Прощай, город ветров!

Когда я был маленьким, а моя мама была еще жива, мы часто ходили всей семьей в павильон Прицкера, находящийся в Миллениум-парке. Мы слушали там, как играет оркестр, сидя под открытым небом, а потом просто гуляли по парку и валялись на мягкой зеленой траве, встречая закат. Это было волшебное время. Когда я стал старше, я гулял там с друзьями. Мы, в основном, тусовались в том же павильоне, но слушали отнюдь не симфонические оркестры, а каких-нибудь подбуханных рокеров. Правда, мы тоже не отставали, ибо напивались тогда практически до беспамятства, так что музыка рокеров, а их состояние, тем более, нас не волновали. Это было забавно, в одно время. Но вскоре мы перестали туда ходить. Несмотря на многие веселые деньки с приятелями в парке, самыми любимыми моментами в павильоне Прицкера были связаны с семьей. Такое доброе и безоблачное время, от воспоминаний о котором всегда сердце трепещет. Однажды я ходил туда один. Это был конец ноября, полдень, и я, завернув шею серым вязанным шарфом, потопал в тот парк. Конец ноября был периодом смутного для меня времени, поэтому я вновь хотел окунуться в детство. Мне было 18, и чувствовал я себя, хуже некуда. Я был таким тощим, что словами не передать, и кожа… Черт, моя кожа была под цвет пепельницы. Красные мутные глаза и сухие губы, а про то, что было на голове, я вообще молчу. Тот день… Это было как раз тогда, когда моя муза не отпускала меня уже целую неделю, и за эту неделю я поспал всего лишь десять часов. Я был так истощен, что я до сих пор удивляюсь тому, как мне хватило сил добраться до парка, да еще и пешком. Я сидел на лавочке и смотрел, как дети, одетые в теплые куртки и вязанные шапки, играют вместе со своими родителями и друзьями. Одна девочка, лет семи, подошла тогда и спросила, почему я такой грустный. Я ответил, что просто немного устал и улыбнулся ей, совсем нехотя, но искренне. — Дядя, почаще улыбайся. У тебя такая красивая улыбка, — она приложила свои маленькие теплые ладошки к моим холодным щекам, потянув их вверх, тем самым приподымая уголки моих губ, и засмеялась. Я улыбнулся еще шире, хотя больше хотелось плакать. — Спасибо, — я потрепал ее по волосам. — Сьюзен, не донимай дядю! — кричала женщина, которая была, скорее всего, ее мамой. — Ладно, уже иду! — крикнула девочка. — Пока, дядя. Не грусти, — она быстро чмокнула меня в щеку и убежала. Я еще долго сидел там и смотрел ей вслед, даже когда она ушла из парка. Это маленькая девчушка по имени Сьюзен, которой на вид было не больше семи, подняла мне настроение и придала сил. В тот момент я был бескрайне рад тому, что есть такие люди в нашем бренном мире. Такие солнечные и бескорыстные. Я сидел тем ноябрьским днем на лавочке и улыбался, а потом снова плохие воспоминания накрыли меня, и накатывающиеся слезы застревали в уголках глаз. И эта моя обитель хороших воспоминаний превращалась в обитель уныния. Еле поднявшись с лавочки, я кое-как добрел до остановки, на которой, как выяснилось позже, я потерял сознание и попал в ближайшее отделение городской больницы. Больше я ни разу не ходил в тот парк. И вот сегодня ночью мне снился павильон Прицкера. Мне семь. Я лежу на зеленой мягкой траве, положив руки за голову. Надо мной чистое голубое небо, на котором плывут белые с розоватым оттенком облака, напоминающие сладкую вату. Я лежал там, мягко улыбаясь, а потом повернул голову на бок и увидел, что рядом лежит моя мама. Ее черные пряди лежали на траве, руки заведены за голову, а губы кривились в улыбке. В такой нежной улыбке… Она была обута в