Любовь, комсомол и весна

После школы Эрик пошел в ПТУ, а Чарльз — в армию. Служил в Вилючинске, писал в письмах о сопках и поселке Рыбачьем, о газетах, портянках и водке, о работе у местных за еду. Письма приходили редко. Эрик искал в библиотеке литературу о Севере, проглатывал по книге в день. Его интерес перешел на Финляндию и Норвежские фьорды: начитавшись, Эрик рисовал себе образы Чарльза в плаще и шапочке-зюйдвестке стоящим на вершине сопки и раскидывающим ладони навстречу волнующей Камчатской буре. Следующее письмо пришло из Елизарова — Чарльз рассказывал о сугробах, укрывающих трехэтажные дома, о лопатах и о том, что вокруг все ругаются, но он крепится. Тогда Эрик представил себе иглу в глубине сугроба, а внутри — Чарльза у костра и почему-то собачью упряжку. Сугроб венчала лыжная палка с повязанным на ней пионерским галстуком. Эрик навещал Фрэнсиса и Веру Николаевну. Он помогал сильно поправившемуся Фрэнсису застегнуть костюм, „пошитый в ателье высшего разряда“, и держал на руках почти не просыпающуюся Мойру. Мойра отрыгивала на него еду и лекарства, Фрэнсис жаловался на суставы и лишний вес, а Вера Николаевна всегда задерживала Эрика в коридоре коммуналки. — Как он? — синхронно спрашивали они друг у друга. Эрик доставал из-за ремня сложенное вдвойне письмо, Вера Николаевна — такое же из кармана кардигана, и они по очереди зачитывали избранные части вслух. Ближе к каникулам позвонил Себастьян Михайлович — предложил практику у себя на заводе. Себастьян обещал условия и безопасность на рабочем месте, но главное — рассказать „без утаек“ о родителях Эрика. В июне Эрик собрал вещи в походный рюкзак, обещал бабушке быть достойным внуком и съел двойную порцию творожка. Наутро он выехал поездом в Челябинск — через Москву. *** Эрик боялся Себастьяна Михайловича. Первая встреча произошла после падения самолета ТУ-104. В самолете был Эриков отец — командир воздушного судна, и Эрикова мать — в числе пассажиров. У Себастьяна был телевизор, и уже вечером — до прихода официального свидетельства из ЗАГСа — бабушка знала все. Самолет попал в турбулентный поток, потерял скорость и спикировал вниз. — Я не разбираюсь в терминологии, — выдерживая сочувственный тон, сказал Себастьян. — Но я как раз сейчас в Ейске, если вы… Бабушка положила трубку. Эрик подслушивал разговор, наполовину высунувшись из-под трюмо. Его колготки были в пыли, а ногой Эрик задел провод. Телефон упал на пол, но бабушка не ругалась. Она вытащила Эрика наружу и, кряхтя, взяла его на руки. — Ты хочешь есть? — спросила она. — Хочешь мяса? — и добавила убито: — Квартиру вашу заберут. Эрик молчал. Бабушка отвезла его к Себастьяну, а сама поехала на опознание в Ярославль — авиакатастрофа случилась в поселке Туношна. С Эриком была его подушка — с медвежатами, любимая игрушка — коричневый мохнатый осел — и целый мешок трусов и колготок. Себастьян кормил Эрика мороженым и соевыми котлетами, называл его „братом“ и мазал по утрам себе брови касторовым маслом. — Это чтобы, брат, пышные были, — говорил он. — Сразу и представительность и красота. Красота же? Эрик молчал. Себастьян, чертыхаясь, кое-как одевал Эрика, часто путался и натягивал на него две майки или трусы поверх колготок. В таких случаях он никогда не пытался исправить ошибку, только с уважением в голосе отмечал: — Ты, брат, теперь как спортсмен. Биатлонист, например. Эрику было все равно. Себастьян угощал его зубодробительно твердым грильяжем и шоколадными батончиками, сетовал, что все они на один вкус, добавлял, что брови отчего-то не растут, и сетовал тоже. — А ты какой любишь, брат? — спрашивал Себастьян. Эрик молчал. Он начал писаться в постель. Подушка по утрам была