Прощай, город ветров!

Утро. Мне кажется, это было утро. А, может быть, вечер? Просто слишком пасмурно, и это тихое размеренное «я ухожу» на прощание, и до коликов, как бы, взять и не сорваться, чтобы рука в руке и прикосновение губ, но в ответ лишь «до завтра» и мирное сопение. Я снова уснул. *** — Марки, проснись, пожалуйста, — снова шепот. Я открываю глаза и вижу ДжейБи с неспокойным выражением лица. «Что это? Заплаканные глаза?» — Пойдем есть, — он держится за мое плечо, как тонущий за спасательный круг, а я не понимаю, в чем дело. — Я не хочу, — я снова закрываю глаза. — Пожалуйста, вставай, — голос совсем тихий. Я обнимаю друга и укладываю рядом с собой: — Все хорошо, Джебом, — а внутри все переворачивается. Помните мое «иногда я не понимаю, что чувствую, но тело реагирует»? Похоже, что это снова началось. И даже муза меня не будит, забившись в угол моего сознания. «Эй, кажется, ты даже не думаешь выходить на пятно, ведь так?» Что-то странное происходит со мной, когда я бегу по руинам. Я добегаю до высокой зеленой травы, которая растет кругом, вокруг какого-то здания. Я пробираюсь сквозь заросли и выхожу к католической серой церквушке с высокими шпилями наверху. Я захожу внутрь, открывая массивные деревянные двери, и вижу человека у алтаря. Все размыто, поэтому я никак не мог понять, кто же он. — Эй, кто Вы? — разносится эхом мой голос, впитываясь в стены. Человек молчит, а я с опаской подхожу ближе: — Кто Вы? Почему Вы молчите? — я становлюсь рядом и замираю на месте, когда человек поворачивает свою голову ко мне. — Почему ты так удивлен? Это всего лишь я, — парень пожимает плечами и прикладывает правую руку к сердцу, смотря куда-то ввысь. «Этот парень… Это ведь я. Как такое возможно?» Он выглядит в точности, как я. Единственное, что нас отличало, — это одежда и красная повязка на его правой руке. — Что мы здесь делаем? — тихо спрашиваю я. — Не волнуйся ты так, — он улыбается, приподняв лишь уголки губ. — Я не волнуюсь, — перечу я. — Не ври мне. — Откуда тебе знать? — Ты — это я, а я — это ты. Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. — Правда? — я выгибаю бровь и издаю смешок, который больше похож на истерический. — Правда, — кивает парень. — Марк, ты ведь совсем не врубаешься, что происходит, так ведь? — Раз уж ты можешь читать мои мысли, то ты знаешь ответ, — я поднимаю голову, чтобы рассмотреть то, на что смотрит рядом стоящий, но ничего интересного не наблюдаю. — Я просто хотел поддержать разговор. — Ясно. — Как бы то ни было, — начал он, переводя взгляд на меня, — Это прощание, Марк. — Прощание? — я еще больше запутался. — Да, прощание. Это последний круг твоего Ада. — В смысле? — Это последнее приключение, пилигрим, — облегченно выдыхает парень и искривляет губы в улыбке. — Ты о чем? — Скоро станет легче, Марки… Скоро станет легче, — он хлопает меня по плечу. Последнее, что я видел перед тем, как проснуться, это улыбку на его лице и то, как он вновь задирает голову ввысь. *** На часах 5:30, а на календаре 15 сентября. «15 сентября? Так вот, что со мной…» Смотрю в окно, где уже который день собираются пепельного цвета тучи, не пропуская солнечные лучи. Рядом лежит Джебом, неровно дыша, а на его щеках еще не до конца высохшие дорожки соленой жидкости. «Только уснул?» Весь такой замученный и бледный, с растрепанными волосами, и почему-то самому хочется слезу пустить, глядя на него. «Хреново выглядите, Им Джебом!» Грустно улыбаюсь и встаю с кровати, пытаясь не разбудить друга. Добредаю до ванной и тихо прикрываю за собой дверь, входя внутрь. А дальше мыло, зубная паста, душ и