Любовь, комсомол и весна

— Логан, — позвал Эрик. — У аппарата. — Как ты? — Да…, — Эрик услышал звук падения и несколько смачных ругательств. — …все в порядке, мясорубка на ногу упала. Мы ребенка ждем. Эрик не мог сконцентрироваться. В его воображении счастливая мясорубка выглядывала из окна родильного отделения и показывала Логану нож, перевязанный голубым бантом. Логан вытирал скупые мужские слезы и подкидывал вверх цветы. — Мои поздравления. Ты видел Чарльза? — Он в порядке. Заходит к нам иногда за сгущенкой. Эрик нацарапал в блокноте: «сгущенка». — Как он выглядит? — Для меня — как обычно, — Логан хмыкнул. — Тебе-то зачем знать? Позвони ему и спроси. — Да разве ему дозвонишься. — Это верно. Ладно, мне пора — у меня мясо подгорает. — Привет малышу. — Родится — обязательно передам. Не скучай, Эрик. Елена Виленовна развесила свой костюм на плечиках. Себастьян прибежал из кухни, где спешно принимал лекарства, на ходу стягивая кальсоны и майку-алкоголичку. Минуту спустя он погасил свет, оставив ночник. Они оба стонали — Себастьян не только от удовольствия, но и от боли в желудке. — Леночка, примите, — сказал он по рабочей привычке. — Себа-Себа, — Леночка вытерла с его лица белое пятно зубного порошка. — Столько лет прошло, а ты как неродной. Ты что ел? Жареное ел? — Не ел. Ладно, ел, — признался Себастьян, покраснев под ее взглядом. — Я тебе траву заварю… да, Себочка, вот так, да… Их прервал телефонный звонок. — Себастьян Шоу на проводе, — прорычал в трубку раздраженный Себастьян Михайлович. — Это Эрик. — Эрик, — подозрительно спокойно сказал Себастьян, — ты… ты думаешь, что раз ты сын Гены, то я… — Это наш мальчик? — Леночка обняла Себастьяна за плечи и спросила в трубку: — Как ты там, милый? — У меня вопрос, Себастьян Михалыч. — Себочка слушает, милый. Себастьян, не рычи, а то я не слышу, что он говорит. — Что мне делать, если я, кажется, идиот? Леночка перехватила трубку. — Это поправимо, милый. Бери пример с Себастьяна. Он совсем неплохо справляется. — Это непоправимо, — Эрик истыкал карандашом страницу блокнота и кое-где порвал бумагу. Он готовился записывать советы, вот только записывать было нечего. — Ну почему же? Поговори с ней. — Думай своей головой, Леншерр! — приглушенно закричал Себастьян Михайлович. — И не звони, когда порядочные люди спят. — Себа, не ври, мы не спали. А ты поговори с ней, милый, — последнее было для Эрика. — А можно как-то иначе? — Иначе никак, милый. Переступи через гордость и бери пример с… Фраза прервалась: в трубке раздалось что-то, похожее на чавканье. — Ладно, удачного вечера, — пожелал Эрик. — Спасибо. Он был недоволен результатами разговора, но все-таки записал в блокнот: «переступить через гордость» и «думать своей головой». А через две недели позвонил Логан. — Эрик, он у меня. — Позови его сюда, — попросил Эрик. Он не дышал все то время, пока Логан отходил, чтобы найти Чарльза. — Он спит. Эрик шумно выдохнул. — Знаешь, Эрик, я устал. Не подумай, я всегда рад вам, но он приходит ко мне постоянно, а если нет — я должен идти к нему и кормить. Или — еще хуже — узнавать в деканате посещаемость и пытаться заглянуть в зачетку. Я чувствую себя нянькой, а ведь я еще даже не отец. — Так потренируешься. — Остроумно, Эрик. Я потерял терпение, поэтому завтра утром Чарльз поедет к тебе в Челябинск. — Он сам этого хочет? — Он еще об этом не знает. Я сообщу тебе время прибытия поезда, а ты встретишь его на вокзале. Эрик забежал в кафетерий и купил пирожные: заварные и слоеные. На вокзале было холодно: Эрик притопывал ногами, чтобы согреться, затягивал сильнее клетчатый шарф. Прибыл поезд «Москва-Челябинск» и выплюнул на заледеневшую платформу