в каплях крови, а однажды — в слезах. Себастьян злился и нервничал, говорил кому-то по телефону, что старуха его убьет, но Эрику претензий не предъявлял. Однажды на пороге квартиры появилось создание юное и цветущее — явно едва закончившее школу. — Покажи, что тут у нас, — прощебетало оно. – Ооо, какой маленький, Себочка, что же ты молчал? — Это Леночка, то есть Елена Виленовна, — нервно представил ее Себастьян. — Секретарша. У нее отпуск, приехала навестить. Эрик забился под кровать. — Ты ребенка напугал, — выговорила Леночка, опускаясь перед кроватью на колени. — Иди сюда, волчонок. От Леночки пахло счастьем и „Красной Москвой“. Эрик шмыгнул носом. — Иди сюда, не бойся, — попросила Леночка. — Давай, вот так. Хочешь поцеловать меня в щечку? Себастьян напрягся. — Себа, он всего лишь ребенок, — тут ее сочувственный тон резко поменялся. — Себастьян, почему на нем мокрые колготки? — Я не разбираюсь в детях! Себастьян Михайлович демонстративно ушел на кухню. — Ты чудовище! — крикнула ему вслед Леночка. Переведя взгляд на Эрика, она снова заворковала: — Я отведу тебя в ванную. Там тепло и пузырьки. Пошли? Эрик взял ее за руку. *** Себастьян встретил Эрика на вокзале, крепко пожал его ладонь. — Ну, здравствуй, брат, — он лихо распахнул перед Эриком дверь „Волги“. — Давно не виделись – ты, смотрю, вырос. Садись. — Вот так вот. Чего бы не вырасти, — то ли с иронией, то ли нет, сказал Эрик — сам не понял. А сам вспомнил рассказы Чарльза о вместительности салона. «Секс в „Волге“, — говорил Чарльз, — хорош. Хоть на капоте, хоть в багажнике — места полно». Говорил так, словно имел в этой сфере многолетний опыт и высший разряд. Попробовать им пока доводилось только в Жигуле — Логан даже не спорил, только обреченно махнул рукой и попросил во имя партии не пачкать сидения. — Дела такие, брат. Я обещал Гене сделать из тебя мужчину. Я научу тебя руководить людьми и правильно закусывать. Хорошо учишься? — Хорошо, — вздохнул Эрик. Будто в отсутствие Чарльза есть, чем заняться еще. — Молодец, брат. Держи марку. Усы не хочешь отрастить? — Нет. — Уверен? — Нет. У Чарльза легко раздражалась кожа — он жаловался даже на легкую щетину. Себастьян об этом знал вряд ли, но понимающе кивнул. — У меня есть теория об идеальном советском человеке. Серьезный, здоровый, работящий. Честный, увлеченный, не подверженный излишествам. Я не такой, Эрик. — Почему? — Эрик заинтересовался. — Мы поговорим еще об этом. Себастьян брал Эрика на рыбалку и шашлыки, заставлял проявлять инициативу, а проявленную — поощрял, вспоминал прошлые годы „с Геной и Зиной“, обещал устроить Эрика служить в Челябинске, а после — в цех, работать. Пустил его жить в квартиру, которую обычно сдавал. — Пора жить своим умом, брат, — сказал он и отдал Эрику ключи. — Пока бесплатно, а там тебе, глядишь, и свою выдадут. Красота, да? — Красота, — согласился Эрик. Осенью пришло письмо от Чарльза — с отпечатком его ладони и шнурком от ботинка. „Ничего больше нет, — виновато писал Чарльз. — Не забывай меня“. Эрик отправил ему в ответ фотографию свежего захоронения Мойры и адрес однокомнатной Челябинской квартиры, где жил летом. Следующее письмо от Чарльза не пришло. Логан приезжал из Москвы и гулял с Эриком по городу, зашел как-то вместе с ним в коммуналку и отдал Фрэнсису сигареты, а Вере Николаевне — шпроты. В начале лета Эрику отрезало станком палец. Палец пришили, и уже через неделю Себастьян выгнал Эрика на практику. Эрик его ненавидел, но на завод пришел. Себастьян начал мучиться гастритом, не мог смотреть на острое и жареное и перестал выпивать. Поездка в заводской санаторий „Каспартина“ тоже ничего не дала. В августе от жары задыхались и в воздухе