обезболивающие, которые я нахожу в шкафчике за зеркалом. Возвращаюсь в комнату и забираю нужные вещи: черные джинсы, черные кеды, которые до сих пор лежат в мешке для обуви, и джемпер, который, как сказала Эшли, цвета морской волны. Наспех одевшись, я схватил телефон и портмоне с тумбочки и пошел к выходу. Меня так сильно тянуло на улицу, наверное, как никогда. Я шел по сырым переулкам, смотря только под ноги, совершенно игнорируя происходящее. Хотя, игнорировать особо было нечего. Если только проезжающие мимо машины и совершенно случайных подворачивающихся под ноги прохожих в легких прокуренных куртках. Я шел так долго, что мои ноги устали, как будто бы, мышцы почти атрофированы, и я падаю пятой точкой на влажную деревянную лавчонку, выкрашенную в зеленый. Зеленый? Не люблю зеленый, не считая только совсем темного, практически переходящего в черный. Зеленый… Зеленый свет, зеленый перец, зеленый горошек, зеленые фары, зеленая кепка, ассоциация — рвота. Ненавижу зеленый. А в голове только: «Да что тебе сделал сраный горошек?» Фонари гаснут, и город просыпается. Люди выходят на улицы, кутаясь в стильные пальто серого цвета. Они такие же серые, как и их надменная жизнь, лишенная всякого смысла. Чертов Каннам-гу и его жители. Потерянные, запутавшиеся в себе люди, которые только и могут, что говорить о больших суммах, гольфе и трейдинге. Возможно, еще о понимании искусства и философии, потому что как-то раз они читали цитаты, вырванные их книг Фрейда, и были в картинной галерее на выставке Рембрандта. Хотя, на самом деле на этой выставке они то и дело, что пили дорогое вино и поддакивали местным критикам, делая вид, что они знают понятие «алла прима». И все они слишком напыщенные, слишком вычурные… Все у них слишком. Только в глазах пустота, а в сердце зияющая дыра, как от пули сорокового калибра. Дыра, которая уже никогда, скорее всего, не затянется. Обитатели Каннам-гу — взрослые дети, заигравшиеся чужими чувствами. И так больно на них смотреть… Этот принадлежащий им высокомерный пустой взгляд, и так хочется всем им сказать: «Эй, мне Вас жаль» А в ответ услышать тираду и получить в лицо. «Браво, господин служащий!» А после смотреть, как их пальцы мелко подрагивают и как появляются маленькие капельки на кончиках пальцев. «Вам срочно нужна порция никотина и бокал дряни, которую подают вон в том захудалом баре, господин служащий» И они идут в этот бар. Пьют до беспамятства, развлекаясь с беспринципной девицей в кабинке туалета того же дешевого бара. С девицей, которой позже они бросят в лицо несколько тысяч вон, повышая себе, таким образом, самооценку. На долю секунды им покажется, что они высший сорт, а потом в очередной раз похмелье и офис, с осознанием того, что их жизнь, на самом деле, — полнейшее дерьмо. «Как прискорбно, господин служащий» А я… А что я? Сижу здесь и смотрю на них, пытаясь скрыть собственную боль, за маской полного безразличия к происходящему. И это так хуево выходит, что я даже не возьмусь это описывать. Хотя, эти каннамские детища с их атрофированными чувствами и не заметят ничего, потому что видят подобные мне лица сотни раз в сутки. От раздумий меня отвлекает собака, которая рычит, навострив уши. Я смотрю на нее так обреченно, что она моментально меняет злой взгляд на жалостливый и тот час прижимает уши к своей голове. Собака притуляется ко мне и кладет свою голову на мои колени, а я глажу ее по ее короткой черной шерсти. «Ты меня понимаешь, да?» И тут вспоминаю, как мы хотели завести собаку, когда мне было семь. Но выяснилось, что у Тома была аллергия на собачью шерсть. Вначале я злился, но когда