Too painful to be true...

Драко Малфой никогда не отличался умением заводить дружбу. Лишь связи, контакты. Подчинение. В этот раз он скинул воспитание сына на домовых эльфов. Слишком низкий и трусливый поступок для Малфоя. И, пожалуй, самый ожидаемый. Но, да, он сожалеет. Кому нужно твоё сожаление? Он бы хотел сейчас подойти и обнять своего сына, а не видеть слёзы на его бледных щеках. Хотел бы показать свою подлинную отцовскую любовь, а не наблюдать, как Роб отбегает в страхе от него. Драко хотел бы подарить этому чудесному ребёнку всё то, что он имел, а не смотреть в красные от слёз глаза. Её глаза. Такие же. Драко стоит возле окна и смотрит куда-то в даль, попивая огневискт. Как наиграно. Пафосно. Фальшиво. Когда он отвечал за свои слова? Ты - лжец, Драко Малфой, самый настоящий лжец. Но, пожалуй, в этом твоё спасение. Ведь сдержи ты свои слова, не было бы сейчас ни Гермионы, ни Роберта. И ты это прекрасно знаешь. Что бы сказал Люциус на всё это, будь он жив? О, Драко это и так знал. Его бы ожидали долгие речи о позоре расы волшебников, о позоре их великого чистокровного рода и их благородного семейства. А потом отец бы вышвырнул его из дома. Да, наверное, так. А Нарцисса? Она всегда любила его. Любила так, как мать должна любить своего ребёнка. Именно она была его опорой, его товарищем, его домом. Так, как Нарцисса любила Драко Малфоя, его больше никто не полюбит. Он это знал и, потому впал в глубокое отчаяние. Но никто даже не узнает об этом. Не заметит. Ах, как же профессионально он скрывает всё то, что он чувствует глубоко и глубоко внутри, как профессионально надевает маску злобы на своё очаровательное лицо. -Ты боишься? - Малфой подходит к сыну и присаживается опускается на колени рядом с ним. Он плачет. Даже не смотрит на Драко. А то берет сына за руку и пытается заглянуть в глаза. - Я тоже боялся... Ещё как боялся. Раньше. В детстве. -Посмотри на меня. Мы с тобой очень похожи, видишь? - Мальчик всхлипывает и смотрит на него, а затем тихонечко кивает. Да, так и есть. Очень похожи. - Потому что я - твой отец, Роберт. -Ты не мой папа. В какой-то степени он был прав. Как он смеет называть себя отцом? Хотел от него избавиться. А что теперь? Стыдно? А ему вообще бывает стыдно? Жалеешь, Малфой? Немного. Наверное. А жалеет о своём прошлом? А о прошлом гриффиндорки? На самом деле, ему есть о чём стоит сожалеть. А он - то об этом знает? Наверняка. - Роберт, я всегда им был. Неужели? Ты так уверен в этом? *** И всё снова. Приползает в комнату свою комнату, опираясь на стены. Отважно стягивая ткань, укрывающую старое зеркало своего отца, и тоскливо смотрит на своё отражение. И что ты пытаешься увидеть в нём каждый чёртов раз? ЧТО? Сидит на полу. Шторы задернуты. Из источников света: только старая лампа, горящая в углу комнаты. Душно. Горло душит паршивый вкус огневиски. Волосы растрёпаны, рубашка растегнута, взгляд туманный, а в руках бутылка. Пьян. Опять. Потому что, так легче. Но правильнее ли? Нет. Определённо нет. Зачем ты это делаешь? Хоть себе сознайся. Ты ведь знаешь, что с тобой происходит, знаешь почему ты это делаешь. Ну же, Драко. Боишься? Ну нет. Когда это ты боялся? Здесь другое. Тебе больно. Одиноко. Ты размяк. Смотреть на тебя тошно. Самому не противно? Противно. Ещё как противно. Надеешься завтра не проснуться. Но знаешь, друг мой, ты выбрал не самый быстрый способ. Пытаешься заглушить боль? Не поможет. Ты бы хотел сейчас быть рядом с НЕЙ. Вдыхать её запах, прижимать плотнее к себе и страстно, практически грубо, впиваться в её и без того алые губы. О, как бы ты хотел. Нуждаешься в ней так сильно, что это можно было бы с лёгкостью назвать зависимостью. А она в тебе также нуждается? Нет. Не нуждается вовсе. От того и больно. Ты зол. На неё, на эти остатки