Любовь, комсомол и весна

Под Ейском в деревне Корега проснулась Магда Гужевая. Спустила с кровати полные, опухшие ноги, тоскливо посмотрела на ледяную корочку на стекле. Зима выдалась холодная. На кухне уже шумели. Грохотали бидонами и банками, с характерным звуком уронили турку на плиту. - Петя, хватит крушить, - хриплым со сна голосом крикнула Магда. – А то получишь мне. В кухне неохотно согласились и кинули в раковину кастрюлю – любимую кастрюлю Магды – чуть потише. Магда прошлепала в ванную по пыльной ковровой дорожке. Смена в колхозе «Путь Ильича» вот-вот начнется. Магда – одна из лучших доярок, ударница труда. Ее фотография – на доске почета у входа между величественными колоннами сталинской эпохи. Магда даже позировала для колхозных агитационных плакатов (два таких ей позволили забрать домой – один висит над кроватью, второму Петя пририсовал пышные капиталистические усы). Магда широко зевнула. Ее усатый портрет смотрел на нее свысока, подпирая лозунг: «Советским коровам – квалифицированных доярок». На кухне за столом сидел Петя. Он пил горячее молоко и ел молочную кашу, а на плите выкипала пузырящаяся масса ячменного кофе. Магда помянула черта и безмозглое молодое поколение, кинулась вытирать убежавший кофе, шлепнув Петю по затылку мокрой тряпкой. Магда ненавидела утро. Петя взял ранец и баночку с кашей и убежал в училище, а Магда, сложив в сумку пропахший тошнотворным молочным запахом халат, на минутку зашла обратно. С восточной стороны комнаты за белой кружевной шторкой располагался отсек. Магда отогнула шторку вбок. - Самец, - сказала Магда. – Прощелыга. С десятка газетных вырезок смотрел Эрик Леншерр. Челябинские вечерки, еженедельники и ежемесячная заводская газета «Магнитный великан» рассказывали об успехах Эрика на ниве фрезерования. Из газет Магда узнала, что Эрик – один из лучших заводских фрезеровщиков и однажды перевыполнил годовую норму. - Сквалыга, - добавила Магда. – Прохиндей. Она сама не знала, зачем начинает утро с одного и того же многолетнего ритуала. Казалось, потом путь до колхоза – короче, а коровьи соски сами тянутся в ее руки, и ни одна из коров не заболеет маститом. Плакат в холле призывал: «Доярка, надень рабочую одежду». Плакат возле загона для скота просил: «Доярка, вымой руки дважды». Магда вздохнула. Смена началась. *** Чарльз заболел. Он лежал, утопая в свитере Эрика и двух парах кальсон. Рядом Эрик поставил валенки – на случай, если понадобится встать. Позади остались обтирания водкой и бычий жир, горчичники, водочные компрессы и банки, много горячего чая и корень солодки. Чарльз уснул под одеялом с медвежатами, свернувшись клубком. Чарльз болел долго. В конце декабря Эрик принес душистую, мохнатую ель, и отнес ее на балкон. С прошлых лет остался целый ворох елочных украшений – треснувших сосулек, сов на прищепках и бумажных гирлянд. Чарльз с Эриком клеили их вместе, обложившись бумагой и мандаринами. По радио передавали Муслима Магомаева, телевизор «Рубин» крутил сплошь праздничные передачи и новогодние фильмы. Чарльз любил «Песню» и то и дело бегал к телевизору, чтобы прочитать имя очередного певца. Эрик тоже отвлекал его. Гирлянды клеились медленно, но верно. Эрик вытащил их, мягкие свертки папиросной бумаги и пахнущего ватой красноносого Деда Мороза. Елка была прочно установлена в ржавую треногу и снабжена кастрюлькой с водой. Эрик насыпал туда лимонной кислоты. «Практично», - подумал Эрик, вспоминая бабушку. Бабушка учила его всегда, при любых обстоятельствах быть практичным: хранить в холодильнике банку с жиром и бальзам «Звездочка», носить теплые носки и думать о последствиях. Бабушка была эталоном практичности. Бабушка была всегда права. Эрик понял это сам, когда в третьем классе спорил с ней целую неделю, доказывая, что