Любовь, комсомол и весна

Раздался междугородний звонок. Эрик досадливо цыкнул языком, бросил портфель и кепку на тумбочку и на цыпочках пробежал в комнату. Себастьян Михайлович, директор сталелитейного завода «Магнит», ненавидел опоздания и был особенно невыносим во время обострений гастрита. Гастрит традиционно преследовал его зимой. Звонил Чарльз. — Эрик, послушай, Эрик, — сказал он с радостным возбуждением. Связь прерывалась, трубка шипела и трещала — слова терялись по пути. — Жди меня в субботу, мой друг. Прибываю поездом Москва-Челябинск ровно в 11.00! Я в… — Что? — переспросил Эрик. — Где? — переспросил Чарльз. — В чем ты? — Я в «Северном бобре»! — Тебя взяли в основной состав? — обрадованно крикнул Эрик, чтобы Чарльз наверняка услышал. — Да, соревнования через две недели. Нас сводят в музей геологии и на всесоюзное собрание физруков. Эрик не знал, что всесоюзное собрание физруков проходит в Челябинске. Но спросил он другое. — Ты в Москве? — Да! — Ты с Логаном? — Нет, я с командой. В некурортное время Логан работал водителем в Кремле — Эрик бы предпочел, чтобы он присмотрел за Чарльзом, если у него есть время. — С «Северным бобром»? — Так точно! Чарльз на том конце провода откровенно веселился. Кто-то подошел к нему и задал вопрос — треск в трубке увеличился в два раза. — Чарльз! — окликнул Эрик. — Если я опоздаю, меня не отпустят летом, помнишь, так уже было. Мне пора. Эрик вышел на улицу. Снега в этом году было много — он укрывал грязь и асфальт сплошным покровом, простирался до самой улицы Третьего Интернационала, где беспрестанно ездили автомобили: там снег становился нежно-коричневым. Снег забивался в ботинки и за воротник пальто, под фланелевый шарф и за ворот связанного бабушкой из оренбургского козьего пуха свитера. Под теплым свитером громко билось Эриково сердце. Забылся Себастьян Михайлович с его вечными нотациями и диетическим столом N 1 в заводской столовой. Размазался полутенями промерзший до ригелей каркасно-панельных домов Челябинск. *** В тринадцать лет голос Чарльза начал ломаться, а сам Чарльз — стремительно набирать вес. Так Чарльз записался в юношескую секцию синхронного плавания к Владимиру Николаевичу Северному. По понедельникам и средам у Чарльза была секция, по вторникам и четвергам — музыкальная школа, а в пятницу Эрик занимался с Чарльзом математикой, а Чарльз с Эриком — английским. По понедельникам и средам Эрик нес в руках сумку с купальными принадлежностями, по вторникам и четвергам — футляр с флейтой, а в пятницу они сидели на одном стуле и писали в одной тетрадке, и их пальцы постоянно сталкивались над чернильницей. Чарльзу нравилось в доме Эриковой бабушки. Во-первых, котлеты, а во-вторых — вкусные помидоры в банках. В-третьих — собственный садик с розовыми кустами. Летом туда часто приходили ежики. Каждый день зимой Эрик приносил Чарльзу термос с чаем и бутерброд, каждый день летом — стаканчик сливочного мороженого. Каждый раз Чарльз спрашивал: — Хочешь лизнуть? Эрик очень хотел, но стеснялся. Первый раз отважился в десятом классе, вот только слизывал с Чарльзовых губ. *** Поезд застрял в снегу на станции Буздяк. Ждали роторного снегоочистителя, а пока расчищали снег сами. Из Большой Устюбы приехал народ с лопатами и горячим супом в армейских термосах. Пути расчищали со страстью, «Северный бобер» в куртках с гербом секции работал наравне со всеми. Поезд продвигался потихоньку вперед, сонно, как будто не торопясь никуда. — Эка ты, брат, неповоротливый какой, — сказал Владимир Николаевич Северный огромной железной махине. — В Америке вон, говорят, поезда производят сразу с необходимым механизмом, и никакие дизели не нужны. — Роторы, Владимниколаич, — поправил Чарльз, на минуту втыкая свою лопату в снег и вытирая рукавом потный лоб. Чарльз отошел в сторону, к своим. Ребята устроили перерыв, переговаривались и курили, пока Северный говорил о чем-то с