20 метров над уровнем неба

Я устал, ничего не знаю и хотел бы лишь уткнуться лицом в твои колени, чувствовать на волосах твою руку и остаться так навеки. © Фр. Кафка «Письма к Милене»

«Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Мать вашу.» Это было всё, о чём она могла думать. Сердце больно ударилось об рёбра, и она буквально почувствовала, что сейчас её вырвет. Зажала ладонью рот, согнувшись пополам, и молодой врач, одним ловким движением соединив её ноги вместе, обхватил её поперёк плеч, удерживая. — Реджина! — обеспокоенно позвал он, и Миллс услышала его голос, словно сквозь толщу воды. — Реджина, Вам плохо?! Она не смогла ответить, лишь сдавленно мыча и сжимая челюсти с такой силой, что могла бы прокусить металл. Медсестра усадила её на кушетку и помогла одеться. Приложила ко лбу мягкую прохладную губку, успокаивающе поглаживая её плечо. Как только девушка убедилась, что с пациенткой всё в порядке, она вышла, и стул за ширмой занял врач. Реджина торопливо свесила ноги с кушетки, едва он взглянул на неё. — Всё очень плохо, да? — нетерпеливо спросила она, отчаянно борясь с подступающими слезами. Врач молчал, перебирая пальцы. — Вы мне скажите, — наконец, изрёк он. Реджина рвано сглотнула, пытаясь встать на ноги, но он сжал ладонью её колено, и брюнетка осталась на месте. — Послушайте, — начал он, и Миллс разглядела в его глазах отчаянное сожаление, — то, что с Вами произошло… — Не надо, — перебила она. Мадам всеми силами старалась добавить в свои интонации холода, но из её горла вырывался лишь жалобный хрип. — Я понимаю, — после некоторого обдумывания кивнул врач. — Я просто хотел сказать, что засвидетельствую факт насилия, если Вы решите обратиться в соответствующие службы. — Никуда я не буду обращаться, — красноречиво сморщилась брюнетка. — Я пришла сюда не для того, чтобы унизить себя, — врач изогнул брови, но она не потрудилась объяснить суть ситуации. — Я пришла, чтобы узнать о своих шансах на искусственное оплодотворение. Он пронзительно смотрел на неё несколько долгих секунд. Затем коротко кивнул, не смея настаивать. — Нужно сделать УЗИ, — сказал он, переходя на деловой тон, присущий людям его профессии. — Вы не против? Реджина помотала головой, подспудно соглашаясь на всё, что угодно, но от вопроса удержаться не смогла: — Со мной что-то не так? — выдохнула она, и пальцы на руках мелко задрожали. Она боялась, отчаянно боялась услышать то, о чём предпочла бы не знать. Доктор неопределённо махнул головой. — Я кое-что почувствовал, но… Я не уверен. Подобный ответ её не устроил, но другого выхода, как такового, не было. Миллс послушно опустилась на кушетку, задирая рубашку, и доктор выдавил на её живот холодный гель. Подключил аппарат, глядя в чёрно-синий экран, и заводил прибором по её коже. Реджина боялась вздохнуть. Она не верила. Не могла поверить. Всё, о чём она думала, было лишь укутывающей пеленой отчаяния, тёмным покрывалом мёртвой надежды. Она не хотела верить в то, что её ублюдок муж лишил её последней возможности… — Хм, — фыркнул доктор, после чего кивнул самому себе. Протянул Реджине бумажное полотенце, и она торопливо вытерла хлюпающий гель с живота. — Так я и думал, — между тем пробормотал мужчина. — Что?.. — еле выдохнула брюнетка, не слыша собственного голоса. В висках пульсировало, в ушах стучало. Тошнота не прошла окончательно, и очередная паническая атака накрыла её с головой. — Что, доктор?.. — проскулила она, садясь на кушетке, чтобы умоляюще взглянуть на него. Врач молчал. В его глазах не отражалось ничего, из чего можно было бы сделать утешительные выводы, и Миллс с опозданием почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Что за чёрт?.. Когда