь закрывая глаза и наслаждаясь горячим дыханием любимой на своей коже. — Простите мне мою дерзость, Ваше Сиятельство, — между тем кривлялась Эмма, выцеловывая узоры на её коже. Реджина лишь улыбнулась и шутливо пихнула её в плечо. Свон засмеялась, разрывая пленительный контакт своих губ с животом возлюбленной. Присела на край кровати рядом с брюнеткой, и нежный участок кожи, который лишь недавно ласкали упругие губы, заменила горячая ладонь. — Я просто хотела попрощаться, — едва заметно улыбнулась Эмма. Реджина тут же распахнула смеженные веки, окидывая Свон взглядом. Девушка уже была одета и даже обута, в то время как она всё ещё валялась в пижаме. Пристальный взгляд Миллс скользнул по будильнику, и в следующее мгновение чернильная бровь взметнулась: — Какого чёрта так рано? Даже семи нет, — нахмурилась она. — Мы с Дэвидом договорились приехать пораньше, — ответила блондинка. — До предварительного показа всего пара дней осталась, нам надо репетировать, сама понимаешь, — немного застенчиво пожала плечами Эмма. Реджина вновь нахмурилась, порываясь подняться с кровати: — Могла бы меня раньше разбудить, я бы тебя отвезла, — ласковые руки тут же опустились на её плечи, чтобы вновь уложить на кровать. — Не нужно, — мягко улыбнулась Свон. — Я и сама могу добраться. К тому же, знаешь… — Эмма едва заметно замялась, но Реджина уже настолько сильно чувствовала её, что могла по мимолётному изгибу губ сказать о её настроении, — …мы и так уже несколько месяцев приезжаем на работу вместе. Не думаю, что будет круто, если кто-то нас застукает, — она едва заметно склонила голову набок. Реджина закусила губу: она и сама не понимала, почему до сих пор так и не сказала своей девушке, что подала на развод с мужем. За прошедшие почти две недели у неё была целая куча возможностей сделать это, но всякий раз, когда она открывала рот, находились другие, более важные темы для разговоров. Хотя, наверное, это просто Реджина так думала. Она так и не смогла объяснить для себя это чувство, но почему-то ей хотелось рассказать Эмме о том, что она свободна, только тогда, когда все документы будут подписаны. В любом случае, адвокат должен был позвонить со дня на день, и ждать осталось не так долго. К тому времени, как насущные мысли покинули её голову, Эмма уже успела обуться и накинуть на плечи толстовку. Вздела большие пальцы рук в шлёвки джинс и подтянула штаны на заднице, смешно подпрыгнув на месте. Реджина свесила ноги с кровати, заинтересованно склонив голову набок: даже самое глупое действие или мимолётное изменение мимики этой девушки вызывало в ней улыбку. — Увидимся в обед, да? — спросила Свон, преодолевая расстояние от двери до кровати и наклоняясь, чтобы мягко чмокнуть её в губы на прощание. — Конечно, — кивнула Миллс. — Ты будешь у Дэвида? — Эмма, уже открыв дверь, обернулась, чтобы кивнуть. — Тогда я зайду за тобой, малыш, — ласковое прозвище потонуло в затесавшейся зевоте, и Реджина прикрыла рот рукой, борясь со сном. Кажется, это показалось Эмме более чем забавным, и она широко улыбнулась. — Люблю тебя, — напоследок пропела она, и вихрастая макушка исчезла в дверном проёме. Реджина слегка прищурилась, глядя на дверь с облупившейся краской. Торопливый топот ног со стороны коридора удалялся, с каждой секундой затихая. Прошло не меньше минуты, а брюнетка всё ещё смотрела на закрытую дверь. Что она должна была сделать?.. Прокричать в ответ своё признание, после того, как Эмма ушла? Или же послать ей воздушный поцелуй вслед? Нет, наверное, нужно было просто задержать её чуть дольше, чтобы сказать что-то более проникновенное, чем обыденное «и я тебя». Реджина нахмурилась, быстро перебирая в голове возможные варианты. Чувство того, что она сделала что-то не так, всё ещё держало её за горло, и в какой-то момент ей даже показалось, что невидимая ладонь действительно душит, мешает жить. В последнее время ей отчаянно казалось, что любое её слово, жест, движение может обратиться против неё. Ей казалось, что она ведёт себя неправильно, неестественно. Ей казалось, что Эмма видит её обман насквозь, и, стоит ей лишь однажды не с той интонацией сказать «люблю», она всё поймёт… Тело медленно поглощало отчаяние. Брюнетка заломила пальцы, изо всей силы сцепив руки в замок. Что она делала не так?!.. Горячие пальцы опалили губы, когда она прижала ладонь ко рту в попытке заглушить рваное дыхание. Какой-то чёртов замкнутый круг. Так не бывает. Так не должно быть. Паника