белые босоножки и одета в легкое светлое платье, которое ей очень нравилось. — Мама? — Да, Марки, — она повернулась ко мне и посмотрела прямо в глаза. — Я скучал… — Я ведь всегда с тобой, милый. Когда ты только успеваешь за мной скучать? — засмеялась она. Я улыбнулся ей в ответ и снова начал пялиться в небо. Вскоре мы стали свидетелями того, как солнце садилось за горизонт, приобретая оранжево-красный окрас. — Марки… — Что? — Никогда не грусти и улыбайся почаще. Когда ты грустишь, мое сердце разбивается, — она печально вздохнула. — Я так хочу, чтобы ты был счастлив, поэтому не прожигай свою жизнь, тратя ее на извечные страдания. Пожалуйста, пообещай мне это. — Обещаю, мама. — И еще кое что… — Да? — Я тебя очень люблю, Марки, — мама крепко обняла меня и поцеловала в лоб. — И я тебя люблю! Сильно-сильно, мам, — я еще сильнее прижался к ней и прикрыл глаза. — Больше, чем Patchi*? — поинтересовалась мама. — Ну-у-у… — Вот же, мелкий негодник! — мы засмеялись. В обнимку мы наблюдали за садившимся солнцем, а позже за восходящей луной, которую окружали тысячи ярких звезд. *** Три часа ночи, и меня будит скорая помощь, звенящая по сутулому мосту. Глаза открывать не хочется, я только щурюсь и ворочаюсь в кровати, пытаясь найти положение поудобней. Сирена умолкает, а я прижимаюсь всем телом к Джексону, который от шума, доносящегося с улицы, и ухом не повел. «Мне так нравится лежать с тобой на мятых белоснежных простынях» « Я тебя никому не отдам, слышишь?» Мои тонкие пальцы по его теплым щекам, потом по сильным плечам и предплечьям, а в самом конце рука в руке. Вспоминаю сон и улыбаюсь. «Спасибо, мам… Спасибо» И невольно так в голову бьют воспоминания о твоем дне рожденья. Вспомнилось утро того дня, когда отец, Томми и я бегали по цветочным лавкам, в которых не было твоих любимых красно-белых амариллисов. И все же в одном они все-таки нашлись. Почти на другом конце города. Ты просто светилась от счастья, когда мы тебе их вручили. «Я бы все отдал, чтобы еще раз увидеть твою улыбку» Тихое «ты чего не спишь?» вытаскивает меня из воспоминаний. — Сирена меня разбудила, спи дальше, — и тут, как на зло, слышится надрывный собачий лай. — Думаю, окно лучше закрыть, — Джексон встает, закрывает окно и открывает жалюзи. Желтый свет фонарей бьет ему прямо в лицо, а в волосах появляется карамельная дымка. — Ты такой красивый. Я уже говорил? — тихо шепчу ему на ухо, когда он ложится рядом. — Сотню раз, и мне это безумно нравится. Он трогает мои плечи и лицо свое ближе к моему подносит, но губ не задевает, только дышит так громко и горячо. Мы смотрим друг другу в блестящие от желания глаза, и руки спускаются ниже, куда-то на изгиб локтя, а после падают на живот, и смуглые пальцы очерчивают мою талию. — У тебя такая бархатная кожа… — Джексон слегка мажет своими губами по моим, когда начинает говорить, и я вздрагиваю. Я хочу его поцеловать так же, как и он меня, но никто не делает первый шаг. Это наша с ним игра — «кто же сорвется первый?» Его пальцы спускаются ниже, и я чуть ли не скулю, сжимая и без того мятую простынь. Замечая это, парень ухмыляется и ведет кончиком своего носа от уголка моих губ по скуле и до самого уха, а у меня просто крышу сносит от его касаний, и все мышцы напрягаются на максимум. — Поцелуй меня, черт возьми, — шепчу я, прикрывая глаза. И Джексон целует, запуская одну руку в мои волосы, а вторую кладет на мой член, поглаживая его через серую ткань трусов. Я тихо стону ему в рот, выдыхая. Кусаю его губу и сажусь на Вана, который сжимает мой член плотным кольцом и двигает