увидел, как Том чихает до головокружения, злоба ушла, и я только печально помахал собакам из питомника на прощание. Помню еще, как мама купила нам тогда по огромному рожку мороженого, чтобы заесть печаль. «Мам, мне так тебя не хватает…» Мимо снуют люди. Топот. Ропот. Шептание и, кажется, смех. Я кажусь таким черствым среди тех немногих человечных. «Мне так хочется обнять тебя сейчас и услышать твой голос. Увидеть глаза и любимые руки» И все это до боли, и, как бы, не скатиться по стеночке и не запнуться о сердце. В воспоминаниях ты что-то говоришь теплое и нежное, и сердце трепещет и вновь замирает от понимания, что это все нереально. От понимания, что слишком давно это было, и твой голос, свойственная только тебе интонация забываются. И чувства, как будто бы, стираются ластиком… «Мам, я так тебя люблю» И хочется выть. Надрывно кричать на весь промерзший квартал, плотно зажмурив глаза, пока не порвутся связки. «Мне так плохо без тебя, мам» Помню, как ты ругала Томми за то, что он не надевал наколенники, катаясь на скейте. Я помню то лето… Брат вечно разбивал колени, а ты тихо ворчала, обрабатывая его ссадины каким-то раствором: — Почему ты снова не надел наколенники? — Мам, ну это же не круто! — Томми дул щеки и смотрел в пол. А ты улыбалась и обреченно вздыхала, потому что знала, что он никогда не наденет эти чертовы наколенники. Ты наносила на его хрупкие коленки белого цвета мазь, от которой у брата наворачивались слезы: — Сильно печет, милый? — спрашивала ты, дуя на ранки. — Вообще не печет! — брат быстро шмыгал носом и протирал глаза, когда видел, что я выглядываю из-за угла. Он всегда скрывал от меня слезы. От меня и отца. Только ты их видела. И даже не знаю, хорошо или плохо это… «Мой мужественный старший братик… Я тоже по тебе скучаю» И помню еще то, как ты часто обжигала пальцы, когда засматривалась в телевизор, при этом доставая пирог из духовой печи. Папа всегда бросался к тебе со спреем от ожогов, поднимая бунт, чуть ли не вызывая скорую и пожарных. А ты только смеялась и целовала его щеки, чтобы усмирить пыл. Он тебя так любил… И сейчас любит под завязку! И скучает так сильно, как никто и никогда ни за кем не скучал. «Интересно, что он будет сегодня делать?» Скорее всего, как обычно: неразбавленный бурбон и патефон, играющий песни твоей любимой Лесли Гор. И, сто процентов, «You Donʼt Own Me» будет стоять на повторе, и ей будет вторить отец, своим низким голосом. А потом он споет «Édith Piaf — Ne me quitte pas», от которой просто всегда хочется навзрыд да на колени. Я помню твои речи на его дни рождения, его улыбку и наливающиеся слезами глаза от счастья. Я помню это, словно, это было вчера. Помню, как ты подбадривала меня перед каждым моим выступлением и говорила, что всегда будешь верить в меня, как в чистое небо над головой. Даже помню, как однажды ты отчитывала меня и Джебома, когда мы убежали со двора в соседний и слишком припозднились к ужину. Как мы с ним в тот вечер стояли у порога, склонив головы и держа руки за спинами, и как ты нас обнимала и говорила, что в следующий раз накажешь. Вспоминаю это и улыбаться хочется. Этот мой монолог, разбавленный парцелляцией, ни о чем и одновременно о самом важном, потому что все, что мне осталось, — это твои слова на прощание и смазанный поцелуй в лоб, как будто бы, выстрелом в спину. Все, что осталось, — это ненависть к углу на улице Монро и всплывающие в памяти пятна темно-красной жидкости на твоей блузе. Конечно, я гиперболизирую, но иногда мне так кажется. «Прости, что убивал себя каждый год» Просто нужно было, чтобы кто-нибудь дал мне пощечину