таких же замерзших пассажиров. Первый поток людей схлынул, и тогда Эрик увидел Чарльза — он спускался, держа в руках походный рюкзак. Эрик снял Чарльза с подножки вагона, обняв за талию. — Я не хотел приезжать. Но Логан сказал, что свяжет меня, засунет в рот носок и положит на верхнюю полку. Пришлось согласиться. А теперь убери руки, Эрик. — Дай хоть рюкзак понесу. — Как хочешь. Это все от Логана — там шпроты, колбаса, еще что-то… сгущенка. — У меня дома есть булочки с повидлом. Помнишь, ты любил? И носки твои. Чарльз посмотрел на Эрика с улыбкой, но ничего не сказал. Эрику стало неловко и грустно. Пока Чарльз отмокал в ванной, Эрик разбирал продукты из рюкзака. Консервы сложил в шкаф, какие-то коробки — он не читал названий — убрал под стол. — Хочешь хвойную ванну? — спросил, подкравшись к двери. — Или солевую? Чарльз не ответил. Эрик тихонько вошел внутрь. Чарльз спал, уронив голову на сложенное полотенце. Возле его колена едва заметно колыхалась Эрикова резиновая черепашка. — Эй. Чарльз не проснулся. Эрик наклонился и поцеловал его в губы, закрыл глаза и замер. Ровно до того момента, пока Чарльз не размахнулся и не ударил его в щеку мокрым кулаком. — Эрик, пожалуйста, не надо. Выйди и подожди меня на кухне. Займись делом — это отвлекает. Эрик кивнул. В прихожей вытер лицо шарфом и посмотрел в зеркало трюмо на покрасневшую и уже опухшую скулу. По радио пел Муслим Магомаев. Чай остывал в чашках, пряники ждали на расписном блюдце. Эрик нервничал и собирался с силами. Открыл блокнот, перечитал записанное: «переступить через гордость, думать своей головой, сгущенка». И несколько новых пунктов: «Сделать все возможное, допустить мелкие потери, не быть идиотом». Он решил оставить сгущенку на потом. Беззвучно прошел по коридору и притаился возле двери ванной. Чарльз вышел, закутанный в полотенце, растерянно оглянулся. Синяки на лице и боль в боках определенно относились к мелким потерям. Как и упавшая на пол ваза Себастьяна. Как и постучавшие по батарее соседи с нижнего этажа. Потому что Чарльз целовал его сам, расстегивал пуговицы на его рубашке и оставил на шее огромный засос — позже именно благодаря ему Эрика поздравили на заводе, а сам Эрик начал носить водолазки. На полу лежало полотенце, Эриковы штаны и жестяная банка от питательного крема «Сюрприз». Чарльз отвернулся к стене. — Прости, — пробормотал он в одеяло, — сорвался. Это все твои руки и твои губы и… вообще, весь ты. Эрик погладил его спину и оставил руку на копчике. Чарльз задрожал. — Скажи, — спросил он, повернув голову, — это из жалости? Я не хочу, чтобы ты жалел меня. — Я не жалею. — Нет? — Нет. Эрик обнял Чарльза со спины и прижал к себе. — Я клянусь, что нет. Чем хочешь, клянусь. — Я и так верю. — Там мандарины есть. Я помню, ты любишь. А кисель нет. А булочки да. И пирожные тоже, да. — Дашь рубашку, — шепотом попросил Чарльз. — Когда уеду. Дай, пожалуйста. Только не свежую, а ту, что носил. Пожалуйста. Его плечи вздрогнули. Эрик зажмурился, прислушался к ноющим бокам. Ему показалось, что Чарльз избил его непростительно мало. — Не уезжай. Чарльз повернулся лицом к Эрику. — Не хочешь? — Не хочу. — Мне надо — я учусь. — Я с тобой поеду. И рубашки все возьму. Подожди. Эрик подошел к телефону и набрал номер Себастьяна. — Я беру отпуск, — твердо сказал он в трубку. — Себа, не будь вредным, — послышался голос Леночки. — Дай мальчику отпуск. — Эрик, не думай, что если ты сын Гены… Эрик терпеливо ждал. В понедельник ему пришлось прийти на завод — для того, чтобы Себастьян Михайлович мог отчитать его лично, а вечером Эрик играл в шахматы с Чарльзом за столиком в плацкартном вагоне. Поезд вез их в Москву. У