Под общим никнеймом "Freeman"

Безуспешно пытаюсь нагнать упущенный за ночь сон, вполглаза поглядывая на черные часы над доской. До первого урока десять минут. Надеюсь, если засну, то кто-нибудь разбудит. Николай Андреевич неодобрительно поглядывает на меня — знает, что недосып вызван подготовкой к конкурсу. Прошла целая неделя со дня примирения с преподавателем, но я до сих пор возбуждена новостью о прохождении заочного этапа конкурса. Помнится, в ту пятницу я чуть не вырубилась прямо на лавочке, под дождем…. Отоспалась за выходные, вторая неделя учебы прошла относительно спокойно, хотя я слишком много времени теперь уделяла урокам. Разумеется, не всем подряд, а только тем, по которым сдаю ЕГЭ. Возбуждение пройдет, я себя знаю — еще через неделю мне вообще ничего не захочется делать, но я себя заставлю. Как обычно. Как только глаза закрываются полностью, звонок выдирает из липких объятий дремы. Подняться со стула невероятно сложно, но я же сильная! Я смогла. Провожаю взглядом мило беседующих Аню и Леру. Обеих я считала подругами, но, как оказалось, я «не умею дружить». Так сказала Лера вчера, когда Аня подбила ее на ссору со мной. Мы с Лерой отдалились, если можно так сказать, еще в середине прошлого года, но полностью рассориться со мной она решила только сейчас. Может, Freeman был прав, считая меня одиночкой? «Подруги делятся всем сокровенным, всегда вместе, друг за друга радуются и грустят, а ты все в себе держишь, и меня всегда выслушиваешь с каменным лицом, как будто мои чувства вообще ничего не значат. Ты не знаешь, что значит быть другом!» — что-то в этом роде говорила одноклассница. Она совершенно забыла о том случае, когда я стирала запись с камеры, на которой было запечатлено, как подруга рисует граффити в школьном туалете, пока она отвлекала охранника; когда я лезла за ней на школьную крышу, где бывшей подруге посчастливилось вывихнуть ногу, и мы вместе сидели там до темноты, чтобы не попасться на глаза учителям, а на утро были отчитаны за прогул, и еще много мелочей, которые слабо отложились в памяти. Но жилетка для слез я плохая, это правда, и делиться своими горестями и радостями предпочитаю с диктофоном, запись с которого можно быстро и бесследно стереть. А Лере нужны были разговоры. Откуда мне было знать? Конечно, о нашем лихом прошлом я подруге напомнила, на что она заявила: «Ты это не ради меня делала, а потому, что у тебя натура такая, авантюрная». Эти слова и сейчас не выходят из головы. Не сказать, чтобы очень задели за живое — я не знаю, правда это или нет. Информатика не радует интересной темой, поэтому достаю из сумки телефон. На душе широко и свободно с момента ссоры с Лерой, но я знаю, что рано или поздно за этой широтой и спокойствием придет желание выплакаться кому-то. И я включу диктофон. Но пока что мне хорошо. Переписка состоялась позавчера, и больше от Freemana я никаких известий не получала. Только сейчас поняла, что безумно скучаю по вечерним разговорам, по его проницательности, которая порой доводила меня до белого каления, по утренним сообщениям с музыкой и пожеланию хорошего дня. Но он пропал, на сайте не объявлялся с того момента, когда закончилась переписка. Ms.Freeman: «Как ты думаешь, что такое одиночество?» Хотела убрать телефон, но, к моему удивлению, ответ пришел почти моментально. Mr.Freeman: «Одиночество — это когда тебя некому забрать из морга. Остальное переживешь. С подругой поссорилась?» Ms.Freeman: «Пошлые цитатки из вк я могу прочесть и сама. У меня нет подруг.» Mr.Freeman: «Ты сама знаешь, что такое „одиночество“. Уверен, мы с тобой понимаем это слово одинаково». Ms.Freeman: «Одиночество — это сила и боль, свобода и пустота… Чувствую себя дурой, пытаясь размышлять на такие темы.» Mr.Freeman: «Зря ты так думаешь. Вообще, я заметил, ты слишком недооцениваешь себя. Ты же сильная, постарайся избавиться от этого. Лучше переоценить свои силы и взять на себя слишком много, чем сделать не все, что в твоих силах. Хотя, лучше, конечно, золотая середина» Ms.Freeman: «Ты так хорошо знаешь меня, как будто в реальности со мной общался. Признавайся, ты меня нашел и теперь издеваешься». Mr.Freeman: «Хотел бы я, чтобы ты оказалась права. Но увы. Не сочти меня маньяком, но я ищу тебя в каждой прохожей. Вглядываюсь в каждое девичье лицо в глупой надежде, что смогу сразу тебя