lose myself in you

Окна дома были темными. Горело только одно окно – в столовой. Парень вспомнил, что мама сегодня собиралась к подруге, планировала заночевать у нее и утром вернуться. На засыпанной снегом дорожке виднелась одинокая цепочка следов. «Сехун», – понял Лухан. Он вошел в дом, оставил в небольшой гардеробной берцы и куртку и уже собрался подняться к себе, когда услышал голоса. Сам не зная, зачем, он пошел на звук. – Я тебе все сказал еще вчера, – холодно произнес мистер Джин-Хо, и Хань замер, не дойдя до столовой. – Я не хочу, чтобы мой сын тратил жизнь на ерунду, и я не позволю тебе испортить свое будущее! – Ты даже не слышал, – глухо проговорил Сехун, и Лухан испугался, сколько отчаяния было в его голосе. – И не собираюсь слушать! Мой сын – шут гороховый! Прыгает по сцене и развлекает пьяных подростков! Вот уж повод для гордости! Твоя мать, наверно, в гробу переворачивается! – Я не шут. Я пишу музыку, и людям она нравится. Мистер Джин-Хо фыркнул и громко хлопнул рукой по столу: – Разговор окончен! – Я просил тебя всего лишь прийти и послушать. Один раз! – Лу понял, что парень еле сдерживает истерику. – Еще сопли мне здесь распусти! Мужик! – насмешливо произнес отчим, и Лухан внезапно ощутил настоящую ненависть к нему. Сехун пролетел мимо Ханя стрелой, кажется, даже не заметив его. Грохнула входная дверь особняка, а через пару минут со двора донесся рокот мотора. Машина уехала, а Лухан, так и не заходя в свою комнату, побрел в беседку. Оставаться в одном доме с отчимом казалось ему невозможным. Ночь давно уже опустилась, укрыв темным покрывалом дома и спавших в них людей. Читать не получалось. Сначала Лу думал позвонить Сухо и рассказать обо всем произошедшем ему, но потом решил, что он не имеет на это права – судя по всему, вряд ли Сехун делился с другом этими проблемами с отцом. Он прислушивался к каждому звуку и облегченно вздохнул, когда вдалеке ему послышался шорох шин и урчание мотора. Парень накинул куртку и вышел из беседки, плотно прикрыв за собой дверь. Медленно пошел к дому, обогнул его сзади и свернул к гаражу. Нужно было убедиться, что с Сехуном все в порядке. Задай Ханю сейчас кто-нибудь вопрос – зачем ему это понадобилось, он вряд ли смог бы ответить на него вразумительно. Сехун не торопился покидать гараж. Прошло минут двадцать, когда продрогший до костей Лухан решился, наконец, толкнуть дверь. Она легко подалась. В лицо ему пахнуло машинным маслом и жаром разогретого мотора. Здесь стояли машины – мистера Джин-Хо, мамина новенькая машина – подарок мужа на день рождения, оранжевый скутер Лухана… У самого входа остывала машина Сехуна. Ее хозяина видно не было. Лухан несмело прошел в глубину гаража и только тогда увидел открытую дверь, ведущую в подсобные помещения. Шагнул внутрь. Тут было темно. Раньше Ханю не приходилось здесь бывать, и он шел на ощупь, сам не понимая, зачем это делает и что хочет найти. На сердце у него после подслушанного разговора было неспокойно. Наконец, одна из дверей, идущих по стенам коридора, под его рукой подалась, и Лухан, не удержавшись, ввалился в помещение. На ногах, впрочем, он устоял. Комната оказалась прачечной. Справа с рокотом прокручивала белье большая стиральная машина, у противоположной стены стояла гладильная доска. Свет был тусклым, и Лухан не сразу разглядел парня в углу большой комнаты. Сехун сидел, притянув к груди колени и обхватив голову руками. На достаточно шумное появление незваного гостя он никак не отреагировал. Подойдя поближе, Лухан разглядел стоявшую на полу, у его ног, бутылку минералки и три упаковки каких-то таблеток. «Наркотики! – с ужасом подумал парень, но, прочитав название, понял: – Нет, не наркотики – снотворное». Мысли в его голове сложились в четкую схему, картинка нарисовалась – яснее некуда: вот утром домработница заходит в прачечную забрать выстиранное белье, и находит у дальней стены холодный труп хозяйского сына, обложенный пустыми коробочками из-под снотворного. Слава богу, упаковки пока были нетронуты. «Интересно, предсмертную записку он уже написал?» – мелькнуло в голове молодого человека. Он принялся обшаривать глазами помещение. Не найдя никаких листов бумаги, парень почувствовал, как ледяные пальцы ужаса, сжавшие его сердце, чуть ослабили хватку. Лухан подошел совсем близко, опустился рядом с Сехуном на колени, и первое, что сделал, – сгреб коробочки и затолкал их в глубокий внутренний карман куртки. – Отдай, – вдруг глухо произнес Сехун. Хань только головой помотал. – Отдай, говорю! – повторил он чуть громче и поднял голову. Его лицо показалось истощавшим, словно парень за последние два-три часа пережил страшную трагедию. – Я все равно это сделаю! – добавил Сехун. – Ты мне не помешаешь. Лухан сглотнул. – Конечно, не помешаю, – тяжело проговорил он. – Но неужели ты думаешь, что твой отец этого стоит? Зачем? Что ты ему докажешь таким