Под общим никнеймом "Freeman"

Хватаю телефон как только понимаю, что не сплю. С огромным трудом разлепляю глаза и обновляю переписку с Freeman-ом. Идиотка, Женя! Разумеется, он не написал. Прошло почти четыре месяца, пора уже перестать надеяться, и поверить, наконец, что этого человека в твоей жизни больше нет! До официального подъема полчаса. Чувствую себя отвратительно, ведь только что я оборвала последние свои надежды. Больно. Чувствую, что больше не усну, поэтому лежать нет смысла. Перебираюсь с кровати на окно, прихватив любимый плед и учебник экономики. Сегодня зачет, а экономику, право и общество Николай Андреевич требует зубрить наизусть, а потом еще и расшифровывать сухие абзацы из учебников, дополняя их примерами. Тему выучила еще вчера, и даже не смотрю на страницы, шепотом повторяя пункты. Блуждающий взгляд переходит с заснеженного пейзажа за окном на зеркало и цепляется за фотографию, закрепленную на нем. Зеленые волосы, прямой любопытный нос, пухлые щеки и бока, болезненная бледность. Мне было четырнадцать, и мама долго ругала меня за первую покраску волос, на которую я решилась без ее ведома. После этого мои волосы еще не раз меняли цвет. От улыбающейся кривыми зубами пухлой девочки остался только прямой нос, «аристократическая» бледность и, может быть, озорные глаза. Хотя, наверное, сейчас их взгляд уже не горит. Зубы выправлены двумя годами ношения брекетов, припухлость прошла сама собой, еще до того, как я записалась на тренировки по борьбе, щеки теперь даже впалые, четко выступают крупные скулы. Внешность изменилась, но в душе я осталась все той же непробиваемой оптимисткой с верой в светлое будущее. Только теперь эту веру я запрятала как можно глубже и не упускала ни одной возможности приблизить хоть на миллиметр осуществление своих… целей. — Женя, — мама заглядывает в комнату и хмурится, видя меня на окне. — Иду, — сползаю с нагретого подоконника и иду в кухню, не разматывая кокон пледа. В школе историк огорошил «великолепной» новостью: — Олимпиаду на сегодня перенесли, — сообщил Николай Андреевич, как только я вошла в класс. — Городскую? — на всякий случай уточнила я. — Не задавай глупых вопросов, — учитель сегодня выглядит еще холоднее, чем обычно. Даже не представляю, чем это может быть вызвано, да и не хочется мне знать подробности его личной жизни. — В пятой школе, после первого урока идешь. Можешь отпроситься с первого урока? Нам нужно хотя бы проговорить те темы, которые ты еще не учила. — Сама — нет, меня не отпустят. Если только вы отпросите, — пожимаю плечами. Пожалуй, переборщила с равнодушием. — Первым химия. — Оставайся в классе, — Николай Андреевич подавил вздох и вышел из кабинета. Учительница химии будет возмущена, крайне возмущена. Жаль, я не поприсутствую на их разговоре с историком. Уверена, все будет происходить в обстановке показного спокойствия, в котором воздух будет звенеть от напряжения. Держу кулаки за Николая Андреевича — сегодня самостоятельная по химии, а я не горю желанием на нее попасть. Николай Андреевич вернулся перед самым звонком с довольной полуулыбкой на губах. Отпросил. Замечательно. Десятиклассники притихли при его появлении. Руку на отсечение даю, им учитель кажется таким же спокойным, как десять минут назад, когда он выходил из класса. Наверное, из всей школы только мы с Мариной научились видеть в постоянном спокойствии преподавателя оттенки эмоций. Николай Андреевич вовсе не был совершенно невозмутим, но его настроение и эмоции выражались в еле заметных изменениях позы или лица. Настолько незаметных, что нужно много времени, чтобы научиться их видеть. Я проводила в кабинете истории безумно много времени. Не помню, в