и сказал: «Соберись, тряпка! У тебя вся жизнь впереди! Сколько лет подряд такого треша еще будет? Тебе не надоело? Прекращай совать голову в песок и скажи, что отпускаешь!». И тождеством этой пощечины были слова отца и переезд, а потом он… Тот самый парень, который заставляет меня краснеть. «Знаешь, мам, папе он понравился. Тебе бы тоже он понравился, я даже не сомневаюсь» Мне впервые за столько лет стало хорошо. Я, наконец-то, нормально ем и сплю, и самое главное, чувствую что-то большее, чем радость от новой написанной песни. Теперь я знаю, какого это — любить кого-то, а не просто любоваться человеком и ничего к нему не чувствовать. И раньше я представить себе не мог, что мимолетное прикосновение любимого человека может все перевернуть с ног на голову. «Я, кажется, бескрайне счастлив, мам. Разреши мне проститься сегодня и, наверняка, навернуть пару стопок» Я не знаю, который час, но уже темно. Я сильно замерз, а ноги покалывает. Кажется, я слишком долго сидел на одном месте. Разминаю ноги руками и встаю, стараясь не упасть. Слишком онемели. Ветер завывает и бьет меня по лицу. «Ночь приближается, но, может, мне только кажется? Сегодня слишком много „кажется“ и „слишком“» «Это все туман с его хрустальной дымкой, осыпающейся на голову, по-любому» Идти так сложно, словно, каждые сто метров сталкиваюсь со стеной. Люди непонятно на меня косятся и что-то шепчут. «Кажись, это паранойя. Тебе срочно нужен „зеленый мексиканец“, Марки» Ловлю такси и сажусь в машину, удивляясь тому, как же внутри тепло. — Куда едем? — спрашивает мужчина. «И правда, куда?» — Бар «Доски», на седьмой улице, — называю название единственного знакомого мне в городе бара. — Район какой? — Имун-донг, — я откидываюсь на спинку, когда машина трогается с места, и закрываю глаза. Спустя пару минут я открываю веки и смотрю на ночной Сеул, который светится самыми разнообразными огоньками. — Аджоси, сколько время? — Ровно девять вечера, — отвечает мужчина, включая радио, по которому играет песня Пиаф. «Вот черт…» — Приехали. С Вас тысяча вон. Я быстро отдаю ему деньги, достав их из портмоне, и кидаю короткое «спасибо», выходя из машины. «А вот и бар.» Я подхожу ближе, останавливаясь у витрины соседнего магазина, — никчемная грусть покрывает лицо, стеклянный взгляд и треснувшие губы. «Как в старые добрые…» Захожу в бар и понимаю, что «Доски» — самое злачное место в моей жизни. Но, несмотря на это, я сажусь за стойку и зову бармена. — О, я тебя помню! — улыбается парень. — Надо же, я тебя тоже, — я улыбаюсь в ответ, но выходит, явно, крипово, судя по реакции бармена. — Тащи бензин. — Я так понимаю, что угодно, лишь бы покрепче? — В точку, — киваю я. Он быстро наливает в мой тумблер виски, добавляя лед и воду: — Зачем разбавляешь? — возмущаюсь я. — Хочешь, чтобы после первого стакана крышу сорвало? — я только понимающе поджимаю губы и выпиваю все залпом. — Еще? — Естественно, — я развожу руками и киваю. Бармен наливает еще и еще, пока в моих глазах не начинает мутнеть. И тут ко мне подошла она. Красная помада на губах, черные уложенные волосы, стройная фигура, которую обтягивало черное платье. В моих глазах все еще плывет, а она, как будто бы, не из этого десятилетия. «Она так похожа на тебя, мам» — Привет, красавчик, — она говорит со мной на английском, но чертов акцент ее выдает. «Вот же блять, а я почти поверил!» Я усмехаюсь сам себе и продолжаю хлестать свой виски. — Говори на корейском, — как-то немного злобно отвечаю я. — Как тебя зовут? — Эдит Пиаф, — говорю я, когда начала играть «Édith Piaf — Sous le Ciel de Paris». «Кажется, она меня сегодня