парило. Коты спрятались под автомобили, Эрику хотелось купаться и умереть. Он шел с завода в одних брюках, сложенную рубашку нес в руках или заталкивал в сумку. Вечером в дверь позвонили. Под надоедливое щебетание звонка Эрик побрел открывать, как был — в шортах и намотанном на голову мокром полотенце. На пороге стоял Чарльз — похудевший и спарившийся, в форме, застегнутой до самой шеи. Громко дышал — лестницу преодолел бегом, а нос у него был, кажется, сломан. Чарльз, выдержав мгновение, ворвался в квартиру и клюнул Эрика в щеку, кинул вещи на пол в прихожей и сказал уже на бегу, что ему нужно в душ. — Полотенце сверху, — крикнул Эрик. — Висит. События слишком торопились — дверь ванной хлопнула, зажурчала вода, а Эрик так и не сказал Чарльзу, что ни к чему это. Он пошел к холодильнику — достать компот и успокоить руки. Сел на табуретку и уставился в окно. Эрик не чувствовал ничего. *** — Мой не говорит уже два года, — пожаловалась бабушка ухоженной женщине в коричневом платье. — Из-за этого в детском саду не был и в школу идет на год позже. — Наш тоже, — вздохнула женщина. — Только он наоборот… не наигрался еще. Логан, убери пальцы изо рта Эммочки и не носись! Вспотеешь и заболеешь! — А я своего холодной водой по утрам обливаю, — поделилась бабушка. — А потом полотенцем — жестким, вафельным. Никогда не болеет. — Так может, он и молчит поэтому? — Вы легкомысленны, милая. Не смейтесь. Эричка, иди поиграй с детьми! Эрик пошел и сел на скамеечку. Рядом с ним сидели три второклассницы, позади — играла шумная и дикая толпа первоклассников. Эрику стало неуютно. У школьного крыльца раздавал бесплатные объятия Чарльз Ксавье. Раздавал абсолютно всем — старшеклассникам, их родителям и учителям. Он очень серьезно уточнял для каждого: „Не волнуйтесь, абсолютно бесплатно“, — и от всей души обнимал. Даже суровый усатый директор Сталин Федорович не выдержал и стал на одно колено, чтобы позволить себя бесплатно обнять. — Он же весь мокрый, — подала голос одна из мам — с расписным платком на плечах. — Набегался, небось. А теперь людей отвлекает. Где его родители? Фрэнсис Ксавье — представительный и еще стройный — вышел вперед. — Это ваш ребенок? — спросила женщина в платке. — Заберите его. — Йес-йес, — сказал Фрэнсис. — Йес-йес. — Да он ничего не понимает. Буржуй! Женщина возмутилась. — Йес-йес, — повторил Фрэнсис. — Оставьте их в покое — они странные, — посоветовал кто-то из родителей. — А где мать? Он же ребенка угробит. — Буржуй! — Да что вы, товарищи, буржуи нелюди что ли? — Понаехали. — Буржуй! — Его вытереть надо. Посмотрите, красный какой. Вам нужен платочек, товарищ буржуй? — Йес-йес, — согласился Фрэнсис. Нашлись знатоки, которые смогли перевести, и Фрэнсису дали платочек. — Свободные руки! — крикнул Чарльз с крыльца. — Только сегодня и совершенно бесплатно! Ну ладно, и завтра. И послезавтра… Подходите, есть еще необнятые желающие? Товарищи, позитивные эмоции продлевают жизнь! Эрик встал со скамеечки. — По одному, уважаемые, — попросил Чарльз. — Становитесь в очередь, друзья. Я один и еще очень маленький — помните об аккуратности. Из школы вышла стайка старшеклассниц во главе с учительницей английского Шурочкой — все они обожали Чарльза с самого первого сентября. — Какой маленький! Света, посмотри, какой милый! — старшеклассницы завизжали. — Как куколка! — В очередь, милые дамы, — сказал Чарльз. Дамы послушались — очередь замкнула Шурочка. Эрик подтянул колготки и поправил сандалики. Вытер о коленки холодный пот с ладоней. Чарльз обнял Шурочку и сказал ей что-то по-английски — Шурочка заумилялась и размякла, поцеловала Чарльза в румяную щеку. — Ладно, если на сегодня желающих больше