каком классе в последний раз так много времени уделяла учебе. Я научилась улавливать его настроение, а он каким-то мистическим образом читал мои мысли, но никогда не задевал так глубоко, как Freeman. Наверное, если бы кто-нибудь увидел наше общение на дополнительных занятиях (тех, которые проходят после элективов — подготовки к ЕГЭ), то назвал бы нас друзьями. Но я сама все еще не могу подобного заявить. Размышления прерывает противный звонок. — Тетради сдадите в конце урока, — я так понимаю, Николай Андреевич десятому классу самостоятельное задание дал. Оглядываю учеников, склонившихся над учебниками, замечаю на доске таблицу. Зрение хорошее, поэтому вижу даже названия колонок. Тема: «Внешняя политика в период дворцовых переворотов». С удивлением понимаю, что могу заполнить эту таблицу без помощи учебника, и это понимание немного пугает меня. Хотя нет, это сильно меня пугает. Сколько же времени я провела в этом году за учебниками? И сколько проведу еще… страшно подумать. — Женя, — легкий толчок в плечо, и я соображаю, что нужно подвинуться. Двадцатый век знаю плохо, а у историка, как оказалось, на эту тему сейчас ни заданий, ни книг нет. И именно сегодня тот редкий день в неделе, когда нет и урока истории. Поэтому учитель рассказывает на память. Удивляюсь, насколько гладко он говорит. Пора бы уже привыкнуть, много времени прошло, но меня все еще многое поражает в этом человеке. Точнее сказать, меня ТЕПЕРЬ многое поражает, ведь, помнится, при первой встрече я подумала «обычный мужчина, ничего особенного». На слух запоминаю лучше, чем при чтении, и Николай Андреевич знает об этом, поэтому, по окончании своей лекции требует пересказать все, что я услышала. Разумеется, пересказ далеко не идеален, и во многих местах историку приходится дополнять мой ответ. Не успеваю добраться и до середины, когда звонок оповещает об окончании урока. — Сама проговоришь в автобусе. Сумку оставь у меня, тебе только ручка понадобится, — коротко инструктирует историк. Киваю и достаю из пенала ручку. В дверях кабинета уже маячит сопровождающая — Надежда Ивановна. Нас, наверное, больше десятка человек. В этом году слишком много. Больше всего восьмиклассников — человек пять, а я единственная от одиннадцатого класса. Лена тоже должна была участвовать, но заболела. В автобусе кое-как припомнила часть из того, что говорил учитель. Мешали трещащие без умолку девятиклассницы и бесполезные наставления Надежды Ивановны — давно уже пенсионерки с крашеными в рыжий волосами, которая из одной ей известных побуждений все еще работает в школе. Наверное, я — зануда, но предпочла бы тишину. Давно уже привыкла ловить на себе удивленные взгляды учеников и неодобрительные учителей из других школ. Чаще всего из-за цвета волос, иногда из-за украшений в виде когтя или ловца снов или царапин на лице. На этот раз всеобщее удивление вызывает моя седая голова. Яркие цвета мне надоели, но нужно было чем-то закрасить побледневшие и порозовевшие, недавно голубые пряди. Я выбрала пепельно-белый, но он оказался с сероватым оттенком. Учителя в моей школе уже давно перестали обращать внимание на подобные эксперименты, одноклассники в первый день припомнили Цири из третьей части игры «Ведьмак», а для местных такая внешность — диковинка. Что поделать — маленький городок. Здесь к подобным экспериментам всегда относятся с недоверием. После гомона участников олимпиады, шумных коридоров и беспрестанного кудахтанья сопровождающей тишина и прохлада аудитории показалась блаженством. Осторожно огляделась, отмечая, что олимпиаду пишу в кабинете физики. Предмет угадала по стоящим у задней стены шкафам с до боли знакомыми дидактическими материалами. Минут