достигла апогея, когда она, наконец, заставила себя встать с кровати. Босых ступней коснулся ворс ковра, и ей показалось, что пятки обожгло до крови. Быстро стрельнув глазами в ближайший шкаф, Мадам попыталась сделать хотя бы шаг навстречу, но под ногами был всё тот же чёртов ковёр. Шерстяной ворс причинял не просто неудобство: он буквально плавил ступни, будто она ходила по колотому стеклу. Брюнетка крепко зажмурилась, потирая пальцами виски: сердце стучало в груди, как бешеное. Превозмогая себя, она сделала ещё шаг, который неожиданно оказался спасительным: ковёр, расстеленный под кроватью, закончился, и она уже одной ногой стояла на холодном дощатом полу. Реджина, обхватив талию руками, буквально что не перепрыгнула пропасть: с грацией лани вспорхнула на кромку ворсистого ковра, и пятки, наконец, опалили холодные доски. В то же мгновение дышать стало легче. Подступающая истерика тихо умирала, а тело перестало дрожать. Из горла вырвался рваный скулёж: холод пола охладил её пыл, снизил температуру тела, будто это действительно было возможно. В голову тут же ворвался вихрь мыслей подобно свежему ветру. «Господи, успокойся…», — увещевала она саму себя. Дыхание медленно приходило в норму, но по рукам всё ещё бродили стаи мурашек. «Угомонись. Ничего страшного не случилось. Всё в порядке, ты в безопасности. Всё нормально, никто не причинит тебе вреда… Господи, глупость какая!..» Миллс, понимая, что окончательно сбилась с настроя, решительно подошла к комоду и рванула на себя ящик. Вытащила наружу одежду, спешно одеваясь. Так больше не может продолжаться. Это невыносимо. Молния на юбке утробно заскулила в её пальцах. Нейлон чулок соскользнул с голени, и она отточенным до мастерства жестом натянула кружево на бедре. Ступни украсили чёрные лодочки на шпильке, и, когда она встала на ноги уже в туфлях, в голове, наконец, наступил долгожданный порядок. Она не знала, почему это происходило, но последнюю неделю у неё едва находились силы, чтобы утром встать с кровати. Это было странно, в большей степени потому, что ночные кошмары её больше не беспокоили. Поговорив с Локсли, воочию узрев его в своём ничтожестве, она теперь не сомневалась в том, что этот человек никогда не посмеет причинить ей вред. По большому счёту, ей было уже плевать на него. Однако, что-то определённо происходило. Внутри неё, внутри головы… Что-то, что не давало ей покоя. Миллс положила ладонь на грудь, в который раз удивляясь, какой горячей была её кожа. Неужели она заболела?.. Да нет, Эмма наверняка бы заметила, если бы у неё была температура. Но она ничего не сказала, когда буквально полчаса назад… Непослушные пальцы сами собой легли на живот поверх шёлка юбки: прямо в том месте, которого совсем недавно касались любящие губы. Реджина едва уловимо улыбнулась кончиком губ, а затем махнула головой, отстраняясь от пасмурных мыслей. Вытащила из своей сумочки небольшого формата книгу, которую последние десять дней всегда держала при себе. Неизвестно, когда ей снова могла понадобиться помощь. Пальцы быстро отыскали нужную страничку — она была потрёпана до неузнаваемости, и брюнетка прикусила губу, глазами разыскивая нужную строчку. Вот оно: «Нет ничего невозможного для человека, обладающего интеллектом». Женщина любовно провела кончиками пальцев по надписи, трижды обведённой ручкой, и захлопнула книгу. Неспешно подошла к зеркалу, которое сама же и повесила в комнате Свон: её первый вклад в их совместный быт. Миллс категорично осмотрела отражение своего лица, и, вытащив из косметички бордовую помаду, накрасила губы. По большому счёту, ничего не поменялось. Брюнетка сделала шаг назад, и теперь отражалась в зеркале почти во весь рост. Туго обтянутые чёрными чулками ноги и чёрная юбка — на улице почти лето, жара, а она одета не по погоде. Ничего нового, всё как обычно. Она снова слишком отлична от большинства хотя бы тем, что считает неприемлемым ходить на работу в джинсах — несолидно. Чёрный кружевной бюстгальтер едва выдерживал натиск груди, и Миллс немного повела плечами в попытке расслабиться. — Нет ничего невозможного для человека, обладающего интеллектом, — твёрдо и ясно медленно произнесла она, глядя прямо себе в глаза. Глубоко вздохнула и выдохнула прежде, чем продолжить: — Нет ничего невозможного… — язык запнулся, едва она по неосторожности увидела в зеркальном отражении кусочек незаправленной кровати. Именно там, в этом самом углу она сидела поздней ночью, когда