узнать» Зависла. Перечитывала это сообщение несколько раз и не знала, что на него отвечать, да и стоит ли. Почему я привлекаю взрослых мужчин, а не своих сверстников? Что за… странно это как-то. Mr.Freeman: «Прости, не подумай ничего плохого. Просто, я бы многое отдал, чтобы в реальности поговорить с тобой о мечтах, одиночестве и свободе, чтобы помочь тебе не совершать моих ошибок». Ms.Freeman: «Я это ценю. Но, наверное, в жизни я бы разочаровала тебя». Mr.Freeman: «Ты снова себя недооцениваешь». Передергиваю плечами и торопливо запихиваю учебник в похудевшую сумку, из которой я вытащила-таки весь лишний хлам. Бреду к расписанию и обнаруживаю пропущенный на месте английского. Учительница слишком часто болеет. — По сонным глазам понимаю, что тему выучила, — уже не вздрагиваю, когда голос историка неожиданно раздается из-за спины. Такая у него странная манера начинать разговор. — Зайдешь ко мне на пропущенном. — Ладно, — пожимаю плечами и ухожу от по-прежнему невозмутимого преподавателя. За неделю дополнительных занятий я успела привыкнуть к его прохладному голосу, к умению говорить как по писанному, и уже не балдела от его парфюма, как кошка от мяты. И мысль о лишних сорока минутах в компании преподавателя не казалась такой жуткой, как неделю назад. Еще два урока прошли в тщетных попытках не задремать, и к четвертому уроку я уже чувствовала себя достаточно бодрой. Поднялась по лестнице, отмечая, что Лена с Костей куда-то пропали, зато вслед за мной по лестнице поднималась Марина. Она точно не упустит возможности лишний раз мелькнуть перед очами предмета своего обожания. После нашего первого и последнего разговора об имидже Марина стала вести себя куда естественнее. И, может мне только кажется, но историк отвечает ей взаимностью. По крайней мере, глаза его горят, когда он смотрит на одноклассницу, и она иногда кидает робкие и тошнотворно-милые взгляды в его сторону. Странно это, но я не вмешиваюсь. Они оба выглядят довольными происходящим, и это совершенно не мое дело. Хотя, любопытство и глупые подозрения иногда даже заставляют чесаться, но стараюсь себя успокоить и убеждаю себя, что это не мое дело. В истории снова шестиклассники. Немного осмелели, но шума в кабинете по-прежнему нет. Собираюсь пройти к последней парте мимо учительского стола, но Николай Андреевич останавливает меня. — Как тебе нравится идея провести урок у шестого класса? — интересуется историк, отрываясь от каких-то документов в ноутбуке. — Нравится, — честно признаюсь я. — Но разве так можно? — Можно, — преподаватель улыбается, я не сдерживаю ответного смешка. — Получается, я спрошу с тебя заданную тему и преподам ее шестому классу. Домашнее задание тоже сама спросишь, я напишу, что они должны были учить на сегодня, — коротко проинструктировал Николай Андреевич. Киваю, подхватываю со стола учебник истории России за шестой класс, и продолжаю путь на последнюю парту. Никогда я не боялась публичных выступлений, а сейчас, к тому же, точно знаю, что на уроке будет идеальная тишина. Разумеется, в учебнике за шестой класс только самое основное. Выбираю по памяти несколько интересных моментов, о которых можно будет рассказать помимо основного материала, и коротко выписываю их в черновик. Один раз поднимаю глаза, чтобы засечь время до звонка на урок, и замечаю, что Марина склонилась над столом Николая Андреевича, который что-то объясняет ей в пол голоса. На мой привередливый взгляд, Марина стоит слишком близко. Снова убеждаю себя, что отношения между ними — совершенно не мое дело. После звонка Николай Андреевич объявил удивленным шестиклассникам о том, что урок проведу я, а сам удалился на последнюю парту в компании Марины. Опрос домашнего задания провела быстро, оценки старалась ставить лояльно. Первые минут десять урока поглядывала в сторону историка и быстро убедилась, что ему до меня нет никакого дела: он уверен во мне и увлечен «беседой» с Мариной, которая мастерски изображает из себя скромную. В какой-то степени восхищаюсь ею. Как я и предполагала, дисциплина в классе оказалась хорошей. Не потому, что такое поведение свойственно шестому классу, а потому, что в классе присутствовал историк. Малыши слушали сначала с неохотой, но потом взгляды их стали заинтересованнее. Я и сама увлеклась, в какой-то момент начала жестикулировать и постаралась общаться с классом. Пару