десять просто наслаждалась тишиной и приводила взволнованные мысли в порядок. Потом пролистала задания, внимательно вчитываясь только в последний вопрос с творческим ответом. Заданий много — времени мало, все как обычно. Начала решать и поняла, что совершенно никаких проблем ни одно задание у меня не вызывает. Удивление, не сравнимое с тем, которое я ощутила, глядя на таблицу в кабинете истории, не отпускало даже когда я вышла из кабинета, сдав работу. На часах двенадцать, а это значит, что я вполне могу успеть хотя бы на последний урок. Физика. Оно мне надо? Нет. Значит, можно не торопиться. Удивленная сопровождающая собиралась заставить меня дожидаться остальных ребят из нашей школы, но я сослалась на бабушку, которая якобы просила меня зайти после олимпиады. Бабушка моя действительно жила недалеко, но ни о чем, разумеется, не просила. Но, думаю, она не расстроится, если я загляну к ней на пол часика. В школу возвращаюсь медленно. Морозный воздух обжигает нос и горло, солнечный свет заставляет снег блестеть, будто по нему рассыпаны драгоценные камни. Машин мало, прохожих еще меньше, поэтому в полной мере удается насладиться одиночеством и тишиной. Школа почти опустела. Поднимаясь по лестнице, встретила лишь нескольких запоздавших учеников, торопящихся к раздевалке. Не добравшись нескольких шагов до кабинета истории, увидела Марину, которая с широкой улыбкой на припухших губах покидала кабинет. Заметив меня, одноклассница нахмурилась и с решительным видом направилась в мою сторону. — Я так понимаю, тебя еще пару месяцев назад нужно было поздравить с триумфальной победой, — заговариваю первая, как только Марина подходит достаточно близко. — Ты его у меня не отобьешь. Он меня любит. Меня, а не какую-то… — Марина замолчала, не закончив. — И в мыслях не было, — честно призналась я. — Вы хоть двери то закрываете? Злобный взгляд одноклассницы я не выдержала, засмеялась. — Еще раз повторяю, — теперь Марина схватила меня за руку и потащила по коридору, подальше от кабинета истории, — ты его у меня не отобьешь. Не сдерживаюсь и закатываю глаза, вырывая свою руку из цепких пальцев Марины. — Ладно, давай по второму кругу. Еще раз повторяю: у меня ничего подобного и в мыслях не было, — для отупевшей, видимо от любви, Марины, повторяю я. — С чего ты вообще взяла, что я собираюсь отбивать твоего историка? Краем глаза замечаю, что с лестницы спускается неизвестный мне человек в черном деловом костюме. Голова его низко опущена, волосы почти полностью закрывают лицо. Видимо, увлекшись разговором, мы с Мариной не заметили, как он проходил мимо нас в первый раз. Одноклассница долго молчала, что-то обдумывая, я не мешала ей соображать, но не могла сдержать насмешливой улыбки при виде напряженной девушки. Она снова напоминала хомячка. — Точно не собираешься? — с недоверием переспросила Марина, и я во второй раз не сдержала смеха. — Точно. Хочешь, у Николая Андреевича спроси. Удовлетворившись моим ответом, девушка, наконец, избавила меня от своего общества, даже не попрощавшись. Возобновляю путь в кабинет истории, ведь дополнительные занятия никто не отменял, да и сумка моя там осталась. Открываю дверь и вхожу с ехидной улыбкой, намереваясь сообщить о ревности одноклассницы преподавателю и посмотреть на его реакцию, но радость бесследно исчезает, когда я вижу учителя, зажимающего рукой красное пятно на рубашке. — Что за… — мой незаконченный вопрос заставляет преподавателя открыть глаза. Первую секунду он смотрит и не видит, и только потом во взгляде появляется сознание. Первое оцепенение спадает, на смену ему приходит спокойствие и решимость. Ничего ужасного не произошло, все пока что живы, все в