председателем Большеустюбского сельсовета. Чарльзу тоже дали сигарету и огонька — он почти не курил, но тут не отказался. Окурки спрятали и втоптали в снег, пока не видел Владимир Николаевич. Он вернулся огорченный. Отъезд затягивался. Через неделю приехал снегоочиститель. В течение этой недели Чарльз с Северным поехали в сельсовет и добрались до единственного во всем селе телефонного аппарата. Чарльз дозвонился Эрику, а Эрик — Логану, а Логан забирал в тот день Брежнева с дачи в Подмосковье и вез его в Кремль. К вечеру «Северный бобер» в срочном порядке был доставлен в Челябинск. За неделю Эрик ни разу не возразил Себастьяну Михайловичу во время нотаций в кабинете, несколько раз опоздал и вообще вел себя так странно, что Себастьян заподозрил неладное и предложил Эрику диетический стол N 3 за счет завода. Равнодушный Эрик угнетал его, а без перепалок было скучно жить. Кроме того, Себастьян Михайлович недавно начал страдать нарушением перистальтики и предположил в Эрике собрата по несчастью. — Эрик, что с тобой? — спросил Себастьян, осторожно обходя Эрика вокруг. — Где твоя хватка, где, в конце концов, твои зубы? Что бы сказал твой отец, Эрик? Мы с ним так славно дружили. А твоя бабушка? Эрик сжал челюсти. — Эрик, а как же пятилетка? А отечество? У Себастьяна начался приступ желудочной боли и он сел в кресло. Но потом вспомнил про обещанный врачами геморрой и снова встал. От резкой смены позиции начались колики. В приемной зазвонил телефон. Эрик по привычке бросился к двери, пока не услышал крик Себастьяна: «Леночка, примите!» и понял, что находится не дома. — Это вам, Себочка, — кокетливо пропела Леночка из приемной. — Слушаю, — Себастьян принял вызов. — Все в порядке, все как обычно, дорогая. Что кушает? Да откуда я знаю, что он там дома кушает. Эрик, что ты кушаешь? — Еду, — скрипнул зубами Эрик. — Творог, говорит, ест. И клетчатку. Диетический стол N 3… Эрик, бабушка спрашивает, нужна ли тебе пижама. Эрику в данный момент нужен был только Чарльз, и пижама его волновала исключительно в контексте чего-то, что можно надеть на Чарльза, а клетчатка напоминала о том, что Чарльза нужно накормить. Логан пообещал, что сделает все возможное - его уверенный голос немного успокоил Эрика. Поэтому сегодня он не отругал практикантов за неуклюжесть и не разозлился из-за хвастовства Себастьяна двумя медалями ВДНХ и званием почетного гражданина. Сам Эрик был фрезеровщиком шестого разряда. В субботу — на неделю позже запланированной — Эрик забрал Чарльза с Челябинска-Главного. Он договорился с Северным и оставил ему адрес, паспорт и номер телефона. В прихожей Эрик стянул с Чарльза заиндевевшие кальсоны с брюками и шерстяные носки. Знакомые, заштопанные на пятке — он узнал бабушкину вязку. Чарльз поджал пальцы на замерзших ногах. Эрик взял его ступню в ладони, согрел ее, а потом так же и вторую. Коленки Чарльза — сплошь в знакомых шрамах, руки — в знакомых мозолях, след на бедре — от незамеченного ими гвоздя в той беседке. Эрик принес из комнаты плед — возле трубки телефона все еще лежал раскрытый телефонный справочник. — Бабушка просила передать тебе постельное белье, — сказал Чарльз рассеянно. Он накинул плед поверх Эриковой головы, лежащей на его коленях. — У меня в сумке. С медвежатами. — С медвежатами, — повторил Эрик. Он улыбался. *** Утром Чарльз ушел на тренировку секции, Эрик — на завод. Собрание физруков пропустили, о чем очень сожалел Владимир Николаевич. Геологический, краеведческий и железнодорожный музеи пришлось отменить — это расстроило Чарльза. Эрик оставил на столе пачку с цикорием, отнес вещи Чарльза в ванную комнату и позвонил Логану. — Слушаю! — Встретил Чарльза, — сказал вполголоса Эрик. — Все живы и здоровы. Спасибо, Логан. — Спасибо партии, — на том конце трубки хмыкнули. — Обращайся, если что. Чарльз спал рядом, укрывшись с головой колючим клетчатым пледом. Его бледная рука свесилась