рукой вверх и вниз, по определенной траектории. А после он подминает меня под себя, а я впиваюсь в его спину короткими ногтями, оставляя царапины. — Мне так с тобой хорошо, — шепчет Ван. — Мне с тобой тоже, — разносится, кажется, по все комнате. Моя рука между его ног. Ладонь ровно ложится на его возбужденный орган, а Ван стонет протяжно и умоляюще. Я проникаю рукой в его белье и игриво вожу кончиками пальцев, заставляя парня тихо чертыхаться и запрокидывать голову назад. — Оближешь? — я подставляю свою ладонь ему ко рту, и парень облизывает ее. Я снова кладу свою руку ему на член и начинаю дрочить его, размазывая его слюну и естественную смазку по всей длине. Мы стонем и кусаем друг друга, оставляя метки где-то в районе ключиц и небольшие царапины от коротких ногтей. Я кончаю, а следом за мной кончает Ван, и в голове моей грохочут ракеты. Впиваемся в губы друг друга, а после чего падаем на кровать, изучая мятный потолок. — Я так понял, у тебя больше ничего не болит? — спрашивает Ван. — Видимо, это обезболивающее подействовало, — говорю я. — Джексон? — М? — Пойдем на улицу? — Сейчас? — удивленно спрашивает парень. — Ага, сейчас. — Ладно. Тихо встаем и одеваемся, достав из шкафа вещи потеплее. Затем короткая записка, оставленная на стикере «Я с Джексоном. Мы пошли прогуляться. Не переживай», который будет приклеен ко лбу Джебома, потому что по-другому он, вряд ли, заметит записку спросонья. На улице холодно, но мне нравится. Мы идем по поребрикам, говоря о самых разных вещах. — Ты встречал странных людей? — спрашивает Ван. — Да, было дело. Мне тогда было десять. Я сидел около метро. Не помню, почему я там сидел… Но не суть. Ко мне подсела девушка-подросток. Она пускала мыльные пузыри, которые лопались один за одним, а потом, улыбаясь, говорила об изгибе радуги и сигаретах. А после спросила: «Ты бы смог, не колеблясь, лечь на рельсы и, чтобы, не зажмурив глаза и не дрожа, ждать первого поезда?». Я ответил, что нет, а она сказала, что смогла бы. А потом говорит: «Мне кажется, что иногда музыка впивается в меня своими ногтями». А после сказала, что ей пора, и ушла, пару раз обернувшись, правда. А потом я увидел ее еще раз, где-то через пару месяцев. Не в живую, а по телевизору. Она оказалась дочкой какого-то магната, которая покончила с собой в дешевом мотеле. — Из-за чего? — Из-за неразделенной любви. Банальней причины и быть не могло, да? — я грустно улыбнулся. — Это уж точно. — Она оставила записку предсмертную, где было написано только о нем. И, что самое странное, она его не винила, как делают многие суицидники. Написала, что он самый добрый человек в этом мире, и печально, что они были всего лишь друзьями, или что-то, типа того… Девушка покончила с собой, потому что ее зафрэндзонил парень. Я бы посмеялся, но будет ни к месту. — Никогда не понимал таких людей. — Как и я. Мы еще долго говорили, в основном, о чем-то подозрительно странном. Гуляли до самого рассвета. Сидели на лавочке и чуть ли не уснули у какого-то забытом Богом здании. Было шесть часов, и мы засобирались домой, попутно зайдя в булочную, где мы купили булочки с вишней, которые съели по пути домой. Когда мы вернулись, Джебом еще спал, поэтому я аккуратно сорвал стикер с его лба. — Джебом, просыпайся. — Че? — он приоткрыл глаза. — Уже без пяти семь. — И ты меня разбудил? Еще пять минут, Марки! Целых пять минут! Уйди с глаз моих! — он пнул меня и завернулся в одеяло. Я тихо засмеялся и ушел в ванную, где стоял Ван и чистил зубы. Мы умылись и пошли на кухню, где сидел злой и завернутый в одеяло