пожирателей, которые достали тебя, на этого никчемного Уизли, который рядом с Ней всегда ошивается. Но больше всего зол на себя. Злись. Может полегчает. Плачешь? Не смотри на своё отражение и не думай, что похож на отца. Ты ведь другой, как считаешь? Он был жестоким. И ты порой был груб. Ну и пусть. Ну и пусть. И зачем опять разбиваешь бутылку, кидая её в стену? Легче? Запах этого ужасного пойла уже впитался в эти холодные стены. Впитался в тебя. Драко, остановись пока не поздно. Ты сам себя губишь. Опускается на пол, закрывает лицо руками плачет и кричит. Сожалеешь? Не стоит. Хватит. Ты уже достаточно испытал. Сожаления ещё не хватало. Может быть, однажды ты проснёшься и больше не будешь ни о чём жалеть. Может даже, будешь кем-то любим... Просто не сегодня. Не сегодня. Когда? А пока не смотри в зеркало, не напивайся, не кричи больше до удушающей хрипоты, не бей от злости стены голыми руками, не круши в истерике комнату. Не плачь. Жизнь крушила каждого. Кого-то больше, кого-то меньше. И до тебя добралась. Но знай, может она и сломала тебя, но уничтожить не сможет. *** В эту холодную для лета ночь Рон не появился в Норе и даже на утро его не было дома. Гермиона выжидающе стояла на улице и смотрела вдаль, надеясь, что парень появится, но он не пришёл и вечером. Она с улыбкой и с неким трепетом представляла, как она рассказывает ему о своей беременности. Но улыбка покидала весьма стремительно её лицо, когда девушка вспоминала, как Рон ушёл, громко захлопнув дверь. Но он вернётся, ведь так? А если нет, сможет хотя бы её простить? Она поднимается к себе в спальню, из последних сил держась, чтобы не зарыдать в голос. Эмоции переполняли её, но она никому не покажет своей слабости. Гермиона и так была слабой слишком долгое время и натворила всякие глупости. Она пообещала себе, что такого больше не повториться. Время около полуночи, Артур и Молли прибыли рано утром, но узнав, что Рон вновь ушёл из дома, они жутко расстроились, но всё же решили подождать какое-то время. Они безнадёжно верили, что их сын где-то поблизости. Гриффиндорка подходит к окну, и её взгляд устремляется на верхушки деревьев. Лес, стоящий позади Норы, навивает ей одни лишь грустные мысли и лёгкую печаль. Но внезапно взгляд девушки упал на кого-то, кто быстро скрылся в деревьях. И Гермиона была готова поклясться, что увидела краем глаза чью-то рыжую макушку. Она, не раздумывая, сорвалась с места и устремилась к лесу. Бесшумно покинув Нору, она забежала в лес. Здесь, в отличие от сада рядом с домом, не было никаких звуков. Тишина и темнота. Девушка пыталась вслушаться, тот, кто бежит по лесу, а Гермиона не сомневалась: это был - Рон, не пройдёт не услышанным. И когда гриффиндорка услышала треск прутьев неподалёку от себя, она сорвалась с места и побежала. Почему он убегает? "Рон бы не бросился прочь". Но остановиться она была уже не в силах. Ветки больно хлестали в лицо, оставляя тонкие отметины. Ноги заплетались, спотыкались об торчащие корни деревьев. Было слишком темно, чтобы заметить их. Парень был где-то в семи шагах от неё, но когда девушка почти догнала его, он исчез, оставив ошеломленую Гермиону стоять на открытой местности. Та даже и не заметила как пробежала весь лес. Стало неожиданно холодно, по телу пробежала волна мурашек. Перед глазами лежало небольшое болото. В последний раз когда она его видела, оно было значительно дальше и - Гермиона не сомневалась - не такое глубокое. Она посмотрела на воду и ей вдруг стало страшно и жутко. На воде были круги огромного размера. "Какая же я глупая." Глупаяглупаяглупая. Это был не Рон. Это была лишь приманка. Что же теперь будет? Она не сомневалась, что всё это было просто приманкой. Её обманули, как глупого и наивного ребёнка. Ловушка. Неужели, тот за кем она бежала прыгнул в