нет, услуги не оказываются! — известил Чарльз весь школьный двор. Он пошел к клумбе, чтобы забрать свой ранец. — Подожди! — позвал Эрик. — Подожди, я… я тут. Наступила тишина. Все обернулись. Бабушка, вздрогнув, тихо заплакала. Чарльз остановился, раскрыл шире бездонные синие глаза. Эрик испугался и уставился на ежа, нарисованного мелом на плитке. — Для вас, товарищ, услуга с доставкой по месту проживания, а точнее, просиживания! Или даже простояния! — Чарльз скатился с лестницы, развил свою лучшую скорость и на ней врезался в Эрика. Они упали и покатились к скамеечке — Эрик в последний момент успел подложить ладони и спасти затылок Чарльза от столкновения с чугунной ножкой. — Тебе объятия совершенно необходимы. Жизненно необходимы, друг мой. Ну, чего ты надулся, быстро вытри глаза. Вот так, — Чарльз устроился поверх Эрика и прижался к его груди. — Ты не один теперь, не реви. Они обнялись. — Какой хороший мальчик, — сказали из толпы родителей. — Прелесть, не то, что мой. — И не говорите. Эмма, не грызи ногти. — Родителям надо благодарность вынести! — И верно, жаль, что товарищ иностранец ничего не понимает. — Позовите Шурочку! Шурочка! Шурочка с большим удовольствием откликнулась и перевела пожелания родителей. — Йес-йес, — вежливо ответил Фрэнсис с шотландским акцентом. Шурочка побледнела. Около скамеечки Чарльз душил в объятиях смущенного Эрика. Фрэнсис Ксавье отдал плачущей бабушке платочек. *** Говорить правду иногда неприятно, но замалчивать — еще хуже. Лучше быстрее сказать — как коленку больную зеленкой залить — зато потом все пройдено. Чарльз понял все сразу, по глазам Эрика. Сделал шаг назад и запахнулся в полотенце, недоуменно поднял бровь. — Пошли, поговорим. Эрик налил Чарльзу компот, вытащил хлеб и банку шпротов. Пока Чарльз ел, Эрик молчал, но глаз не прятал. — Прости, Чарльз. Так бывает. — Я знаю, — сказал Чарльз. — Ты не можешь приказать себе — любить или не любить, понимаешь? Я бы приказал. — Я знаю, Эрик. Не оправдывайся, мне понятно. Чарльз заправил майку в Эриковы брюки, долго подгибал штанины, забрал с пола свой ранец. — Ты куда сейчас? — Я хотел учиться тут. — На кого? — Да неважно. Я же сказал — я хотел учиться тут. На кого тут учат? — Много на кого, — Эрик сглотнул ком в горле. Скорее бы все это закончилось. — А еще куда хотел? — В Москву еще. Где Логан. — Поезжай в Москву, Чарльз. Поедешь? — А ты хочешь? — Мне все равно. — Тогда поеду. Эрик протянул ладонь для рукопожатия — у Чарльза дернулись губы. — Вот так значит — как старые знакомые? — но руку пожал. — Увидимся. Чарльз поступил в МГУ на кафедру психологии. Эрик закончил ПТУ и отслужил в Челябинске. Плохо запомнил то время — встречался в увольнениях с Себастьяном, звонил бабушке и Вере Николаевне, отправлял в Москву Логану новогодние открытки. Бабушка диктовала ему по телефону рецепт самого полезного яблочного пюре. Пюре ненадолго облегчило желудочные страдания Себастьяна Михайловича Шоу. После армии Эрика устроили на сталелитейный завод „Магнит“. Он работал много и хорошо, ни на что другое времени не хватало, да и желания тоже. Себастьян хвалил Эрика и выписывал премии, в месяцы обострений гастрита много ругался, но если был доволен, обходился без крепких слов. С Чарльзом говорили дважды — оба раза в Эриков день рождения. Один раз встретились летом в Ейске — обменялись вопросами о здоровье родных и Логана. Прошло несколько лет — Эрик сдал на очередной разряд — и тут пришло письмо. Усеянное штампами, марками и названиями городов. Отправным пунктом значилось Елизарово, Камчатка. Эрик разрезал конверт ножом для колбасы. „Дорогой Эрик, — писал Чарльз – тот, другой Чарльз. — У нас холодно. Выкапываем казарму