преследует» — Прикольно, а я Сон Гён, — улыбается девушка. — Ты знаешь, кто исполняет эту песню? — спрашиваю я, поворачиваясь к ней. — Эм… нет, — мнется Сон Гён. «Жесть, она, реально, поверила, что меня зовут Эдит Пиаф? Вот это прикол, однако» — Тебе нравится мое имя? — спрашиваю я, немного выгибая брови. — Оно необычное… Ты француз? — совершенно серьезно спрашивает дама, попивая свой коктейль. «Она меня убивает» Пытаясь не засмеяться, я легонько киваю головой: — У меня еще никогда не было француза, — она закусывает губу и выглядит все это слишком вульгарно. — От тебя пахнет перезрелой вишней, — совсем ни к месту говорю я. — Это Nina Ricci. — Почему-то я так и подумал. «Кажется, таким же парфюмом пользовалась Аманда, и, к слову, ей этот аромат совершенно не подходил» — Слушай, может, пойдем отсюда? — она кладет свою руку мне на колено, и я ничего не чувствую, как тогда с Амандой. — Прости, красавица, но с тобой я никуда не пойду, — говорю я, убирая ее руку. — Почему нет? — удивляется она. — Ты не в моем вкусе. — Если я не в твоем вкусе, то кто? — она начинает злиться. — Ван Джексон в моем вкусе, — спокойно отвечаю я, кусая дольку лимона и морщась. — Кто она? — Она? — я приподымаю брови. — Либо ты слишком глупая, либо пьяна. Уходи, пожалуйста, — отмахнувшись от нее, я повернулся к ней спиной. Девушка ушла, а ко мне поспешно подбежал бармен: — Ты ее отшил? — шепотом спрашивает парень. — Да, а что? — Тогда тебе лучше валить, либо ее друзья тебя изобьют, — парень обеспокоенно шепчет и кладет руку мне на плечо. — Ты серьезно? — я начинаю смеяться. — Да, парень. Я серьезно. Она ненормальная, как и ее дружки. Если ее кто-то цепляет, то его бьет ее парень, а если отказывает, то его бьют и парень, и ее друзья. Они — местные дегенераты. — Ладно, тогда я умываю руки, — я улыбаюсь ему и кладу деньги за выпивку. — До встречи. — Тебе здесь лучше пару недель не появляться, — кричит мне вслед. — Как скажешь, — я машу ему рукой и выхожу из бара. Ноги подкашиваются то ли от выпивки, то ли от ветра, и непонятное что-то мутит сознание. Стою, как самый бестолковый в мире человек, напротив бара с не менее бестолковым названием «Доски», и чувствую, как тормошит меня за плечи осенний ветер. Уставшие звуки машин, шелковые шарфы, слетающие с дам, и телеграфные столбы, что хлестают воздух, и все, вроде бы, ничего, но тут сильный удар сзади, и мое сердце где-то между лопаток. Я падаю на тротуар. «Забавная картина. Ничего не напоминает?» И хочется истерично смеяться, а потом бегом к остановке, не жалея ног. Меня поднимают на ноги и волочат куда-то, а у меня сил нет никаких, чтобы сопротивляться. Я только смеюсь тихо, за что получаю ровным ударом в челюсть, тут же сплевываю кровь и смотрю на противника. Он высокий и сильный, с накаченными «банками», а во взгляде ярость, которая заставляет глаза его чернеть, как у демона. — Так и будешь молчать, пидор? — он хватает меня за грудки и трясет, крича прямо в ухо. — Va te faire foutre*, — говорю я качку, хотя сам смотрю на тут девку, что клеилась ко мне пять минут назад. — И что это, сука, значит? — удар по голени, и я пытаюсь не заскулить. — Он француз, — говорит она, а я заливаюсь смехом. — Ага, точно. Я ж Эдит Пиаф, красотка, — смеюсь я. — Тебе весело, да? Весело? — парень бьет меня в живот и орет что-то на диалекте, поэтому я вообще не понимаю, что он там имеет ввиду. Еще пара ударов, и я скатываюсь по стенке, а все, стоящие надо мной, смеются и что-то говорят, но что именно, я не понимаю. Голова кружится, все тело ноет, а я сижу, пытаясь вслушиваться в их разговор ни о чем. — Может, еще