Логана в квартире была комната для гостей. Логан жарил мясо по новому рецепту, вязал под бормотание телевизора, рассеянно рисовал росомах во время «А ну-ка, девушки!» и «В мире животных». — Потише, — попросил он Эрика, относя их вещи в гостевую комнату. — Аня рано ложится спать. И соседи внимательные. Утра были безмятежными. Логан уходил рано, а его жена никогда не стучалась и не просила подняться к завтраку. Чарльз стоял у окна, освещенный зимним солнцем. Лучи струились вокруг его тела тепло и бережно, золотили пыль в воздухе. Уши Чарльза на просвет казались розовыми, кожа на плечах была матовой и нежной. Эрик смотрел и не мог оторвать глаз. Чарльз вернулся в постель и устроился поверх его бедер, отогнув одеяло в сторону. — Помнишь, как в детстве, — улыбнувшись, сказал он. — Снизу ты, сверху я, а посередине — партия. — Если тебе нравится. Хочешь прыгнуть через коня? Или могу вкрутить тебе лампочку Ильича, чтобы от твоей энергии она загорелась. Чарльз не удержался и упал на Эрика. Он трясся от смеха, обняв Эрика за поясницу. — Нам полстолетия на двоих, а ведем себя как дети. — Тссс, — попросил Эрик, накрыв губы Чарльза ладонью. — Не мешай мне вести себя как ребенок. — А ты ведь и не изменился. Только вид делаешь, а сам такой же. Тебя любить надо. — Так люби меня. Чарльз сполз с ног Эрика, прижался к нему грудью. Сердце Чарльза стучало безумно быстро. — Мне плохо без тебя. — Я знаю, Чарльз. — Я думал, учеба поможет. Думал, время поможет. Думал… — Прости. Чарльз поцеловал Эрика в пупок. Вылизывал и дул на кожу, вдыхал, закрыв глаза. Ему было хорошо так, и Эрик не мешал. — Давай снова, как раньше. Возьми меня, как наши Берлин. Наполни меня… — …советскими солдатами? — Ага. Или на партийном собрании, прямо посередине стола. — На тебя смотрит товарищ Брежнев. Ты стонешь и просишь больше, Чарльз, и тут видишь его брови… — У моей соседки в коммуналке есть костыль. — Это уже слишком, Чарльз. Чарльз смеялся до слез. — Давай сейчас. Эрик засунул руку под подушку, чтобы нашарить крем. — Можно без этого. — Нельзя. Безопасность превыше всего, если речь не идет о партии. — Твоя бабушка испортила тебя. — Давай, это быстро. Эрик поцеловал Чарльза в лоб, лизнул веснушки на носу. Чарльз приподнялся, чтобы дать Эрику пространство. — С тобой — как угодно. *** До нового года оставалось несколько часов. Чарльз проснулся — потный, но без головной боли. В полумраке мигали огоньки на елке, синие и красные елочные шары мягко отражали свет. Каждый из них рассказывал свою историю — через посеребренные фигурки, сани и домики с дымом из труб. Чарльз помнил рисунки с детства, но захотел встать и рассмотреть их еще раз. В теле ощущалась удивительная легкость — Чарльз почти поправился. Пришел Эрик с чашкой горячего чая с медом. Он оставил ее на полу и встал на колени рядом с Чарльзом. — Тебе лучше? Хочешь пить? Чарльз обнял Эрика. Ему было лучше и очень, очень жарко в шерстяном свитере. — Я хочу секса. — Точно лучше, — подтвердил Эрик. — Раз хочешь — значит будет. — Не заражу тебя? — Я же никогда не болею — меня бабушка холодной водой обливала. — Бабушка как чувствовала. — Точно. — У меня есть идея. Давай начнем в этом, а кончим уже в следующем году. — Тогда нам придется подождать. — Не придется — мы потом еще раз. Телевизор транслировал новогодние песни. За несколько минут до полуночи диктор центрального телевидения товарищ Кириллов зачитал обращение к советскому народу. Прозвучал бой курантов. Чарльз, потный с ног до головы, дрожал, уткнувшись лицом в подушку. Эрик поднял с пола кружку с остывшим чаем. — Выпей. А потом я тебя вытру, и мы будем спать. С Новым годом, Чарльз. — С Новым годом, Эрик. fin