Эмма шептала ей на ухо «поклянись»… — Клянусь, — против воли ответила она вслух, и суровая реальность больно дёрнула по нервам, едва её голос отозвался в пустом помещении. Брюнетка рассвирепела, в мгновение ока выйдя из поля зрения зеркала. Не могла смотреть на себя, была просто не в состоянии. Честно говоря, она не могла уже ничего. Ответственность, по глупой неосторожности взятая ею в ту ночь, давила не хуже, чем монолитная скала. Враньё, ложь — это было так несправедливо по отношению к Эмме!.. А к ней? К ней самой тоже несправедливо!.. Но, конечно, чёртов ублюдок Локсли нихрена не думал об этом, когда трахал её против воли и… Комнату разорвал отчаянный рык, какой-то полустон: женщина, разбежавшись, со всего маху врезалась телом в стену, упираясь носом в пожелтевшие обои. Ей хотелось плакать, рыдать навзрыд. Ей хотелось рассказать Эмме правду, признаться в своей лжи, объяснить ситуацию… Ей хотелось сделать хоть что-нибудь для того, чтобы, наконец, почувствовать себя свободной. Этот груз ответственности, груз чужой вины, что лежал на её плечах, не позволял свободно дышать. И Эмма, чёрт её дери, нисколько в этом не помогала. Казалось, её ничуть не смущало, что между ними не было физической близости с тех пор, как Реджина поклялась ей в своей верности; казалось, она была абсолютно счастлива… И это было самое болезненное ощущение для Миллс. Эмма ей доверяла. Ну просто до абсурдного смешно. Она не считала нужным проверить, убедиться, спросить… Ей хватило одного «клянусь», чтобы вновь отдать всю себя ей, Реджине, броситься к её ногам, выполняя любые просьбы и капризы. Рассказать о том, что произошло на самом деле, было подобно обману несмышлёного ребёнка. Реджина отошла от стены, стараясь удерживать себя в вертикальном положении как можно увереннее. Она должна выдержать. Должна справиться. Она не может рассказать Эмме всю правду. Только не сейчас, только не тогда, когда всё почти наладилось. Эмма не сможет простить, и Реджина останется совсем одна. Эмму убьёт это осознание потери, предательства, Эмма просто не переживёт, Боже, её милая ласковая девочка… Миллс зарычала, едва не стукнув себя по лбу: прекратить истерику! Подхватила с кровати привычную шёлковую блузку, накинув мягкую ткань на плечи. Глядя на себя в зеркало, начала неторопливо застёгивать пуговицы, следя за тем, как грудь утопает в терракотовом шёлке. — Нет ничего невозможного… — снова уверенно начала она свою утреннюю мантру, — …для человека… — слова снова застряли в горле, когда её грудь почти утонула в шёлке блузки. — Твою же мать! — обессилено рыкнула она, торопливо расстёгивая пуговицы и с силой срывая дорогую ткань с плеч. — Мерзость! Обхватив плечи руками, она закрыла глаза, повернувшись к зеркалу спиной. Просто не могла на себя смотреть, пытаясь успокоиться. Это тоже было весьма проблематично: она была человеком не той профессии, которому легко скрывать свой взгляд. И всё же, она пыталась: жмурилась, когда видела подле себя отражающие поверхности. Мания преследования самой себя переросла в паническую атаку нового уровня: ей реально казалось, что зеркало раскрывает все её тайны. Весь её обман, ложь, напускное благородие, отсутствие чести… Взгляд карих глаз наткнулся на мятую фланелевую рубашку в голубую клетку — одна из тех вещиц, в которых Эмма предпочитала спать. Пальцы сами собой потянулись к мягкой поношенной ткани, и вскоре огромное голубое нечто красовалось на её плечах. Реджина и сама не заметила, как зарылась носом в воротничок рубашки, полной грудью вдыхая родной запах. Так пахла Эмма. Оттенок талька для каната и лёгкий привкус дезодоранта. Вместе с ними что-то ещё, что невозможно опознать — её личный аромат. Поволока карих глаз вдруг столкнулась с собственным отражением в зеркале. Реджина оторопело осмотрела себя с головы до ног: её официальный строгий стиль теперь нарушала голубая рубашка Свон, затянутая узлом чуть выше талии. Она выглядела свежо, хоть и немного нелепо: никогда раньше суровая Мадам подобного не носила. Реджина глубоко вздохнула, испачкав ворот рубашки своей же помадой. — Нет ничего невозможного для человека, обладающего интеллектом, — ровно повторила она, и удивилась тому, насколько легче стало дышать. И всё же, это было неправильно. Хотя бы потому, что она не могла преодолеть очередной барьер своего сознания без призрачного вмешательства Эммы. А ещё было неправильно носить её одежду: за всё время их отношений Реджина никогда не