с кровати прямо в Эриков тапок. Эрик тихо прикрыл за собой дверь. Челябинск мерцал тусклыми огнями, снег превратил ноги до колен в чудные белые валенки. Эрик думал, как ему отблагодарить Логана. По всему выходило, что никак — его отец работал конструктором на мебельной фабрике, где проектировал стенки из ДСП, а сам Логан был членом КПСС и возил партийных работников на дачи, парады и концерты. Логан заслужил благодарности. Без него ровные, многолетние отношения Эрика и Чарльза наверняка бы не сложились, да что там — даже не начались. *** Чарльз всегда был особенным. В первом классе Эрик молча грустил, сидя за последней партой и сверля глазами аккуратный Чарльзов полубокс. Чарльз не старался в учебе, но умел забалтывать педагогов, колготки в рубчик — синие, под цвет глаз — Чарльз носил с шиком, а еще знал умные слова вроде «прогрессивно» и «бракосочетание», чем сразил наповал всех девочек обеих параллелей, а так же старших. Даже Эмма из 3-его Б бегала занять ему очередь в столовой и краснела от столкновений в коридоре, о чем она, конечно, не любила вспоминать, когда стала старше. Как-то Чарльз сказал, что играть в «Дочки-матери» — это скучно, и они будут прогрессивно играть в свадьбу. Толпа девочек окружила Чарльза и Логана, который был назначен работником ЗАГСа — он успел побывать на свадьбе старшей сестры, все слышал и видел своими глазами и запомнил много реплик. Чарльз любил информацию из первых рук. Невесту выбирал тоже Чарльз. Все девочки сделали шаг вперед, сомкнув кольцо. Позади маячили мальчики — им тоже было интересно, но они делали вид, что девчачьи глупости — это не для них. «Сексизм», — авторитетно сказал Чарльз. — Я выбираю…, — девочки хищно напряглись, — я выбираю Эрика. Чарльз гордо ввел смущенного Эрика в центр круга. Эмма расстроенно закрыла лицо ладошкой — ее нарядные банты поникли вместе с ней. На Эрике были колготки морковного цвета. Он уговорил бабушку купить их как раз накануне — колготки были под цвет Чарльзовых веснушек. Позже они играли в «Бракосочетание» еще много раз, и Чарльзу никогда не хватало терпения. Он торопил церемонию, чтобы приблизить момент, когда Логан скажет: «Объявляю вас мужем и мужем. Чарльз, поцелуй Эрика». После этого Чарльз не торопился. — Почему ты выбрал меня? — спросил Эрик годы спустя. — Потому что меня, Эрик, не устраивает абы что, — серьезно, не мигая, сказал Чарльз. — Мне нужно самое лучшее. Как ежики, как домашний творожок твоей бабушки. А ты — лучшее, что случилось в моей жизни. Даже лучше ежиков. Заявление стоило многого: мало что Чарльз любил больше животных, особенно животных маленьких, голодных и приблудных. Чарльз вечно находил котиков, щенков и птенчиков, которые «нуждаются в нашей помощи, друг мой», кормил их бабушкиным тертым рагу и мыл в тазике, где обычно мыли Эрика. Животные оставались в Эриковом доме. Их прятали под тумбочками, кроватями и даже в секретере. Продолжалось так до тех пор, пока один из щенков не напИсал на портрет Родиона Федоровича, приставленный к стене. Чарльз был изобретательным. В третьем классе он, вдохновленный историей о бабушке и Родионе Федоровиче, написал сценарий пьесы на школьный концерт. Сам он играл Родиона и надел пушистую ондатровую шапку в качестве парика. Эрик был бабушкой, Логан — добрым волшебником по имени Ленин, который отменил войну, чтобы бабушка вернулась с нее к Родиону. Эрик достал зенитку, склеенную в секции моделирования, и пронес ее через сцену, с гордостью думая о бабушке — в военное время она была зенитчицей, сбила два истребителя и после вернулась обратно, на швейный завод. Оттуда она приносила куски ткани с медвежатами и, уходя на пенсию, забрала с собой целый рулон. Запасы лежали в специально отведенной кладовке. Эрик вспомнил о доме. Простыни, наволочки, пеленки и пижамы с медвежатами. Теплая домашняя рубашка с медвежатами снаружи и на подкладке. Чарльз рядом — укрытый