образом? – Хань перевел дыхание. – Ты лучше него в тысячу раз, у тебя истинный талант! Ты пишешь настоящую, живую музыку! И неужели ты закончишь вот так свою жизнь, лишь потому, что один-единственный человек не захотел признать, что ты – музыкант, пусть этот человек и является твоим отцом? Он думал, что Сехун не станет разговаривать с ним, в лучшем случае, набросится на и отберет снотворное силой, но он устало сказал: – А зачем мне жить, если я не нужен даже собственному отцу? Если он меня презирает? – Кроме него, есть и другие люди! – воскликнул Лухан. – Твои друзья, твой парень. Они тебя ценят. – Ага. Особенно Бэкхен, – невесело усмехнулся парень. – Он со мной, только пока у меня есть деньги моего папаши. Без них я ему нафиг нужен. Сам-то он из небогатой семьи, они живут в высотном доме. А в школу нашу он ходит, потому что это престижно. Уломал отца платить за его учебу, мол, в дорогой школе и знания лучше, а сам об уроках и не думает. У его папаши вся зарплата на капризы сына уходит, надрывается, понимаешь ли, мужик. Лухан опешил. Он и не предполагал, что Бён может быть не из «золотой молодежи». Понтов-то у него было столько, что любого за пояс заткнет. Впрочем, сейчас речь шла не о нем. – Бог с ним, с Бэкхеном. В конце концов, у тебя есть твоя музыка. Разве она не дает тебе силы жить? – Этого слишком мало, – Сехун вновь уткнулся лицом в ладони. – У некоторых нет и этого! – повысил голос парень. Глубоко в сердце Ханя кто-то жестокий проворачивал толстую иглу. Ему было мучительно жалко сидевшего перед нем парня – настолько, что он понял, что сделает все, – если надо, костьми ляжет, будет хвостиком за ним ходить, но не даст ему что-либо над собою учинить. – Знаешь, сколько на свете калек, людей, у которых нет рук или ног, прикованных к инвалидным коляскам, смертельно больных, бездомных… Они живут и радуются, вопреки всему. А у тебя есть больше, чем надо: дом, талант, друзья, здоровье, любимое дело… – Он считает, что я слабак, – глухо произнес Сехун. Лухану послышалось в его голосе слезы, и придвинулся ближе, пытаясь рассмотреть в тусклом свете его лицо. – Так докажи ему, что это не так. Живи! Занимайся музыкой! Добейся успеха, не сдавайся! – Хань перевел дыхание. – Умереть – проще простого. Наглотавшись таблеток, ты только подтвердишь его мнение о тебе… Знаешь, порой для того, чтобы жить дальше, требуется гораздо больше сил и мужества, нежели для того, чтобы умереть… Повисла тишина. В этой странной тишине громко, натужно работала стиральная машина, отжимая белье, мигала неверным светом тусклая лампочка, и Лухану казалось, что времени больше нет, и так будет всегда: он и сидящий перед ним, уткнувший лицо в ладони парень. Ноги от неудобной позы затекли, но Лу боялся пошевелиться. По спине струился пот – в помещении было жарко, и зимняя куртка ему мешала. Неожиданно, глухо застонав, Сехун подался к нему, уткнулся лбом в его плечо, и Лухан, повернувшись, обнял Сеха, прижал его голову к груди. Так они и сидели – слегка раскачиваясь из стороны в сторону. Лухан гладил его по волосам и укачивал, как маленького. Сехун вцепился в Лухана обеими руками, до боли, словно Хань сейчас был для него единственным якорем, единственной незаменимой вещью во всем мире. Хань не знал, сколько времени прошло. Может быть, десять минут, может быть, час, когда наконец Сехун ослабил хватку и немного отодвинулся от него. – Тебе надо поспать, – сказал Лухан. – Домой в таком виде я не пойду, – глухо ответил он. – Не беда. Я знаю, где ты переночуешь. – Он поднялся на ноги и протянул Сеху руку. Он ухватился за нее. Особняк спал. Даже светившееся недавно окно столовой погасло. «Как мистер Джин-Хо может спать после того, что наговорил сыну?» – думал парень, пока они шли по дорожкам сада к беседке. Там было тепло. Скинув обувь и куртки у входа, ребята прошли внутрь. Сехун обессиленно опустился на лавку. – Тебе бы поесть, – с сожалением произнес Лухан, – или чай попить, но у меня тут ничего нет. Парень кивнул в ответ, и он не понял, с чем тот соглашается – с тем ли, что ему надо поесть, или с тем, что ничего нет. – Я посплю? – спросил Сехун. – Конечно, ложись, – Хань накрыл его теплым пледом и обложил подушками. Парень закрыл глаза и вздохнул. – Не уходи, – едва слышно попросил он. – Посиди со мной. Лу послушно сел рядом на край скамейки. В большие окна лился лунный свет, бросавший на воду в фонтане и чешую рыбок неверные дрожащие отблески. Горел под потолком оранжевый фонарик, по стенам метались тени ветвей деревьев. Лухан сидел и смотрел на Сехуна – на его черные спутанные волосы, темные круги под закрытыми глазами, ресницы. Он больше не считал его врагом. А вот кем считал, не мог сказать. Мысли и ощущения ускользали от парня, пугали, запутывали… Когда Сехун заснул и его ровное глубокое дыхание наполнило помещение, Лухан поправил плед и, закрыв за собой дверь, вышел.