из-под снега. У меня сапоги старые, а новые не выдают. Но не беда, осталось недолго. Я о многом думал — пожалел, что мои юношеские идеалы позволили мне уехать от тебя. Я начал курить. Сигареты воруют. Сломал себе нос — положим, что это был я, — но так теперь даже лучше. Тебе понравится. Бить себя больше не даю, когда хочется есть — думаю о тебе. Если краснеют уши, прости — я все время голодный. Маме об этом не говори. Спасибо, что похоронил Мойру. Фотокарточку я положил под матрас — напоминает мне о доме. Знаешь, я как-то ел в городе у одной семьи — помог им поставить забор — и мне показалось, что скатерть на их столе пахнет тобой. Сидел, как идиот, нюхал, пока не заметили. Сказал, что устал и уснул — поверили. Я приеду по адресу, что ты дал. Даже домой заезжать не буду. Работай и будь цел, Чарльз“. Эрик перечитывал письмо несколько раз, пока комната не утонула в сумерках. На улице зажглись фонари. Он включил верхний свет. Открыл секретер — там лежали остальные письма, а в уголке — завернутые в бумагу и обработанные нафталином вещи Чарльза. Рядом — гребешок, еще из Ейска, и шнурок от ботинка. Эрик вытряхнул сверток с вещами на кровать и разложил аккуратно гольфы, носки и два свитера — все шерстяные, все бабушкиной вязки. *** Еще в последнюю школьную зиму бабушка подарила Чарльзу несколько шедевров вязального искусства. — Высший сорт, — сказал Чарльз. — Хоть сейчас на выставку достижений народного хозяйства. — Как колбаса, — согласился Эрик, раскатывая по ногам Чарльза узорчатые шерстяные гольфы. — Дефицитная. А болезни все — от холодных ступней. — Хочешь поговорить о колбасе? — Чарльз засмеялся, обнял Эрика. — Бабушка точно не вернется? — Нет, она на собрании ветеранов. Дай ноги погрею. — Не притворяйся, тебе просто нравятся мои ноги. — Конечно, — совершенно серьезно подтвердил Эрик. — Давай сюда. — Смотри, — вдохновенно начал Чарльз. Его глаза загорелись. — Мы стоим в очереди за колбасой. Дефицитной. Очередь длинная-длинная. Вокруг тесно, ты дышишь мне в затылок… — Ага. Твоя рубашка помята, и ведешь ты себя совсем не по-комсомольски. Перед нами две женщины в кроличьих шапках, а за нами — Эмма Витальевна. Но я закрываю тебя от нее, Эмма Витальевна не увидит тебя таким. — Подожди, давай лучше так. Да, Эрик, да, вот так. Слушай. — Что? — Сейчас, подожди… да-да, здесь. Сильнее, пожалуйста. Мы выходим с пионерского собрания… — Мы уже не пионеры. — Эрик, не будь занудой. Мы выходим, и тебя снова отчитали за то, чего ты не делал. Поэтому мы закрываемся в подсобке трудовика — помнишь, у меня есть ключи — и я расстегиваю свои форменные брюки и нагибаюсь над столом. — Только осторожно, там станок. Чарльз уткнулся Эрику в плечо и сдавленно захихикал. — Ты зануда. — Я суну тебе в рот учебник по трудам за седьмой класс. Только осторожно, корешком… — Эрик, дальше. — …чтобы ты не кричал. Все бумаги со стола разлетелись, деревянные бруски ты спихнул на пол. — А дальше? — Зачем тебе дальше? — шепотом спросил Эрик через пять минут. — Ты уже закончил. Они обнялись под теплым одеялом. — Поблагодари бабушку за гольфы. Эрик вытер потный лоб Чарльза краешком простыни. — А хочешь в планетарий? Представляешь — ты и я, а вокруг — космос. Я тебе про звезды расскажу. — Там люди. — У меня там связи, — Чарльз попытался выпятить грудь. — У меня везде связи, где наука. Найдем место. — Чего ты там копошишься? Поспи, пока бабушки нет. *** Вскоре Логан привез им старинный немецкий журнал, завернутый в газету. Чарльз принял его, как величайшую святыню. Журнал развернули. Мойра испугалась чужеродного предмета, метнулась влево и зацепилась за настольную лампу. Эрик поймал ее и отнес на кровать. — „Alleine“, — охрипшим