сверху этой рубашкой, под одеялом с медвежатами, в Эриковой старой пижаме. «У этой ткани нет срока годности, дорогой», — и Эрик верил. Он верил только двум людям в своей жизни — сразу, безоговорочно, без сомнений. Чарльз прибегал вечером и залазил к нему на второй этаж. Они хихикали под одеялом и зажимали друг другу рты, чтобы бабушка не услышала. Засыпали в обнимку на одной подушке, а просыпались как придется, и долго разбирали, где чья конечность. *** Чарльз жил в коммуналке — спал там в одной кровати с родителями и со старой больной кошкой Мойрой. Пианино отделяло стол Чарльза от стола родителей, футляр с флейтой служил подставкой для настольной лампы, вещи лежали на полу и стульях аккуратными стопками. Комната напоминала пенал. Чарльз пробирался к полке с книгами через годовые подшивки журналов «Наука и жизнь» и «Техника — молодежи». Мойра спала на журнале «Крестьянка», телерадиола «Беларусь-110» молчала уже много лет, и Чарльз нацарапал перочинным ножом на ее экране «Эрик». Подумав, приписал в начале букву «Ч». *** В семействе Ксавье любили Эрика. Отец Чарльза, обедневший американский интеллигент, потеряв дом и работу, спонтанно захотел учить русский. В Союзе он встретил мать Чарльза и остался с ней. Днем Вера Николаевна работала библиотекарем, а вечером они всей семьей читали с огромным трудом добытые книги и иностранные журналы. Чарльз говорил Эрику, что его воспитывают «прогрессивно», и что он учит каждый день десять новых слов из словаря Ожегова — девочки любят знания и интеллект. В седьмом классе Чарльз с умным видом рассказывал любому желающему, что любви нет, зато есть привязанность, дружба и — иногда — похоть. Слово «похоть» было сказано таким тоном, что казалось хуже и интереснее любого ругательства. «Любви нет, а сердце — перевернутая задница Афродиты», — наслаждаясь эффектом, добавлял Чарльз. Эрик грустил целую неделю, и второй раз в жизни наволочка с медвежатами была мокрая, когда он проснулся — первый случился после смерти родителей. Чарльз узнал, потому что знал обо всем всегда, а как — тайна. Он подул на волосы Эрика и сказал: — Ну что же ты. У всех нет, а у нас есть. Дай ладошку. *** Той весной Эрик заболел ветрянкой. Бабушка ушла на встречу ветеранов и попросила «Чарленьку» обработать Эрика зеленкой. Эрик снял с себя шерстяную водолазку и устроился на краю дивана. Сгорбил тощую спину, прикрыл глаза — его знобило. Чарльз прополз за его спиной с упаковкой ваты и шпателей в зубах. Сел удобно, обнял Эрика коленками, положил руки на лопатки. — Что-то в тебе творожок не откладывается. Ты мясо ешь? — Только говядину. — Свинину надо есть, Эрик. Она жирнее. Чарльз работал шпателем долго и старательно, высунув язык от усердия, а потом завернул Эрика в пеленку и уложил спать. Добродушные морды медвежат кое-где запачкались зеленкой. Когда Эрик проснулся, рядом сидела бабушка с горячим чаем, а Чарльза уже не было. Эрик, находясь в болезненной дремоте, видел, как он уходил — забрал из-под стола ранец, натянул школьные брюки поверх кальсон и осторожно поцеловал Эрика в затылок. Умываясь вечером, Эрик обнаружил на спине огромное зеленое сердце, соединяющее крайние точки сыпи. *** После смены Эрик забрал Чарльза из бассейна — тот задержался последним. В раздевалке, среди бесконечных рядов пустых шкафчиков, Чарльз стоял и вытирал голову. Вода сформировала вокруг него лужу, текла с волос по спине и плечам. — Чарльз. Он обернулся. Эрик в секунду пересек расстояние между ними, обнял его за талию: кожа была влажная и прохладная. — Я скучал по тебе. Невыносимо. Чарльз громко чихнул в ответ. Эрик переждал целую серию чихов и спросил: — Как «Северный бобер»? — Бодр, — Чарльз был краток. — Идем домой, Эрик. Они сплелись руками и ногами под новой, хрустяще-свежей простыней. Эрику в лицо смотрела медвежья морда со знакомой полуулыбкой. Медвежий узор ассоциировался у Эрика с запахом Чарльза, с