уже большой, и добился своего: рукавички были отрезаны от резинки и торжественно вручены с напутствием не терять. Вечером Эрик потерял рукавички. Они с Чарльзом играли целый день на морозе, бегая друг за другом и катаясь с горки на стиральной доске, а потом бабушка позвала их домой есть творожок и пюре. Момент был важный – то, что Чарльз разделил с Эриком домашний творожок, символизировало благосклонность со стороны бабушки. С тех пор Чарльз был «принят» в семью. Они вернулись, а рукавичек уже не было. Эрик мог выронить их из рук или из карманов. Они искали рукавички весь вечер, и у Чарльза замерзли уши и нос. Чарльз предложил согреть ладошки Эрика под своей цигейковой шубкой. Они спрятались за железной горкой. Эрик грел руки, щупая пальцами Чарльзов свитер, а Чарльз согревал нос, сунув его между шарфиком Эрика и его теплой шеей. Вечером Эрик стоял в прихожей, а бабушка сбивала с него щеткой снег. Эрик послушно вертелся и мучался совестью. Он собрался признаться во всем, вывернул карманы: из них выпали синие рукавички с белыми звездочками – мокрые и немного скомканные. Эрик с замиранием сердца поднял их и нашел на большом пальце дырочку. По дырочке опознавали владельца рукавичек – у Эрика она со стороны мизинца. *** Чарльз любил шалить. С умыслом и без, он оставлял на стеклах ажурные узоры во время игры в футбол, стрелял из рогатки в мишень на дереве, но попадал в фонарь, прогуливал математику и пропадал в кино и однажды проломил собой крышу гаража. Он тянул с собой Эрика – Эрик боялся бабушки, но Чарльза оставить одного не мог. За шалости Чарльза всегда доставалось Эрику. Чтобы не портить Чарльзову репутацию умницы и всеобщего любимца, Эрик брал вину на себя. Его оставляли на дополнительные дежурства, отчитывали на пионерских собраниях и даже вызывали к директору. Бабушка ругала Эрика: «Посмотри на своих друзей. И Чарленька, и Логуся – брал бы пример с них. А ты что?» - но потом незаметно подкладывала ему еще яблочного пюре. Чарльз рос, и шалости его становились все более неожиданными. «Теперь мы будем шутить иначе – новаторски, экстравагантно», - и с этими словами для Эрика жизнь усложнилась еще больше. Чарльз писал серьезные письма на имя директора школы и подписывался товарищем Елютиным из Министерства образования. В письмах он требовал не позднее декабря текущего года повесить в школьных туалетах электрогирлянды елочные и обеспечить обязательные защелки на дверях. - Будем целоваться с огоньком, - деловито сообщил он Эрику, ставя внизу размашистую подпись товарища министра образования. Чарльз бегал сквозь ласковые ейские сумерки, натянув на лицо Эрикову маску зайчика с детских новогодних утренников. Кроме маски Чарльз был одет только в легкую прозрачную тогу, сотканную из тумана, - поэтично думал Эрик, ожидая Чарльза дома с пледом в руках. Логан контролировал территорию где-то ближе к пляжу. Когда Чарльз с мелодичными стонами пробегал мимо садиков и скамеечек, долг Логана был убедиться, что ни одна из бабушек не окажется активной настолько, чтобы погнаться следом. В десятом классе Логану исполнилось восемнадцать и отец подарил ему новенький, едва сошедший с конвейера жигуль. С тех пор шалости были оснащены средством передвижения и приобрели новый, широкий масштаб. - Высший пилотаж, - прокомментировал Чарльз, наблюдая за цветастой вывеской, пока жигуль стремительно несся вдаль. - «Вступайте в ЧКЭЛ», - по памяти процитировал Логан. – А как вы расшифруете ЧКЭЛ, ребят? Чарльз только отмахнулся. - Никак. Они сами расшифруют. В школе Чарльз оставил в каждом классе агитационные листовки: «Товарищ, вступай в ЧКЭЛ», Эрик расклеил их же на досках объявлений и фонарях, а Логан великодушно развез по паркам культуры. Одну из листовок Чарльз воткнул в ранец Магды, десяток – в портфель физрука Виктора Ивановича. Цветастый плакат, висевший между разведенных бронзовых рук рабочего-стахановца Михаила Шоу, уже сняли, а слухи, наводнившие город, остались и обретали новые подробности. - А вы тоже в ЧКЭЛ? – шепотом спросил старичок с орденом на груди, нежно прижавшийся к Эрику в переполненном автобусе. - Ага, - гордо ответил Эрик. – В юношеской ячейке. Их услышала женщина с патиссонами и кабачками в сетчатой сумке. - Тш! И тут со своим ЧКЭЛом, нигде покоя нет. Секта это. Или тайная организация США. - Позвольте-позвольте, - интеллигентно возмутился старичок. – Да что вы, гражданочка. ЧКЭЛ – «Через клоаку к электрификации»! Женщина фыркнула. - «Чуждых коммунизму лозунгов» не хотите? Начали вмешиваться остальные пассажиры. - «Членство в колхозе – ликвидация эгоизма»! - «Человек, коллективизм, эволюция, Ленин»! - «Чувство, коалиция, эротика, любовь», - совсем тихо добавили в другом конце автобуса голосом Магды. Эрик записал услышанные варианты в блокнот и отнес их Чарльзу. Чарльз скрупулезно занес их в бланки годовой бухгалтерской отчетности, добытые Логаном на мебельной фабрике. *** - Эмма Витальевна, - говорил измененным голосом Чарльз, стоя в телефонной будке. – Эммочка, родная, я люблю вас. Прислонившись к стене будки, пытались сдержать смех Логан и Эрик. Смех не сдерживался, рвался наружу тонким писком. - Вы ошиблись номером, - отвечала Эмма Витальевна, учительница русского языка, но трубку не бросала. - Полноте, милая моя, - басил Чарльз, - эти признания для вас и только для вас. Ваше имя я отлил из бетона. Через месяц звонков Эмма согласилась на встречу, и тогда Чарльз, не прощаясь, исчез из ее жизни. Эрик жалел ее, несмотря на двойки и дополнительные дежурства – никто, по его мнению, не заслуживал быть брошенным Чарльзом. *** Чарльз выпал из окна на пол тихо и опытно, не задев шторы. Сдернул с лица маску зайчика, пока Эрик закутывал его в банный халат с медвежатами. Чарльз дрожал. - Технические неполадки, Эрик, - без пауз произнес он. – Помни о нашей дружбе – мы разделили творожок, Эрик, это важно, я отдам тебе свой галстук, извинись за меня перед директором за шутку с эстонским космонавтом… До них донеслись мелодичные трели дверного звонка. - Что-то с жигулем? - Жигуль – как зверь, Эрик. - Тогда Логан? - На страже жигуля и нас. - Тогда что? Тебя узнали? - Как, друг мой? По заднице? – Чарльз фыркнул. Внизу бабушка подошла открыть дверь. Эрик застыл на месте. - Или, может быть, по…? – Эрик зажал Чарльзу рот. - Тссс. - Нет, ты скажи. По зайчику, что ли? Эрик, я скомпрометировал твоего зайчика? Эрик толкнул Чарльза под кровать, нырнул в пижаму, поставив рекорд – им бы гордился Виктор Иваныч – залез под одеяло и укрылся им до шеи. В последний момент, уже слыша за дверью шаги, кинул поверх маски зайчика синие тренировочные штаны. - Эричка, ты спишь? Эрик спустился вниз следом за бабушкой. Через каждые два шага он старательно зевал. За кухонным столом его ждали два запарившихся в тесной форме пузатых милиционера. Они поставили локти на скатерть с медвежатами и пили бабушкин компот. Эрик почувствовал ревность. - Товарищ, кхм… - милиционер замялся, - товарищ… Ваш внук бегает голым по зоне отдыха. Бабушку Эрика знали и уважали в городе. И почему-то побаивались. - Что? – переспросила бабушка. Второй милиционер подавился компотом. - Ваш внук, товарищ… - Я ветеран, - бабушка Эрика взяла тряпку, чтобы вытереть компотные брызги. – Я прошла войну, милые мои, похоронила мужа и дочь, я герой социалистического труда. И мой внук не бегает голым. Правда, Эричка? Эрик зевнул, прикрыв рот ладонью. - Правда, бабушка, - миролюбиво согласился он. Но на милиционеров посмотрел строго, с гордостью за бабушкины заслуги. – Давай спать. *** - Эстонский космонавт