она успела стать такой плаксой?.. — Прошу Вас… — умоляюще промычала она, сжимая зубы. — Только не говорите, что из-за этого козла эко невозможно… Только не говорите… Её голос перешёл на сиплый шёпот, и она осеклась, дрожа всем телом. Врач успокаивающе сжал её плечо, мягко поглаживая хлопок рубашки, но она почти не чувствовала его прикосновения. — Не стоит так категорично, — проникновенно ответили ей, и вскоре в её руках оказался высокий стакан. Миллс, стуча зубами о край, отпила несколько глотков. — Это… Это успокоительное?.. — с надеждой спросила она, больше всего на свете мечтая избавиться от чувства незащищённости, преследующего её последний месяц. — Нет, — покачал головой доктор, присаживаясь на кушетку рядом с ней. — Я бы не рекомендовал Вам пить какие-либо препараты без выписки врача. Это вода. Миллс, встрепенувшись, метнула в него ошарашенный олений взгляд. — Всё… Настолько непоправимо?.. — прошептала она, глотая слёзы и содрогаясь всем телом. — Я могу надеяться на эко? Доктор перевёл взгляд за окно, сдвинув брови на переносице. — Надеяться-то Вы, конечно, можете… Но не раньше, чем через пару лет, — обстоятельно кивнул он. — Сначала Вам нужно разобраться с плодом. Я выпишу Вам кое-какие витамины, это совершенно безопасно, уверяю Вас, — говорил он менторским незаинтересованным тоном, отторгаясь от личного восприятия. — Если же Вы против, то после чистки должно пройти не меньше десяти месяцев плюс восстановительный период — это тоже не всегда точно, может занять чуть больше времени… — Простите… Что? — перебила его Миллс, хмуря брови и отчаянно не понимая ни слова из того, что он говорил. — Какая чистка? Какой плод? — её губы сами собой сложились в круглую «о», когда суть вопроса медленно, но верно врывалась в мозг. Молодой врач обернулся, пристально глядя ей в глаза. Его губы тронула крошечная улыбка, и морщинки на лбу разгладились. — У Вас пятая неделя, Реджина, — мягко пробасил доктор. — Вы беременны. Ей показалось, что её ударили по голове пыльным мешком. Она вроде бы упала в обморок, потому что на несколько секунд все пять чувств восприятия реальности атрофировались до такой степени, что она даже не могла сказать, сидит она или лежит. — Это невозможно… — проблеяла она, не слыша собственного голоса и не чувствуя губ, что облекли звуки в слова. Молодой врач держал её за руку. Он, кажется, говорил о том, что в мире не существует ничего невозможного. Он говорил, что человеческий организм порой проявляет недюжую гибкость, и факт её беременности без профессионального вмешательства вполне реален. Даже если женщине сшивают или вырезают трубы, всегда есть пара процентов того, что она забеременеет. Разумеется, это слишком низкая доля вероятности, такая же далёкая, как факт выиграть состояние в лотерею. И всё же, эта возможность существовала. Просто по случайности… — Случайность, — повторила она, зацепившись за окончание его фразы. — Это была простая случайность… — из её глаз покатились слёзы, и щёки защипало: вероятно, она плакала уже какое-то время, не помня себя. — Так что? Вы будете сохранять или…? Её дёрнуло так, будто натянутая струна от гитары лопнула в руках музыканта. Данный вопрос настолько мощно пронёсся по венам, что она вынырнула из пучины прострации слишком резко, так, что едва не упала с кушетки. Сама мысль о том, чтобы убить уже живое существо внутри себя отозвалась тупой болью в области пупка. — Разумеется, да! — почти выкрикнула она, и слух внезапно прояснился. Теперь она могла с лёгкостью угадывать шум автострады за окном и людской ропот. — Как Вы только могли подумать, что… — Простите, — извинился врач, всё ещё поддерживая её за локоть. — Как я понял, плод был зачат