потом и загнанным дыханием, с утренним застирыванием тех пятен, которые не должна была видеть бабушка, и еще — почему-то — с благословением. Чарльз распластался на нем и дрожал, волосы еще — или уже? — мокрые. После Чарльз скатился вбок, подтянул ноги к груди и повернулся лицом к Эрику. Глаза у него были усталые, но веселые. — Помнишь этот шрам? — указал на коленку. — Это от велосипеда. — А это я с забора упал, — Эрик согнул руку в локте. — А это ты мне палец дверью туалета прищемил. Помолчали. Эрик облизал пальцы Чарльза, поцеловал тот — кривоватый, со шрамом. — А помнишь, как тарзанка оборвалась? Тебе еще тогда палкой прижало… — Это не смешно, Чарльз. Чарльз захихикал. — Ты уже двадцать лет так говоришь. — А ты столько же смеешься. — Потому что это смешно. — А это… — Эрик провел большим пальцем по бедру Чарльза. — …это скамейка в беседке проломилась. — Я помню. — Я тебе еще говорил: осторожнее, Эрик. — Нет, ты говорил: сильнее. Вечерний Челябинск медленно стал Челябинском ночным. В окно заглядывал одинокий фонарь. — Разве не забавно, что мы делаем это с ночником? — После того как мы трахались с фонариком в кабинете труда? — Эрик, ну что ты. Теперь засмеялся Эрик. Чарльз смотрел на него бездонными укоризненными глазами. — Помнишь, как ты закрыл меня в лоджии? — Я не знал, что ты прячешься там от моей бабушки. — Я не хотел, чтобы она видела меня в чем мать родила. — Не в чем мать родила. — Да, Эрик, я был не голым — я был в этих дурацких засосах. Фонарь деликатно мигнул. Эрик уложил Чарльза на спину, прикоснулся губами к последнему шраму. — Паховая грыжа. — Ага. В десятом классе. Чарльз тогда, желая соответствовать образу сильного и спортивного советского гражданина, записался в секцию тяжелой атлетики. Хватило его на месяц. Грыжу обнаружил Эрик — Чарльз рассказывал хирургу, что это была пальпация. На самом деле это был минет, отягощенный ощупыванием прилегающих территорий. *** Эрик не любил вспоминать то время: пока Чарльз лежал в больнице, состоялся поход на Ейскую косу — с песнями, кострами и шапочками из газет. Палатки, несмотря на помощь физрука с трудовиком, ставили медленно и неумело, Эрик бродил по пляжу, сходя с ума от волнения, запачкался в лечебной грязи и промочил ноги в воде. На стоянку вернулся к треску костра и пахучему густому дыму, к бутербродам с плавленым сырком и веселому народу во главе с физруком Викторыванычем. Физрук душевно играл на расстроенной гитаре. Все пели «Катюшу», одноклассница Эрика Магда тоненьким голосом выводила соло. Эрик ничего не слышал. Он взял протянутый ему плавленый сырок и не ощутил вкуса, не заметил, как искры падали вниз и оставляли на куртке крошечные следы, забыл о промокших ногах. Чарльз, прощаясь с Эриком в больничном холле, пообещал, что все будет хорошо, а даже если что-то случится — все равно все будет хорошо. Эрик шел домой, не чувствуя ног, два раза чуть не попал под карету скорой помощи и споткнулся о щенка. Грыжа была увеличенная и ущемленная — Эрик добыл брошюрку в школьном медицинском кабинете, подчеркнул важное и сделал конспект, выучил наизусть симптоматику, ход операции и реабилитационный период. Вечером Эрик нашел футляр с флейтой под своей кроватью, который Чарльз тайком отнес к нему накануне. Он попытался расплакаться — не получилось. Медвежата на подушке остались сухими — Эрик вырос. Но так стало еще хуже. Ночь сгущалась — народ расшумелся сильнее. Эрик ушел в одну из пустующих палаток и стал раскладывать спальник на коврике. Спальник принадлежал секции «Северный бобер», на бирке, пришитой к чехлу, было каллиграфически выведено «Ксавье», а в клеенчатом отсеке с фотоснимка смотрел Чарльз, снятый на последних соревнованиях. Эрик прижал спальник к лицу. — Ты тут? — в палатку, отогнув краешек брезента, вползла Магда. — Сидишь тут один, как сыч. Ты чего такой? Эрик молчал. Он с трудом говорил с другими людьми. Вот и сейчас не