Жаем Изобра стартовал сегодня ночью с Байконура! – торжественно объявил Чарльз по школьному громкоговорителю. – Мы все должны следить за полетом и состоянием товарища Жаема! Все, у кого есть какие-то пожелания для него, могут оставлять записочки на столе в кабинете труда! Чарльз написал несколько писем, два из которых пришло многострадальному директору и одно – не менее многострадальной Эмме Витальевне. «Она, кажется, так и не оправилась, - грустно заметил Чарльз перед этим. – Нужно ее взбодрить». Через неделю Изобра Жаем согласился дать интервью на школьном радио. Брал интервью Логан - его семья финансировала большую часть школьной техники и оборудования. - За все мои успе-е-ехи, - рассказывал Чарльз, - я бы хотел поблагодарить мою ма-а-аму. Мама, я здесь! Он был пьяный и очень веселый. Если бы не Эрик, Логанский коньяк «Десна» свалил бы Чарльза после третьей рюмки. Логан задумчиво посмотрел в написанный Чарльзом сценарий. Его лицо приняло спокойное выражение покорности судьбе – Эрик подозревал, что в этом они не сильно отличаются. - Скажите, товарищ, а правда ли, что ваша ракета называется… - Совершенно верно! – перебил Чарльз. – Наша ракета называется «Мать-1». Вы позволите передать привет моей маме? - Валяйте. - Мама, я здесь! Школа слушала, затаив дыхание. Потом стали зачитывать записочки для Изобры. Записок набрался целый ранец. - Уважаемый товарищ! – читал Логан. – Все люди – братья. Спасибо вам от всего 5-ого Б за вклад в освоение космоса. Чарльз благосклонно кивал. В учительской возле громкоговорителя «Чайка-5» сидела Эмма Витальевна. Она взволнованно слушала трансляцию. Чашка с чаем в ее руке дрогнула, когда по громкоговорителю зачитали: - Товарищ Жаем, ракета души моей. Летите далеко и счастливо и несите частичку советского мира другим цивилизациям. Ваша Эмма, учительница в средней школе №3 города Ейска. - Эмма, дорогая, - икнув, ответил Чарльз. – У вас прекрасное имя и чуткое сердце. Я желаю вам счастья в нашем маленьком, – из космоса, разумеется! – но уютном Советском Союзе. Когда я буду смотреть из иллюминатора моей ракеты на планету Земля, обязательно вспомню о вас. Эмма Витальевна вытерла платочком влажные глаза. Товарищ Жаем произнес заключительные слова: «Друзья мои, давайте жить в мире – любить друг друга и братьев наших меньших! Заботиться о котятах и ежи…, - тут Эрик толкнул Чарльза острым локтем в бок, - в общем, быть достойными членами советского общества! И, конечно, кормить ежи…то есть, я все сказал. А мы еще полетаем!» - и вся школа зааплодировала. В память о визите Изобры в школьной стенгазете потом разместили статью. *** - И не стыдно тебе? А еще пионер. Эрика выпустили из кабинета директора. Стоимость разбитого окна в квартире управдома теперь должна была покрывать бабушка. Позади был разговор с лысым, как футбольный мяч, управдомом Игорем Васильичем, разговор с директором и мамой какого-то ребенка, которая отвела Эрика за ухо в школу. Впереди ждала серьезная беседа с бабушкой. У Эрика дрожали коленки. Ему сказали, что он не уважает память своего отца – летчика гражданской авиации, что не думает о бабушке и не равняется на друзей, и пообещали, что его не примут в комсомол. Эрик хотел в комсомол – вместе с Чарльзом. Чарльз ждал на ступеньках школы – снял пионерский галстук и складывал из него кораблики и самолеты. Выслушав Эрика, он отвел его за трансформаторную будку и поцеловал там – неумело, страстно и слюняво. «За страдания, - добавил, поправляя смявшийся Эриков галстук. – Ты будешь хорошим комсомольцем, Эрик». Эрик стоял, ошарашенный, прижавшись к знаку «Не прислоняться», и пытался дышать. Их настоящий первый поцелуй случился двумя годами позже – оба уже получили комсомольские билеты. В соседней кабинке шумно застегивался физрук Виктор