разок, на дорожку? — качек улыбается во все тридцать два и замахивается ногой прямо мне в лицо, но тут его останавливает чья-то сильная рука. Я поднимаю голову: — Джексон? — шепчу я. А Джексон уже изрядно сильно прямо по голове бьет моего противника, и я слышу крики девушки, той самой, что напоминала мне мать. «Почему я, как будто бы, снова на углу улицы Монро? Гребанное дежавю» Я поднимаюсь на трясущихся ногах и подхожу к своему парню, в попытках оторвать его от того придурка: — Джексон, хватит. Пойдем, — но парень все бьет и бьет его, пока шестерки качка смотрят на все это со стороны. — Сука, еще раз к нему притронешься, я тебя закопаю, блять! Мразь, — Ван бьет его между ног и плюет куда-то в сторону. Мы выходим из подворотни и едем в такси до моего дома. Ван набирает кому-то смс, и все… Тишина. Ван такой злой, что я даже не знаю, как начать говорить. Дом. Подъезд. Квартира. Джебом, у которого заплаканные глаза, и я знаю, как он сейчас сильно хочет меня ударить и назвать «ебаным эгоистом». Джебом говорит, что аптечка в ванной, вместе с чистой одеждой, и еще говорит, чтобы сразу же шли на кухню после того, как закончим. В ванной все становится нагнетающим. Я слышу каждый шорох, который раздается эхом по всей комнате. — Джексон, — тихо произношу я, — я… — Ты, блять, хоть представляешь, как я переживал? — его голос настолько холоден, что внутри все застывает. Сердце от страха колотится, глаза распахнуты, а пальцы впиваются в стиральную машину, на которой я сижу, и глаза не могу поднять на парня, даже зная о том, что он стоит ко мне спиной. — Мы оббегали чуть ли не весь Каннам и Имун-донг. Все тебя искали… Где ты был? Почему ушел, ничего не сказав? Почему твой телефон был выключен? Так трудно было написать сраное малюсенькое сообщение, чтобы мы не переживали? — Я… — И какого хуя ты поперся бухать на голодный желудок? Ты же три дня ни хрена не ел! Совсем спятил? Совсем крышу снесло? — его голос был злым, но злость с каждым словом утихала, оставляя за собой только дикое беспокойство. Я сполз с машинки и обнял Джексона сзади: — Больше никогда, слышишь? Никогда так не делай! — он вцепился в мои руки и повернулся ко мне лицом. — Прости меня, пожалуйста… — я уткнулся ему в грудь, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Дурак, — всхлипывает Ван, крепко обнимая меня, отчего я шиплю. — Тебе больно? — он резко отстраняется и заглядывает мне в глаза. — Прости, милый, — он виновато целует мой лоб и говорит залезать в душ. Не без помощи Вана, я избавился от одежды, как и сам парень. Я залез вместе с ним в душевую кабинку, и Джексон начал аккуратно водить мыльной мочалкой по моему телу, стараясь сильно не давить на места ударов, а если он ненароком попадал на больные участки, то я шипел, не в силах сдерживаться, а Ван сразу же целовал мой затылок, вместо пресного «прости». Закончив с душем, он закутал меня в огромное махровое полотенце и усадил на крышку унитаза. Сам же он сел на пол, попутно выудив из аптечки перекись, вату, мазь и пластыри. Он начал обрабатывать вначале область, ниже колена, где после удара образовалась ссадина: — Вот же, больной урод. Я его точно убью, если еще раз встречу, — ворчал Джексон, выливая перекись на ватку. Он так ворчал, совсем, как маленький ребенок, а я, смотря на него сверху вниз, мягко улыбался. После колена он намазал мой живот гелем от синяков, а после следовало мое пострадавшее лицо. Губа была разбита, отчего я постоянно чувствовал металлический привкус во рту, невольно морщась. — Как у него только рука поднялась портить такое милое личико? — Ван тяжело вздыхал и бережно