воду? И всё? Ему ведь было нужно, чтобы гриффиндорка побежала за ним? Зачем? Всё это было частью какого-то плана. Гермиона должна была прийти сюда. И она здесь. Ночью. Одна. Без палочки. Глупая. Ей стало страшно, но она по-прежнему не отводила взгляд от воды, наблюдая, как круги на поверхности разглаживаются. Будто их и не было. Самый подлый, но и, пожалуй, самый эффективный удар - удар в спину. Но стоило ей обернуться в сторону леса и взглянуть в его мрак, как ноги что-то больно схватило и с силой потянуло в воду. Гриффиндорка резко упала на спину, но увидев костлявую и грязную руку, торчашую прямиком из воды, тут же повернулась на живот, хватаясь за траву, и зарываясь пальцами в землю. Она начала истошно кричать. И кто же мог её услышать? Тело было наполовину в воде, пальцы кровоточили, ногти изломаны и испачканы землёй, тело неприятно ломило. Но девушка и не думала об этом, продолжая упорно цепляться за всё подряд - так сильно она хотела жить. Она уже была по шею в воде, когда схватилась за корягу, торчащую из обрывистого берега. Держись. Крепче. Вода была ужасно холодной. Она чувствовала, как некто под водой усилил хватку, больно разрывая кожу. Гермиона вдруг почувствовала, как стало тепло. Это её кровь. Хлынула, на мгновение согревая. И это был конец. Совсем близко. Гриффиндорка больше не могла держаться. Её пальцы больше не цеплялись мёртвой хваткой за всё подряд. Она больше не кричала... Никто не пришёл, никто не услышал. Захватывает побольше дыхания, хотя знает, что ей не хватит и отпускает. Отпускает. Чёрт возьми, она отпускает. Холодная вода обжигает кожу своим темно - ледяным дыханием, сгребая в свои мрачные объятия. Крепко. Девушка широко раскрывает глаза, и перед глазами тут же появилось мутное облако. Темно. Она ничего не видела, но отчаянно пыталась всплыть. Страх сковывает сердце, воздуха практически нет. Она успела задержать дыхание. Но этого мало. Ничтожно мало. Гермиона отчаянно тянется вверх, гребя руками. Но у неё не получается сдвинуться и на сантиметр. Она тонет. Гриффиндорка вдруг подумала, а что будет завтра? Когда она не проснётся, когда Молли или Джинни зайдут в комнату Гермионы, а её там не окажется, что они станут делать? Сразу ли будут её разыскивать? И будут ли вообще искать? А Рон? Он всегда был нужен ей. В той же степени, в какой нужен сейчас кислород. Он может вернуться, придёт домой, готовый извиняться сотни раз за внезапное исчезновение, даже не зная о том, что Гермиона мертва. Лежит на дне болота за лесом. Он даже не узнает, как она кричала, звала на помощь, истекала кровью, не бросая попытки спастись. Не узнает. А ребёнок? Тот маленький ребёнок, живущий под сердцем гриффиндорки. Он никогда не увидит ни свет, ни маму с папой, ни почует сладкий запах цветов, не услышит нежное пение птиц. Он ничего не успеет. Погибнет, не родившись. Но Гермиона отчаянно продолжает грести. Если бы она могла кричать - кричала бы. Громко. Так, чтобы крик разрывал горло. От боли, от собственной глупости, от отчаяния. Всё равно от чего. Но кричала. Ей не себя жаль, а её неродившегося ребёнка. Поэтому она гребет с новой силой и не сдастся, пока вода не проникнет в её лёгкие, пока нечто, вцепившиесе в её ногу, не растерзает её на куски, пока жизнь не покинет её основательно. Думает о смерти, надеясь на спасение. Что есть жизнь? Смерть подбиралась к ней сотни раз и каждый раз всё ближе и ближе. Моя дорогая, позволь же ей стать твоим другом. Она подобралась совсем близко, обнимая за плечи. Так крепко, что было трудно дышать. Шепча над ухом свои мрачные, но завораживающие песни. Но в этот раз песни были особенно восхитительны и желанны. Но в следующий миг все оборвалось... Стало тихо. За миг до того, как все померкло, что было последним, мелькнувшее у неё в голове? "Рон".