в результате насилия, и я подумал, что Вас не устроит подобное положение вещей… — Это не имеет значения, — категорично отозвалась Реджина, неверяще глядя в пространство перед собой. — Это мой… — она проглотила слово «ребёнок», не в силах произнести его даже в мыслях. — Он мой… Она вышла из центра женской консультации, судорожно глотая воздух, но не чувствуя, будто действительно дышит. В каком-то невозможном припадке положила ладонь на живот, чуть ниже пупка: она до сих пор не верила. Она беременна. Беременна. Беременна. В какой-то короткий внеземной миг всё, что происходило в её жизни за последние тридцать лет, вдруг стало неважным. Суровая мать, утерянная первая любовь, предательство лучшего друга, смерть любимого отца, насилие нелюбимого мужа… Это вдруг стало таким беспечным, не стоящим и ломаного гроша. Это было ничем. Рассыпалось в пыль под её шпильками. Она беременна. Она станет мамой. Перед глазами, словно кадры кинофильма, пронеслись пушистые мысли счастья. Она будет скупать детскую одежду фунтами. Она будет держать пухлую ладошку маленького комочка счастья всякий раз, когда выйдет из дома. Она будет учить его ползать, ходить, говорить… Писать, читать, считать… Она будет учить его любить. Будет обожать его всем сердцем, и он будет беззаветно любить её в ответ. Её ребёнок. Её малыш. — Но ты бы хотела? — выпалила Эмма. Миллс молчала, всматриваясь в синеватое небо, которое с течением вечера медленно темнело. — Он был бы таким же пухляшом, как Сьюзен, — с видом знающего человека надавила она, добиваясь ответа. — И он бы абсолютно точно таскал конфеты и шоколадки каждый раз, когда ты отворачивалась, — с улыбкой дополнила она. — У него были бы маленькие ножки, размером меньше твоей ладони, и ангельская улыбка, — продолжала Свон, нетерпеливо вглядываясь в профиль Реджины. Миллс, слушая её слова, что били её наотмашь в самую суть, зажмурилась, не в состоянии отгородиться от её голоса. — И он называл бы тебя мамой, — широко улыбнулась Эмма. — А в те моменты, когда нашкодил, мамочкой… Грудь пронзило такой болью, что она начала задыхаться. Присела на корточки прямо посреди шумной улицы, закрыв лицо ладонями. Её позу эмбриона посреди шумной Филадельфии с двух сторон обтекал поток людей. Некоторые предлагали помощь, но она лишь мотала головой, крепче зажмуривая глаза и не запоминая чужих лиц. По венам текла адски горячая кровь. Её бросило в жар; так сильно, что она действительно опасалась за своё физическое состояние. Перепады настроения, скрытая депрессия, резкая смена температуры тела — теперь, когда она знала, что носит под сердцем новую жизнь, это стало объяснимым, нормальным, естественным. Неверным было лишь одно. То, что всегда подстерегало её на углу в моменты, когда, казалось, всё складывалось удачно. Время. Она не могла понять, почему именно сейчас. Именно тогда, когда Эмма должна приехать в комнату общежития меньше, чем через час. Именно тогда, когда она любит; любит безраздельно, так, что сердце щемит. Именно тогда, когда она не мыслит и одной минуты без неё и не может спать в одиночестве, нуждаясь в её запахе. — Она не простит меня… — едва слышно проскулила Миллс, поднимаясь на ноги. Еле волоча своё бренное тело, привалилась спиной к дереву, свободной рукой опираясь на мусорку. Слёзы застилали глаза, и люди, проходящие мимо, сливались в одно сплошное пятно, месиво, не имеющее конца. — Она никогда меня не простит, просто не сможет… Всё, что Реджина могла сделать сейчас, было лишь рваным отголоском прошлого. Она снова собственноручно убила любые отношения, обманула, жестоко предала… И теперь, когда всё стало таким очевидным, её обличающая ложь всплывёт наружу. Теперь, когда факт её измены был нагляден — серьёзно, невозможно спрятать ребёнка. Она задрожала, судорожно обхватывая себя поперёк талии в попытке согреться, хотя солнце палило на полную. Ей было холодно, и в ту же секунду нестерпимо жарко. Всё, что она могла сделать теперь, было лишь следствием её природной гнили. Всё же, Кора была права: она действительно гнилая. Реджина Миллс вытащила из дамской сумочки почти полную пачку сигарет с зажигалкой. Не сомневаясь, выкинула табак в уличную мусорку.  — Ого, — глубокомысленно изрекла Эмма, едва переступив порог комнаты общежития. Светлые брови взметнулись, и она тихонько закрыла за собой дверь. Скинула поношенные кеды возле порога и осторожно подошла ближе к кровати. Уперлась ладонями в железную спинку, слегка склонившись, и нахмурилась: — Ты прям как неживая, — озвучила она, склонив голову набок. Реджина пластом лежала ровно посередине кровати, вытянув руки по швам. Смотрела в потолок, боясь пошевелиться, и буквально едва дышала. — Привет, — сипло прошептала она, всё ещё разглядывая причудливый узор трещин на потолке. — И тебе, — кивнула Свон. Блондинка обошла кровать, чтобы сесть рядом с её рукой, и вопросительно выгнула бровь, окинув её непонимающим взглядом: — Ты бы хоть разделась. Миллс безрадостно хмыкнула: она лежала на постельном белье в уличной одежде, не потрудившись снять юбку и рубашку. Скинула только шпильки, чтобы упасть на подушки и не двигаться, ожидая своей участи. — Полежи со мной, — проигнорировав укор, попросила она. Эмма, ни слова не сказав, пожала плечами, а затем легла на спину рядом. Реджина слегка подвинулась, давая ей место, и теперь они обе смотрели в потолок, едва соприкасаясь руками. — Что-то случилось? — наконец, не выдержала Свон, поворачиваясь на бок, лицом к Миллс. — Ты ведёшь себя странно. — Я просто чувствую, что я тебя недостойна, — хмыкнула Реджина, дёрнув подбородком. С секунду Эмма молчала, ошарашено взирая на неё сверху, а затем едва слышно рассмеялась, принимая её слова за шутку. Протянула руку, пробегаясь кончиками пальцев по её скулам. — Ты плакала?.. — удивлённо спросила она, почувствовав шершавые щёки. — Да. Реджина повернула голову, сталкиваясь в немом взгляде с огромными небесно-голубыми омутами своей любви. Эмма смотрела на неё абсолютно открыто, доверчиво, нежно. Она всегда смотрела на неё именно так, и с какой-то стороны Миллс было даже немного её жаль: эта девушка никогда не видела её чёрной души. Возможно, у неё не хватало жизненного опыта, возможно, она просто не обращала на это внимания. Эмма Свон почти боготворила её, любила безоговорочно, без всяких «но» и отказов от чего бы то ни было. Искренняя, милая, ласковая девочка. Неиспорченный суровой правдой ребёнок, которого непозволительно кормить враньём. Реджина содрогнулась всем телом, когда, наконец, поняла, что не имела права говорить сейчас о том, о чём должна. Она не имела права рассказывать Эмме о своём предательстве, не имела права портить и перечёркивать то хорошее, что было между ними. Она не имела права омрачать счастье, что им довелось разделить на двоих. Она теряла её. Прямо сейчас, в это мгновение. Отрывала с кожей, плача, но не имея возможности оставить рядом с собой. В конце концов, у неё скоро будет собственный ребёнок. В конце концов, она должна посвятить себя ещё нерождённому комочку счастья, и для Эммы больше не было места. Мадам содрогнулась от мысли того, как это выглядело со стороны. Как будто она возвращала уже любимого ребёнка обратно в детский дом, потому что забеременела самостоятельно. Она снова предавала. Опять. И единственным, чем она могла облегчить эту боль, была лишь любовь. Всеобъемлющая, живая, кипящая… Эмма вскинула брови, ожидая