наносил мазь на ссадину, на левой скуле. Когда с обработкой ран и ссадин было покончено, Джексон помог мне надеть домашнюю одежду и стал собирать аптечку обратно. — Ван Джексон, спасибо тебе за то, что ты у меня есть. Я тебя так люблю, ты даже не представляешь, — я обнимал его со спины, прижимаясь, как можно сильнее. — И я тебя люблю, Марки. И я тебя, — он повернулся ко мне и легонько чмокнул в уголок губ с той стороны, где не было ранки. Мы вышли из ванной, и Джексон сказал, что я должен пойти к Джебому один, чтобы поговорить тет-а-тет. Мы некоторое время простояли возле ванны, сжимая руки, а затем я, нехотя отпустив руку Вана, все же пошел на кухню, где меня ждал мой друг. Я не хотел с ним говорить. Просто потому, что мне было перед ним до боли стыдно. Я не мог смотреть ему в глаза, заведомо зная, что мои глаза начнет щипать, и я тогда буду выглядеть еще более жалким, чем есть сейчас. С ноги на ногу пару минут у арки, и я делаю неуверенный шаг вперед. — Садись, — говорит ДжейБи. Я послушно следую указанию и сажусь за стол, на котором расставлены тарелки с едой. — Вначале поешь, потом поговорим, — я легонько киваю и принимаюсь за пищу. Съев абсолютно все, я произношу тихое «спасибо», не поднимая глаз. — Туан, я понимаю, как тебе все это тяжело далось пережить, хотя бы потому, что часть твоей боли я нес и на своих плечах. Я знаю, что в сентябре тебе, бывает, сносит крышу, и я думал, что в этом году все будет не так, как прежде. Этот переезд и тот факт, что ты познакомился с Джексоном и другими людьми, с которыми ты, к моему великому удивлению, поладил без чьей либо помощи, — Джебом крутил в руке стакан с вишневым соком и смотрел на входную дверь. — Ты так долго спал, что я начал волноваться. Ты не просыпался, не обращая на меня ни малейшего внимания. Хотел было уже врача вызывать, но тут ты очнулся и сказал, что все хорошо. И, я подумал, что, может быть, и правда, все хорошо. Может, в этом году ты просто проспишь это треклятое 15 сентября, и концы в воду. Но тут я просыпаюсь, а тебя нет. Нигде нет, понимаешь? Я думал, ты пошел на пары, но в универе тебя не было. И нигде рядом с нашим домом тебя тоже не было. Мы облазили столько мест, вызванивая тебя, но в трубке были слышны лишь короткие гудки и больше ничего. Я так боялся, что с тобой что-то случится. Когда у тебя шифер едет, ты ведь вообще ни во что не врубаешься. Ты ведь не понимаешь, где ты, с кем ты и что происходит. Ты, как будто бы, находишься где-то в астрале. Я, может быть, переживал бы меньше, если бы ты ушел слоняться по родному городу, но ведь это же Сеул, Марк! Ты сечешь вообще? Это ж еще незнакомый тебе город, где ночью творится ебаный пиздец, а ты пошел в одиночку шататься с выключенным телефоном. Сука, Туан, знал бы ты, как я хотел тебе врезать… — он выдохнул и сделал небольшой глоток. — Как хорошо, что нам позвонил бармен и рассказал, где тебя искать, и как хорошо, что Ван был неподалеку. А если бы нет? Что бы было, а? — он косился на меня, сжимая левую ладонь в кулак, в то время, как я все еще не поднимал на него взгляд. — Ладно, не будем об этом. Я рад, что все хорошо закончилось, и я не буду скрывать радости из-за того, что тебе рожу разукрасили. Я — твой друг и я люблю тебя, а терпеть твои заебы — это мой прямой долг. Но знай, если еще раз ты, сука, свалишь, даже слова мне не сказав, я лично тебя прибью. Ты меня понял, мудак? — Джебом схватил мой подбородок пальцами, заставляя смотреть прямо на него. — Я понял, — я кивнул, пытаясь не зарыдать, как маленькая сучка. — Прости меня, Джебом… — Придурок мелкий, — он улыбнулся и потрепал меня