знал, что ответить. — Можно мне с тобой посидеть? — Сиди, — буркнул Эрик. — Спасибо, — Магда покраснела до самой шеи. Эрик не знал, почему не оттолкнул ее, когда она положила потную ладонь на застежку его джинсов. Наверное, он не мог отталкивать людей так же, как и говорить с ними. Магда счастливо прошептала в его ухо, что учителя выпили и заняты закуской, а подружка Магды стоит на стреме возле кустов. «Все в порядке, Эрик», — шептала Магда потом, заключая мягкое, пышное тело в импортную абрикосовую кофточку. «Не волнуйся, Эрик, я никому не скажу». Эрик вышел из палатки, вытирая ладони об одежду. У воды курил Логан — начал самым первым, еще в шестом классе. Курил красиво, пускал кольца с облачками в ночное небо. Позади догорал костер. — Что такое? — Логан хлопнул его по плечу. — Курить будешь? Эрик пробовал в детстве, вслед за Логаном. Его засекла бабушка и увела за ухо домой — попытка провалилась. — Не надо, спасибо. Логан развернулся на пятках, взметнув песок. — Отец завтра летит в командировку в Австрию. Сказать, чтобы привез Чарльзу бандаж? Эрик убежал обратно в палатку. Там уже никого не было — только душный воздух и чехол от спальника с фотокарточкой Чарльза в нем. Эрик пошел к Чарльзу каяться в тот же день, как они вернулись из похода. В хирургическое отделение не пускали — Эрик топтался там около часа, ожидая смены медсестры, но ему не повезло и во второй раз. — Только бахилы переводят, ишь ты, распоясались. Смотри мне, не шатайся тут, мальчик. Тяжелая ладонь вытолкнула Эрика на лестничный пролет. Чарльза выписали через неделю. Он сидел в уголке дивана, держа на руках Мойру. Почесал ей за ушком — Мойра заурчала. Эрик переступил через тазик с брусками хозяйственного мыла. В воздухе остро пахло антисептиком. Чарльз был в отцовском свитере и зимних кальсонах, заправленных в носки. — Здравствуй. Эрик ступал еще тише, чем обычно. Он против воли наклонил голову, хотя бабушка учила его держать осанку, особенно — «особенно, Эрик» — во время неприятностей. — Иди сюда. Эрик подошел, сел в ногах у Чарльза и ткнулся ему в живот. — Осторожно, не задави Мойру. Чарльз обнял голову Эрика, ласково запустил пальцы в его волосы. Мойра между их телами урчала, как паровоз. — Скучал без меня? Я в порядке, только месяц — никакой нагрузки. Ты понимаешь, о чем я. Эрик шмыгнул носом. Он пытался и не мог заставить себя признаться — язык не поворачивался. — Я предатель, Чарльз. Чарльз удивленно приподнял бровь. Эрик, запинаясь и глотая слова, рассказал Чарльзу про ночь и мигающий маяк, про черные волны и Логана с сигаретой, про чужие липкие ладони и холодные мокрые поцелуи на своей шее. Эрик от волнения подался вперед и напугал Мойру — она встала на тонкие, облысевшие лапки и тяжело рухнула вниз, убежала под Чарльзов стол к журналу «Крестьянка». Чарльз долго думал. Эрик сидел на полу и боялся громко дышать. — Мне нужно время, — вынес вердикт Чарльз. — Но выше нос, хорошо? Мы справимся с этим. Приходи вечером. Эрик вернулся, когда сделал уроки. Без Чарльза английский шел тяжело, французское произношение не давалось, буквы из учебника по обществознанию не складывались в слова. В коммуналке горел свет, по коридору сновали жизнерадостные дети в колготках, в ванной комнате висела многорядная конструкция из пеленок. Близился ужин, под потолком парил запах соленой капусты и котлет, женщины в кухне шумно смеялись. Эрик прошел по гулкому деревянному полу тихо, как привидение. Чарльз сидел за столом, освещенный настольной лампой, и ковырялся в тарелке с жидкой овсяной кашей. Вера Николаевна прошла к пианино, чтобы забрать оттуда стопку журналов, попутно погладив Чарльза по вихрастой макушке, Ксавье-старший, сидя в кресле, парил ноги в тазу. — Чарльз? — спросил Эрик. Чарльз отставил тарелку. Поискав тапочки, он выдал глубокомысленное «Запропастились» и вышел следом за Эриком в коридор прямо так — в носках. — Друг мой, я