голосом прочел Чарльз. — Значит: „один“. С обложки на них смотрел юноша — тонкий и выразительный, с бледным и очень несчастным лицом. — Он уже умер, наверное. — Мы тоже умрем. — Ты шутишь? — Чарльз обернулся. — Ты же понимаешь, о чем я. Они пролистали журнал, посмотрели фотографии. Чарльз принес словарь и с его помощью перевел все — ни одной страницы не пропустил. С тех пор его идеи значительно разнообразились. — Эрик, давай поиграем в доктора. — Давай. — Доктор, я беспокойный какой-то. Нервы шалят. — Опишите конкретнее симптомы, пациент. — У меня все время такое чувство, будто мне чего-то не хватает. Душевная незаполненность. — Кажется, я знаю, что вам нужно. — Эрик, не так быстро! — А я не знаю, что еще сказать. — Где твоя фантазия? Ладно, давай так. Когда я достаю зубной порошок, я вспоминаю то другое белое, что бывает у меня во рту. Ты же понимаешь, что я думаю о тебе каждое утро? — А соседи по коммуналке не ругаются, что ты долго ванную занимаешь? — Я говорю, что шторка падает. А оставить так неудобно, нужно приладить. — Что ж ты неаккуратный такой. Вечером тоже роняешь? — Иногда. — У тебя вообще шило в заднице. Чарльз прижался к Эрику. Щеки у него порозовели. — Давай заменим его чем-нибудь другим. Ради спокойствия Советского Союза. — Ну если ради спокойствия… так и быть. После Чарльз успокаивался и хотел спать, позволял Эрику делать с собой все, что угодно. Он рассказывал о своих планах на текущий месяц таинственным шепотом, а Эрик машинально кивал, вздрагивая только от самых непредсказуемых. Весной Чарльз изображал посла мира. Позвонил администрации школы в деревне Корега и уведомил их о грядущем счастье, а так же о том, что в конкурсе участвовали все школы „великой родины“, но повезло только одной. За полчаса разговора Чарльз убедил директора организовать сладкий стол и вечер танцев и успокоил, что товарища посла доставят на его личном автотранспорте. В назначенный день Чарльз надел один из старых костюмов Логана и галстук-бабочку, сшитый Верой Николаевной. Логан вздохнул и завел Жигуль. Чарльз говорил на своем лучшем английском, перетанцевал со всеми девочками и повторял „Товарищи, дорогие“ с акцентом. С каждым часом его акцент становился все сильнее. Ночью в машине Чарльз содрал с себя бабочку и принялся расстегивать рубашку. — Нервы шалят? — тихо спросил его Эрик. — Выпил? Душевная незаполненность? — Ребята, обивка, — не оборачиваясь, взмолился сидящий за рулем Логан. *** У Логана первого из всего класса появились джинсы. Настоящие, фирменные, простроченные желтой ниткой. Все просили пощупать, а Чарльз попросил примерить. Логан уже знал, в чем будут участвовать эти джинсы, но согласился. — Представь, — пыхтя, сказал Чарльз Эрику, затягивая ремень, — ты работаешь в колхозе трактористом, а я — ленивый американский буржуй. Я приехал по обмену на картошку, но ничего не делаю. Научи меня уму-разуму. Эрик почти сразу вытряхнул Чарльза из джинсов — стоило только расстегнуть ремень. Пока Эрик ходил за пионерским галстуком, Чарльз извлек из сумки свои запасы — три тюбика детского крема. Эрик вернулся и помахал галстуком. — Зачем это? — Я повяжу на член. Чарльз помолчал, но потом осмотрел результат и заметил: — Красиво. В тебе, Эрик, инженер пропадает. — Почему крема столько? — Может, ты меня наказать захочешь, — Чарльз вытащил ремень из шлевок. — Но ведь не скажешь же, потому что про безопасность думаешь. А у меня теперь крем есть. Не отвертишься. — А орать не будешь? — Ты мне рот носком заткни. — Уверен? — Не волнуйся, я тебя, если что, ногой в живот пихну. Эрик решился, намотал ремень на кулак. — Так почему картошку не собираете, товарищ буржуй? — Йес-йес, — ответил Чарльз.