порядке. Оборачиваюсь и плотно закрываю дверь, после этого направляюсь к шкафу в конце класса, чтобы отыскать в сумке телефон, но на середине дороги вспоминаю, что оставила его в кармане пуховика в раздевалке. Тогда подхожу к учительскому столу и беру телефон историка, чтобы вызвать скорую и милицию. — Не советую, — голос преподавателя ужасно хриплый, но взгляд теперь настолько ясный, будто с ним ничего не произошло. — Лучше достань аптечку. В шкафу у окна, на нижней полке. Иду к шкафу, не выпуская из рук телефон, и уже прикладываю трубку к уху. — Или промолчишь, или я встану и заберу, — пригрозил Николай Андреевич и, судя по характерному скрипу стула, действительно попытался встать. — Я вас слушаю, — раздался противный женский голос в трубке как раз в тот момент, когда я отключилась. — Ваше дело, — отчаянно хотелось спросить, почему, но не стала. — Сам зашью, — историк сказал еле слышно, но я услышала. Откопала аптечку. В голове беспорядочно роятся предположения на счет произошедшего. Самое нелепое произношу вслух, пытаясь хоть немного разрядить обстановку. — Марина от ревности заколоть хотела? — спрашиваю, как только вижу, что ранение ножевое. — Она говорила с тобой? — вопрос мне в спину, потому что, поставив перед учителем аптечку, иду к чайнику и беру одну из бутылок с чистой водой рядом с ним. — Да, — оборачиваюсь и застаю попытки преподавателя срезать ткань с запекшейся на ране кровью. — Вы бы научили свою зверушку не бросаться на людей. Соображаю, что сказала слишком грубо, но учителю сейчас нет до этого дела. Прихватываю из шкафа чистую тряпку, которая должна была быть разорвана и использована для генеральной уборки в классе. Надеюсь, она поможет сберечь от крови черные брюки. — Я могу быть с тобой откровенным? — неожиданный вопрос от тридцатилетнего мужчины, из раны которого я в данную минуту вымываю запекшуюся кровь. — Если это не касается вашего ранения, то да, — меньше знаю — дольше проживу, хотя безумно любопытно, что нужно было тому мужчине, которого я заметила на лестнице. В том, что виновник происшествия именно он, сомнений нет. Николай Андреевич отобрал у меня пропитанный кровью мокрый бинт, и я отвернулась, опершись на стол. Не хочу даже думать, не то, что смотреть. По кабинету разносится запах медицинского спирта. — Чувствую себя извращенцем, — признается историк, а в следующую минуту слышу еле различимое шипение. С трудом удерживаю себя от того, чтобы повернуться. — Да ладно? — он, в отличие от одноклассников, всегда понимает мой сарказм. — Что ты думаешь об этой… ситуации? — зачем он вообще со мной разговаривает в такой момент? Может, ему так легче? Что-то сомневаюсь. — Вас интересует мое мнение? — никогда бы не подумала. — Оно для меня важно, — удивляет преподаватель. Странно, но его голос, хоть и хриплый, но по-прежнему спокойный. — Мне все равно, — четно признаюсь я. — Кроме того, я вижу, что вы… вам… Не смогла сказать, что им хорошо вместе, и не нашла других подходящих слов. — Нам хорошо вместе? — пора бы уже привыкнуть, но до сих пор удивляюсь, что ему каждый раз удается прочесть мои мысли. — Это правда. Так заметно? — Только мне, — спешу успокоить историка, в голосе которого на этот раз слышится беспокойство. Снова шипение. Не сдерживаюсь и оборачиваюсь, краем глаза захватывая ровный шов и напряженные скулы Николая Андреевича. Тут же отворачиваюсь — увиденное вполне удовлетворяет мое любопытство. Чувствую, как к горлу поднимается горечь, но сдерживаю приступ тошноты, глубоко вдыхая. Еще несколько секунд проходит в напряженном молчании, затем оборачиваюсь и застаю конец работы. С перевязкой приходится помочь. Если бы мне хватило фантазии представить такую