раз ловлю одобрительные кивки преподавателя и затуманенный, встревоженный взгляд Марины. Все-таки, что-то противоестественное есть в этой парочке. Не могу понять что именно. Домашнее задание шестиклассники записали за минуту до звонка. Идеально! — Можешь сегодня не приходить, — не оборачиваясь, могу сказать, что слова Николая Андреевича обращены к Марине. Мне подобных поблажек в течение года не светит. Да мне они и не нужны. — Неплохо, Лихачева, — не успела увернуться от дружеского хлопка по плечу. — Не думала о карьере преподавателя? — Нет, — считаю эту работу бесперспективной, но вовремя прикусываю язык и не произношу свое мнение вслух. — Как подготовка к выступлению? — шестой класс вышел, а следующий еще не появился, и историк старался разбавить молчание. — Нормально, — кривлю душой, потому что сегодня впервые буду петь под минус, а не под гитару. Перед самым концертом! Я точно накосячу. — Не паникуй, — будто прочитав мои мысли, историк улыбнулся. — Все пройдет отлично. Выхожу из класса и спешу на следующий урок. Из головы теперь не выходят распотрошенные исторические факты и даты. Снова ловлю неприязненный взгляд Марины, который сменяется равнодушным, как только в упор смотрю на одноклассницу. Помогать в обольщении преподавателя я отказалась, но, видимо, мои советы сослужили Марине неплохую службу. И моя переписка с Freeman-ом тоже. Сейчас жалела, что скинула ее Марине, и радовалась, что скинула не все. Наверное, она из-за моего отказа так злится. Впрочем, мне как-то наплевать. Еще через два часа возвращаюсь к старым картам и аромату кофе. Лена с Костей уже отработали свое и ушли, а я сижу, передергивая плечами и стараясь вникнуть в смысл выдержки из воспоминаний. Холодно, сосредоточиться совершенно невозможно. Когда класс был наполнен учениками, плохое отопление не так сильно давало о себе знать, а теперь зуб на зуб не попадает, хотя окно весь день закрыто. Чувствую, как на плечи опускается теплая тяжелая ткань. Запахиваю пиджак преподавателя, в котором почти тону, и тихо благодарю. Как ни странно, подобный жест меня не смущает. Как и кружка черного чая, которую Николай Андреевич ставит на стол. Ненадолго отвлекаюсь от текста и лезу в сумку, выискивая заготовленные на день конфеты. На переменах как-то не было времени их съесть, да и взяла я слишком много для себя одной. Все происходит в шуршащем молчании. Не в той тишине, которая давит на уши, сводит с ума от неловкости, а в тишине, которая появляется, когда не нужно ничего говорить. Сцена «пиджак — чай — конфеты» повторялась как минимум в четвертый раз. Наконец, домучиваю текст, написанный в совершенно нечитабельной манере, и поднимаю голову. Чай приятно обжигает горло, есть не хочется. — Рассказывай кто, когда, почему, какие проблемы, причины проблем и их решения, — заметив, что я просто бездельничаю, поторапливает историк. Завожу нудный рассказ об авторе, эпохе и ее особенностях. Говорить долго и нудно. Мне не сидится на месте. Встаю, на секунду останавливаю повествование, прокашливаюсь, делаю новый глоток чая и продолжаю говорить. Руки сами собой раскладывают сваленные в кучу тетради в аккуратные стопки по классам. Как можно за день развести на столе такой бардак? Николай Андреевич не возражает против уборки на столе. Он занят проверкой единственной относительно ровной пачки тетрадей с тестами, но часто вмешивается в мой ответ, дополняет или укорачивает фразы. Тогда отрываюсь от разбора тетрадей и записываю поправки. Когда ответ закончен, Николай Андреевич задает еще несколько вопросов, отвечая на которые, успеваю полностью привести в порядок тетради и допить чай. — На концерт с цветами приду, — насмешливо брошенная фраза догоняет меня уже в коридоре, когда я с сумкой наперевес тороплюсь к раздевалкам. — Буду ждать, — не знаю, слышал меня историк или нет. Со скоростью света лечу домой, сбрасываю сумку и меняю форменное черное платье на коралловое той же длины юбки-солнца, с красивым поясом и разлетающимися рукавами. Дорога до площади, на которой будет проходить мероприятие, кажется бесконечно долгой. Не глядя на время знаю, что опаздываю на первую и единственную нормальную репетицию, но ничего не могу с этим поделать. Оборудование уже устанавливается. Поглядываю на небо, по которому ходят редкие, но тяжелые облака. Дождя быть не должно, но чем черт не