поговорил с родителями. Мы вместе пролистали психологические журналы, и я сделал заметки. У Эрика заболел живот от волнения. — Мы подумали, как помочь тебе преодолеть твою ведомость. Иди сюда, Эрик, мне больно смотреть на твое несчастное лицо. — У меня нормальное лицо, — сказал Эрик в плечо Чарльзу. — Друг мой, у тебя запор? — У меня нет запора. — У тебя что-то болит? — Нет. — Тогда поцелуй меня. Эрик спрятал ладони под Чарльзов свитер и погладил бока через знакомую материю. Чарльз целовал его, и мысли разбегались, но ему не надо было проверять, потому что он знал. Фланелевая ткань под пальцами, знакомая мягкость и тепло. Ряды медвежат на рубашке, надетой под свитером. На рубашке, принадлежащей Эрику. *** Зимний Челябинск мирно спал за окном. Фонари затухали. Чарльз кашлянул несколько раз во сне, и Эрик проснулся и пошел на кухню — проверить в холодильнике бычий жир, а в аптечке — горчичники. Где-то далеко в двухуровневой квартире собирается на работу Себастьян Михайлович — пьет бифидумбактерин и ест пророщенные зерна пшеницы. Смотрясь в стекло его серванта, красит губы и душится «Очаровательной шалуньей» секретарша Леночка. В Ейске вскоре проснется бабушка. Она не говорит Эрику о своих делах на личном фронте, но Эрик надеется, что рядом с ней спит Родион Федорович. В столице бреется Логан — его ждет Кремль и партия. Где-то в промерзшей земле спит вечным сном кошка по имени Мойра — мир праху ее. У Чарльза сегодня выступление с другими ребятами-синхронистами. Эрик гордится Чарльзом. Он не сможет присутствовать среди зрителей, потому что его ждет цех и фреза, но это не беда. Эрик заварил привычную чашку цикория, порезал в бутерброды колбасу «Докторскую» и взял с тумбочки портфель. Светало. Эрик постучался в кабинет начальства. — Вызывали, Себастьян Михалыч? Себастьян смотрел по телевизору «Горизонт» выступление пловцов-синхронистов. Двенадцать стройных и гибких парней в одинаковых шапочках всплыли на поверхность и выложили телами кособокое, но вполне читабельное «Эрик». Себастьян крякнул. — Что с вами, милый? — крикнула Леночка через приемную. — Ничего… кажется, у меня приступ желудочных колик. Себастьян забыл тщательно отрепетированную нотацию на сегодня — а вчера-то знал назубок! — и отправил Эрика обратно в цех. *** В квартире Эрика была хорошая слышимость. Просыпаясь на своем четвертом этаже, он слышал, как звонит будильник на девятом, засыпая, улавливал чувствительным слухом слова, которыми называли друг друга члена семьи с первого. Именно по этой причине Эрику и Чарльзу приходилось быть тихими, как военные шпионы, и осторожными, как саперы. Трахались на кухне или возле секретера из-за угловой планировки квартиры. Раньше был еще удобный стульчик — подарок бабушки Эрика, — но они разломали его, когда Чарльз набрал пару килограмм. Стульчик Эрик вез поездом через весь Советский Союз. Откидная крышка секретера не хотела держаться как следует и все время била Чарльза по затылку. Когда они вваливались в квартиру, избавляя друг друга от кепок и шарфов, отчего-то совсем забывали об этой мелочи. Они перемещались в угол комнаты, и тут их поджидала коварная крышка. В этот раз Чарльз шептал Эрику что-то о водной хореографии, а Эрик расстегивал на нем молнию спортивной куртки. Под курткой обнаружилась целая прорва Эриковых вещей: водолазка, рубашка, свитер, шарф и нижняя майка. Даже резинка кальсон была со знакомой торчащей ниткой. Топили слабо. Чарльз оставил комки вещей на полу прихожей, как дети в сказке — путь из хлебных крошек. Он наклонился к секретеру, уперся в крышку руками. Эрик не стал раздеваться и не хотел, чтобы Чарльз мерз, но Чарльз отказался от пледа. Позже, когда Эрик наклонился, чтобы поцеловать шрам от велосипеда, Чарльз повернул голову. Он смотрел через плечо с выражением глубокой нежности — так проникновенно, что Эрик даже остановился. — Что, Чарльз? — «Северный бобер» победил.