продолжения. И у Реджины не повернулся язык признаться. Она бы просто не смогла вынести её горящего взгляда, если бы Свон узнала… — Я просто очень соскучилась по тебе, — выдохнула она, дрожа. — И поэтому плакала? — нахмурилась Эмма. — Да. Реджина не знала, восприняла ли Свон её слова за шутку или просто отмахнулась. Только когда она села на кровати и начала неторопливо расстёгивать пуговицы рубашки, Эмма неожиданно положила ладонь на её оголённую спину. — Что происходит? — удивлённо спросила она, глядя на то, как Миллс расстёгивает бюстгальтер и стягивает с себя юбку вместе с бельём. — Я хочу тебя, — спокойно пожала плечами брюнетка, не обличая свои слова хоть какой-то интонацией. Она легла поперёк кровати, широко раздвинув ноги, и Эмма, сидящая в изножье, несколько мгновений ошарашено взирала на её обнажённое тело сверху. Реджина безрадостно хмыкнула, когда поняла, чем вызвала подобную реакцию: между ними не было интимного контакта с той самой ночи, когда в её теле зародилась маленькая жизнь. Что ж, это было даже символично. — Обними меня, — попросила Реджина, раскрывая руки. Эмма, всё ещё сомневаясь, неторопливо стянула с себя майку, а затем легла на неё сверху меж широко разведённых коленей, ныряя в объятия. Их губы соединились, и Миллс неторопливо провела языком по её языку, наслаждаясь неповторимым вкусом. Её тело задрожало, она чувствовала оголённой грудью шершавый топ Эммы, обвивая её талию ногами, чтобы притянуть ближе. Чтобы вжать её в своё тело, запомнить каждый вздох, каждый изгиб, каждый стон. Горячие губы Свон переместились на шею, затем прочертили путь в ложбинке меж грудей, неторопливо пересчитали поцелуями рёбра. Реджина задыхалась, ничего не чувствуя, осязая лишь душой. Как будто вся её суть покинула телесную оболочку, и теперь она могла дышать одной любовью. Той, которую дарила эта девочка с ангельски голубыми глазами и пышной шевелюрой непослушных волос. — Ты любишь меня?.. — шёпотом спросила она, чувствуя, как крупные капли слёз, стекая по щекам, впитываются в наволочку подушки. — Ты меня любишь? Эмма, оторвавшись от своего занятия, приподнялась, держа в ладонях её талию. — Да, — твёрдо сказала она, шокировано мечась взглядом от её искусанных губ к мокрым глазам. — Почему ты снова плачешь? Что произошло, Реджина? Миллс лишь замотала головой, жмурясь и глотая горькие слёзы, не позволяя себе разрыдаться в голос. — Просто скажи, что ты любишь меня, — проскулила она, хныча. — Просто скажи, пожалуйста… Скажи, что любишь, скажи… — Боже, — сипло выдохнула Эмма, поднимаясь по её телу вверх, чтобы собрать губами солёные слёзы с её щёк. — Конечно, я люблю тебя. Очень люблю. — Ещё, — одними губами выдохнула Мадам. И ласковая девочка, похожая на ангела, опустилась ниже, целуя её пупок. Она не знала, что уже осталась одна, совсем одна, но мягко проводила пальцами по смуглой коже, упиваясь родным запахом, и послушно шептала: — Люблю, люблю… Я люблю тебя… Люблю… И когда её губы опустились, на мгновение задержавшись чуть ниже пупка, Реджина скорее почувствовала, чем услышала, очередное признание. Горячие губы вывели своё упрямое «люблю» прямо там, в том месте, где под кожей их было уже двое. И маленький человек, который должен был родиться в уже другом мире, никогда не узнает, что в этот самый момент его любили больше жизни. Он никогда не узнает, никогда не вспомнит, никогда не почувствует, что в этот самый момент его мать была абсолютно счастлива, на одну короткую ночь получив и любимую, и дитя одновременно. Когда губы Эммы коснулись её обнажённой плоти, Реджина выгнулась всем телом от пронзающего удовольствия с привкусом горечи. Слёзы полились новым потоком, и она зарыдала в голос.