шутит. Пухленькая женщина в кремовом костюме удивительно быстро перемещается от сцены к артистам и обратно, все успевая контролировать. — Наконец-то! — подбегаю к тете, которая тут же толкает меня в сторону Владимира, который отвечает за музыку и свет. Вся его деятельность сосредоточена в автобусе, где собрано необходимое ему оборудование. — Привет, Жень, — совсем молодой еще парень, который подрабатывает здесь, машет мне, я отвечаю широкой улыбкой. Работаем не первый раз, как-никак. — Отдышись. Облокачиваюсь на окно, потому что сидения в этом транспорте не предусмотрены — их убрали, чтобы разместить оборудование. И репетиция. Мне кажется, что пою отвратительно, хотя Владимир и тетя уверяют, что все прекрасно. Наверное, я волнуюсь. Хотя, меня мало кто будет слушать. Стараниями Тони выступаю я в числе первых. Тетя специально спланировала программу так, чтобы не задерживать меня. Начало в семь. Холодный ветер стих, но уже свежо так что остаюсь в кожаной куртке. На время выступления просто расстегну ее. Да, буду немного похожа на металлиста в своих ботфортах с тяжелыми пряжками — любимым аксессуаром, ну и пусть. Тот жутковатый момент, когда вот-вот нужно выходить на сцену, и когда становится страшнее, чем во все остальное время, наконец, настал и для меня. С легкой дрожью в коленках поднимаюсь на сцену, обвожу взглядом необычно большую толпу. Замечаю родителей и Николая Андреевича. Он, как и обещал, с цветами, стоит достаточно близко к сцене, чтобы различить веселый взгляд. Надеюсь, он цветы Марине принес, иначе мне неловко будет. Музыка не дает времени собраться с духом, несколько секунд и нужно петь. Вступаю вовремя, хотя рисковала опоздать. Песня льется легко, но мне все еще кажется, что пою фальшиво и плохо. Но пою, не останавливаюсь и не смущаюсь. Появившийся перед выходом страх исчез под взглядами многочисленных глаз, как это всегда бывает. Говорят, чтобы хорошо выступить, нужно найти своего зрителя или слушателя. В моем случае такое утверждение несправедливо. Я быстро сумела забыть про взгляды толпы и сосредоточиться на себе. Заново пережить те незамысловатые слова, прочувствовать простой мотив, в сотый или тысячный раз возненавидеть «счастливую» концовку песни, в которой колдунья, влюбляясь, тупеет и выскакивает замуж. Песня кончается слишком быстро. Не успеваю опомниться, как последние звуки тонут в аплодисментах, а историк пробирается через толпу и протягивает мне букет с той же заговорщицкой улыбкой. Замечаю ошарашенные взгляды родителей и тети, забираю хризантемы, вопреки собственным ожиданиям не испытывая ни малейшего смущения, еще раз кланяюсь и ухожу со сцены. Лопатки буквально прожигает злой, неприязненный взгляд. Оборачиваюсь чтобы на секунду выловить из толпы голову Марины, которая в ту же секунду теряется из виду. Что ей от меня нужно? Может, она историка ко мне ревнует? Внезапно меня вдруг посетил простой вопрос, который огорошил не хуже задачки Эйнштейна: что происходит между мной и Николаем Андреевичем? Подумать на эту тему мне не дали. Удивленные родители и тетя навалились с расспросами о том, что же за молодой человек подарил мне цветы, и почему он это сделал. — Мам, принимай это как шутку, — не придумав лучшего объяснения, попросила я. — И не переживай, между нами ничего нет, — подобное заявление сделала с чистейшей совестью. По крайней мере, с моей стороны ничего. В субботу учимся, но дополнительных по истории нет, поэтому нет и необходимости сидеть и учить до поздней ночи. Безумно радуюсь этому обстоятельству и валюсь в кровать, как только понимаю, что сделала все необходимое. Минус вторая неделя, можно выдохнуть. Я было провалилась в дрему, но вставший после выступления вопрос заставил сознание встрепенуться. Так что же это? Конфеты и чай, помощь с тетрадями и иногда с планом урока, пиджак и шутки. Наверное, так бы я общалась с Freeman-ом, если бы он присутствовал в моей реальной жизни. Но он пропал. Пропал даже из этой странной анонимной соц.сети… Не могу сказать, что Николай Андреевич заменит Freeman-а, ведь на философские темы мы спорить не станем. Да и мое стремление увидеть весь свет он вряд ли поддержит. И даже представить не могу, чтобы историк сказал мне «мы похожи». Тем не менее, какие-то странные отношения установились между нами. Любовью их назвать совсем нельзя, дружбой еще рановато…