по голове. — Пошли на балкон. Мы встали из-за стола и пошли на балкон, усаживаясь на кушетку и укутываясь в плед. Мы дышали ночным воздухом, сидя плечом к плечу, и мне на душе становилось в сотни раз легче. — Спасибо, что терпишь меня, дружище. Я тебя так люблю, — я обнял друга, облегченно вздыхая. ДжейБи обнял меня в ответ и положил свою голову на мою. — Джебом… — М? — А отец… — Он ничего не знает. Его все это время дома не было. Он, кажется, у Сонджэ скоро пропишется, ей Богу! И, если что, то это была просто пьяная драка. — Спасибо тебе. — Будешь должен, — улыбнулся друг. — Кстати, хочешь новость? — Хочу, — я отстранился от него, и мы сели друг напротив друга, по-турецки. — Я звонил матери по скайпу от Ёнджэ и познакомил его с ней. — Воу, и что она? Как отреагировала? — Ну, сперва она конкретно так прихуела, отчасти от того, что ее подозрения были верны, и отчасти от того, что любовью всей моей жизни оказался не ты, — засмеялся друг. — Но потом мама поговорила с Ёнджэ, при этом выдворив меня из комнаты. И это было таким счастьем, что мои предки знают корейский, а то это был бы пиздец, честное слово. — А Ёнджэ английский не знает? — спросил я. — Не, он только начал его изучать. У него такой смешной английский, я просто ухахатываюсь в то время, как он дуется. Это, правда, смешно! — Я должен буду это услышать! — засмеялся я. — Так, а после разговора с мамой все нормально было? — Да, она сказала, что Ёнджэ ей понравился и распевала мне о том, какой он хороший и вообще, как он на меня, такого придурка, повелся, — Джебом от обиды поджал губы. — А отец твой что? — Та отец, как всегда. Пока Ёнджэ с мамой говорили, он тихо сидел рядом и читал газету, а потом, когда меня позвали обратно, папа такой на Ёнджэ: «А ты готовить умеешь?». Ну, Ёнджэ сказал, что да, и отец потом: «Хорошо». Вскинул бровями и опять газету начал читать, — друг цокнул и улыбнулся. — Да, и правда, как всегда, — засмеялся я. — А теперь, если серьезно… — Да? — Тебе легче хоть стало? Ну, после сегодняшнего? — Да, — я уверенно кивнул. — Знаешь, сегодня утром мне сон снился. — Опять? Только не говори, что там был старик, я тебя умоляю! — захныкал друг. — Нет, его там не было, — улыбнулся я. — Там был я. — Ты? В смысле… — Ну, типа я и я. И вот этот второй я был в церкви, которая была посреди руин. Он стоял там у алтаря. И он сказал, что это прощание и что мне станет легче. И еще что-то там, типа «это последнее приключение, пилигрим». Так что все будет хорошо. Я решил, что хватит с меня… И с вас всех тоже. — Ну, наконец-то, ты окуклился, пилигрим, — усмехнулся Джебом. — Я рад, что все хорошо. — Я тоже, — я снова улыбнулся. — Эх, Сеул, как же ты нас изменил, однако, — радостно сказал друг, откидываясь назад. — Это точно, — кивнул я. — Пошли спать, а то твой муженек там, наверняка, заждался, — хихикнул друг. — Пойдем, — улыбнулся я в ответ. Мы встали с кушетки и разбрелись по кроватям. Джексон лежал под одеялом и пялился в потолок: — Еще не спишь? — спросил я. — Нет, я тебя ждал. Вы поговорили? Все хорошо? — Джексон аккуратно обнял меня, когда я лег рядом с ним. — Да, все хорошо. Теперь все точно будет хорошо, обещаю, — я мягко поцеловал его в губы, потому что напористей просто не мог. Это вызывало дикую боль. — Я верю, — он робко ответил на поцелуй, стараясь не задевать ранку. — Выпей обезболивающее, — он дал мне пару таблеток и стакан с водой. Я привстал на локтях и выпил лекарство, после поставил стакан на тумбу и лег обратно. — Давай спать? — я прижался головой к его груди и прикрыл глаза. — Давай, — парень чмокнул меня в висок. «Спокойной ночи, мам»