Иваныч, лампочка Ильича мигала с потолка, а Чарльз терся об Эрика и говорил, что больше не может. Что ждал так долго, пока Эрик станет комсомольцем, потому что у Чарльза – принципы и мораль. Эрик безуспешно хмурил брови и слушал звуки физрука и ребят у раковины, не решался засунуть руки Чарльзу под форменную рубашку, хотя очень хотелось. В воздухе запахло табачным дымом – закурил Логан. Физрук застегнулся и выскочил наружу. За громкими словами о вреде курения не стало слышно звуков поцелуя. *** В школьном живом уголке Эмма Витальевна кормила ежика – подарок товарища космонавта детям, учитель труда горестно рассказывал физруку о пропавших ключах от подсобки, а Эрик, заикаясь, пытался объяснить Логану, что им нужна комната. Чарльз отправил Эрика на переговоры и теперь наблюдал из-за станка, шевеля бровями и ободряюще кивая головой. Эрик мялся и мучился, Логан курил и с любопытством ждал. Его масса, затянутая в школьную форму – гордость учителя физкультуры – удобно разместилась на стуле в трудовой подсобке. Не дослушав до конца, Логан понимающе хлопнул Эрика по плечу. Они втроем прогуляли последние уроки, и Логан отвел их к себе домой. Родители Логана вот уже неделю как пребывали в командировке в Сочи, но пол был хозяйственно вымыт до блеска, кровати заправлены, а на плите стояла еще теплая кастрюля с гуляшом. - Под одеколоном «Шипр» - презервативы. Можно пользоваться душем – только закрывайте шторку – и не забывайте про гуляш. Логан раздал указания и ушел в кино, а Чарльз с Эриком остались наедине с чужой вылощенной квартирой и атрибутами Запада. - Прогнулся, - беззлобно заметил Чарльз, открыв шкаф и увидев полку, забитую джинсами. На стенах висели рисунки – медведи и росомахи – Логан ходил в художественную школу. Очень долго искали «что-то скользкое». Эрик, отчаявшись, сказал, что на плите стоит хороший и еще теплый гуляш. От страха и предвкушения Эрика затошнило. Он нашел в шкафчике в ванной комнате несколько коробочек – крем-желе после бритья «Старт», жидкость с мочевиной от цыпок на руках, зубной порошок и косметический вазелин «Норка». - Поищи еще, - посоветовал Чарльз. – Мы на верном пути, друг мой. В ящике, подписанном «Логан», лежали спермацетовый и детский кремы. Чарльз придирчиво осмотрел, принюхался и выбрал детский – с лисенком на жестяном тюбике. Они долго думали, как уложить Чарльза удобнее. «Прости, Логан», - сказал Эрик и скатал в тугой рулон форму яхт-клуба. Форму подложили Чарльзу под поясницу. Потом Эрик пытался натянуть «Резиновое изделие №2» и краснел – изделие не налазило. Чарльз прошлепал босиком к Эрику в ванную и успокаивающе погладил его по спине. - Мы подадим жалобу, Эрик. На ограничение размерного ряда. Мой папа подпишется. Эрик представил интеллигентного Фрэнсиса Ксавье, традиционно парящего ноги в разведенном экстракте хвои, подписывающим такое письмо, и ему стало дурно. - Пойдем, Эрик, - попросил Чарльз. Повел его через прихожую за руку, переплел их пальцы. Эрик смотрел на обнаженную спину в веснушках и дрожал. - Не стой столбом, ну чего ты. Давай. Эрик густо залился краской и признался, что, кажется, кончил. Чарльз сел на кровати, притянул к себе Эрика и обнял крепко, руками и ногами. - Только попробуй убежать теперь – ты же любишь так. А потом будешь отмалчиваться и просить бабушку, чтобы не впускала меня в дом. Но я знаю, как открывается защелка на твоем окне, если что. - А вот и убегу, - пробормотал Эрик. - Тогда я не буду помогать тебе с английским. - А я тебе – с химией. - А я – с биологией. - А я – с математикой. - А я – с французским. - А я – с физикой. Тут у Чарльза закончились аргументы, и он, немного подумав, сказал, что не будет гладить Эрику коленки под партой. - Это вообще жестоко, ты знаешь. - Я знаю. А теперь иди сюда.