ситуацию, в своих представлениях я бы, наверняка, смущалась, но в реальности всегда иначе. Опускаюсь на стул напротив преподавательского стола. Проходит несколько секунд прежде, чем понимаю, что все закончилось. Только теперь по телу пробегает крупная дрожь. Руки и ноги становятся ватными, голова тяжелой. Если сейчас попытаюсь встать — не смогу. — А если бы я не пришла? — в его взгляде снова насмешка, на этот раз над моей дрожью. — Отдышался бы и пошел брать аптечку сам, — как ни в чем не бывало ответил учитель. — Не хочешь спросить, почему нельзя звонить в скорую или в милицию? — Хочу, — честно признаюсь я, глядя прямо на преподавателя. — Но вы ведь не расскажете. Николай Андреевич редко позволяет себе широкую улыбку. И сегодня один из таких редкий моментов. — Знаешь, что мне в тебе сейчас понравилось? — качаю головой, даже не предполагая, что он сейчас скажет, и готовлюсь к какой-нибудь шутке. — Первое, что ты сделала — закрыла дверь. И никакой паники. Откидываюсь на спинку стула, скрещиваю руки на груди и опускаю голову. Может, я и не знаю всех своих способностей, но в одном уверена точно — я смелая. Не безрассудно и глупо, а по-настоящему, и горжусь этим своим качеством. Конечно, у меня есть страхи. Точнее, один: я по-девчачьи боюсь пауков. — Вы можете идти? — когда молчание слишком затягивается, из вежливости интересуюсь я. Пойдет, никуда не денется. — А если нет, то ты меня потащишь? — любому другому покажется, что сказано это совершенно спокойным голосом, но я почти интуитивно угадываю нервный смешок. — За тележкой пойду, — бурчу в ответ. — Прогуляешься до моей квартиры, — скорее утверждает, чем предлагает историк. — Зачем? — настораживаюсь, но не боюсь. Вряд ли учитель задумал что-то плохое. В его-то состоянии… — За книгами. Меня не будет в школе несколько дней, нужно кое-что уладить. И я не позволю тебе все это время сидеть без дела или портить глаза, читая в интернете, — пояснил преподаватель. В который раз за день не сдерживаю улыбки, хотя она совсем неуместна в данной ситуации. Идем медленно, будто прогуливаясь, и я возношу молитвы всем известным мне богам, чтобы нашей прогулки не видела Марина. По небу поплыли редкие серые тучи, поднялся ветер. Вечером или ночью потеплеет и пойдет снег. Коленки все еще подрагивают, стоит только вспомнить о происшествии в школе, но прогулка всегда была для меня лучшим лекарством, и за двадцать минут пути в полной тишине успеваю полностью успокоиться. Квартира на втором этаже, по-холостяцки захламлена. Но пирожки на столе указывают, что иногда заботливая женская рука все же касается скромного по габаритам жилища. И это явно не рука Марины. — Угощайся, — предложил Николай Андреевич, указывая на уже замеченную мною сдобу в тарелке на журнальном столике, заваленном какими-то записями. Сам преподаватель увлеченно перебирал корешки книг. Одного взгляда на еду достаточно, чтобы понять — меня все еще подташнивает. — Нет, спасибо, — вчитываюсь в одну из записей, сделанную явно рукой историка, и понимаю, что речь в ней об одном из африканских племен. На другом листе непонятные мне, но, скорее всего, философские термины, а третий содержит начерченный от руки, но удивительно ровный график. Что-то подобное, но попроще, помню в учебнике экономики. — Решаю контрольные заочникам, — замечая направление моего взгляда, поясняет учитель. — Держи. Беру два увесистых тома, и только сейчас до меня доходит, что все книги, из которых я учила темы, принадлежат к одной серии. Прощаюсь с преподавателем и спешу вернуться домой, потому что книги оказываются тяжелее, чем обычно, да и вообще, хочется спать. Точно знаю, что о произошедшем сегодня никому не расскажу.