позволяла себе подобного, исключая утро после их первой физической близости. Почему-то предметы чужого гардероба казались ей слишком личными, и их приватизация граничила с понятием частной жизни. Реджина никогда бы не позволила себе заявиться на работу в рубашке с чужого плеча, пусть и с любимого. Брюнетка повернулась к зеркалу спиной, нехотя стягивая с плеч рубашку. Затем неспешно застегнула на груди пуговицы собственной блузки, тут же накидывая сверху пиджак. Стараясь ни в коем случае не встретиться глазами с собственным отражением, подхватила со стола сумочку, не забыв сунуть спасительную книжку внутрь. Застучала каблуками по направлению к двери. Начало нового трудового дня. И ни дай Бог Эмма узнает, как ей плохо. Этим же вечером на лице Реджины сквозило весьма интересное выражение лица. Она сидела на первом ряду в зрительном зале и жалостливо разглядывала свою девушку, что медленно передвигалась по манежу. Эмма и Дэвид репетировали свой номер, и Мадам Миллс сегодня была первым зрителем, кто узрел их труды за прошедший месяц. И Реджина готова была в аду гореть за то, что эта клоунада стоила многого. Они оба были в нелепых балахонах — клоунские тряпки, как окрестила их Миллс. Дэвид в чёрно-белом нелепом трико и огромных ботинках, несоизмеримых с его натуральным размером обуви. Эмма была чуть более яркой: безразмерная белая рубаха и огромные чёрные шорты на подтяжках, в объёме талии которых могло поместиться ещё три-четыре таких же Эммы. На лице боевой раскрас: кроваво-красная кривая линия рта и беззащитные домики бровей. На носу традиционная красная пипка и сердечко на щеке. Увидев такое же, пришитое на шорты сзади, Реджина даже засмеялась. Несмотря на нелепый вид как Бланшара, так и Свон, смеяться Реджине расхотелось сразу же, как только она увидела начало номера. Началось всё с того, что мощный по сравнению с Эммой Дэвид обманчиво швырнул её через бедро, и Свон покатилась по красному сукну манежа. Реджина, сдвинув брови на переносице, даже успела в ярости вскочить со своего места, но номер продолжался, и она, с опозданием поняв, что удар был липовым, опустилась обратно в кресло. Две фигуры перемещались по манежу, в процессе номера показывая некоторые цирковые фокусы, которые были присущи исключительно клоунаде: Миллс уже догадалась, что Эмма была в роли неудавшегося клоуна. Сначала она роняла мячики, затем смешно каталась по полу, а после разбила Дэвиду об лоб сырое яйцо, «не сумев» вытащить его из-за его уха из рукава. Они разговаривали на тарабарщине, как и большинство: фразы, значение которых возможно было разобрать лишь по интонации. Дразняще-мягкие и жалостливые у Эммы и грозные и кричащие у Дэвида. Но самым странным и цепляющим за душу было даже не это. Ужаснейшим открытием для Реджины стал финал пятиминутного номера, в котором она, наконец, раскрыла суть поднимаемой проблемы. В то же мгновение сердце отчаянно защемило, а смеяться расхотелось. Дэвид был в роли сурового начальника, не желавшего брать на работу отчаянно нуждающегося клоуна. Эмма — в роли милого Арлекина, мечтающего дарить тепло и радость детям. И это было до такой степени пронизывающим, ошеломляющим, грандиозным… Они все, артисты «золотой» труппы, были причастны к подобному. Рано или поздно, но их всех ожидало это. Всегда наступает время, когда артист невостребован. Всегда наступает время, когда человеку некуда идти. Именно об этом и был номер. Он был о горькой правде того, как однажды человек перестаёт быть нужен. — Я была Арлекином, ты поняла? — возбуждённо спросила Эмма, подскочив к её ногам, когда номер закончился. Реджина вдруг оторопело осознала, что забыла даже похлопать. Она, сглотнув, кивнула, и Свон облегчённо улыбнулась. — И как тебе? — спросила она. Миллс подавила в груди рваный стон. Кажется, сейчас ей было ещё хуже, чем сегодня утром. В голове отчаянно крутились слова и фразы, буквы алфавита, но она почему-то не могла сложить их в слова своей мантры. Сердце отплясывало чечётку, и к глазам подступили слёзы. — Мне очень хочется плакать, — тихо, едва различимо прошептала она. Дэвид, уже присевший на борт манежа рядом с ними, вскинул голову. В руке он сжимал платок, которым стирал со своего лба остатки сырого яйца, но, несмотря на его нелепый внешний вид, его взгляд был грустным и суровым. Этим взглядом он буквально пригвоздил Реджину к месту, а затем обессилено выдохнул: — А никто и не говорил, что над клоунадой принято смеяться, — обрушил он.