ДжейБи. — Готовь завтрак сам, — зевнул он. — Хорошо, — я улыбнулся и принялся готовить. Поджарив свинину и яйцо, я выложил все на тарелку и поставил ее перед другом. — А чего только одну порцию сделал? — удивился друг. — Мы уже поели. — Ну, как хотите, — Джебом пожал плечами и принялся кушать. — Как самочувствие, кстати? — Отлично, — ответил я. — Ты серьезно? — Это все те обезболивающие. — А-а-а… — протянул друг. — Возьми с собой в универ, если что. — Ладно. Доев, ДжейБи помыл посуду, оделся, и мы спокойно покинули квартиру. — Сегодня будет жарко, — сказал друг, потягиваясь у подъезда. — Жарко? Ты спятил? На улице холодрыга и вон, тучи какие серые! — ткнул пальцем в небо Джексон. — А я говорю, будет жарко! — настаивал Джебом. — Поверь, будет жарко, — я похлопал по плечу парня, и мы направились к метро. В универе все на меня косились, в особенности преподаватели. А когда я зашел в аудиторию, ко мне быстро подсели Юнги и Мэй. — Марк, что с лицом? Где ты пропадал два дня? Как себя чувствуешь? Что произошло? — изо рта Мэй доносился нескончаемый поток вопросов, который я никак не мог остановить. — Мэй, хватит пацана вопросами заваливать, — протянул Юнги. — Прости, — девушка виновато опустила глаза. — И все же, что с лицом? — Ну, мне настучали по голове. — Как так вышло? — Я отшил девушку, и меня избил ее парень. — Где логика? — прищурился Юнги. — Ее нет, Юнги, — пожал я плечами. — Кстати, Марк, сегодня у нас всего две пары, — оповестила меня староста. — Сонсэн Ли есть в расписании? — Нет, его нет сегодня. И вообще, на этой и следующей недели его не будет. Почему, не в курсе. Так что сегодня две лекции, которые ведет Кан. — Ну и хорошо, — я лег на парту. Через двадцать минут после звонка в аудиторию забежал Кан и сказал, что мы свободны, ибо у него там дела. Мы только вздохнули и, собрав вещи, вышли из аудитории. Я написал Вану, что у меня отменили пары, а он сказал, чтобы я шел к нему в общагу. Как оказалось, у него не было первых двух пар, а третья была какой-то неважной, так что он и Джун, сидели у них в комнате. Я решил пойти к ним, попутно написав об этом Джебому. Поднявшись на нужный этаж, я зашел в комнату, где сидело уже трое: Джун и Хару, которые играли в приставку и бурно спорили, и Джексон, который копался в своем телефоне. — Привет, — я зашел в комнату и уселся на кровать Джуна, на которой было убрано, к моему удивлению. — Привет, Марки, — девушка поставила игру на паузу и повернулась ко мне. — Мать моя женщина! Что с лицом? Кто это тебя так? — Обычная пьяная потасовка, ничего особенного, — махнул рукой и улыбнулся. — Не думала, что ты любитель пьяных потасовок. — Я не любитель. — А чего полез? — А меня не спрашивали. — А-а-а… Она повернулась обратно и они с Джуном снова начали играть. — Кстати, ребят, — начал Намджун. — Что? — Помните мы никак не могли выяснить, когда день рождение у Юнги. — Да-а-а, — протянули Хару и Ван. — Так вот, я выяснил. — Ты? Как? — Ну, вернее не я, а мелкий. — Чонгук? — спросил я. — Он самый, — кивнул парень. — Он нашел его паспорт и узнал дату. — И когда же? — 16 сентября. — И почему ты только сейчас об этом говоришь? — крикнули Хару и Джексон. — Да чего вы взъелись? Сегодня же только четырнадцатое, еще два дня. Забейте! — Джун, ты хоть иногда в календарь поглядывай, окей? — жалостно попросила Хару. — Зачем? — Потому что ты конкретно в датах путаешься, придурок. Сегодня уже 16 сентября! — Че вы гоните? — насупился Джун. — Это ты гонишь! Джун залез карман и достал из него телефон. Посмотрев на дату, он на пару минут завис. — Ну, бывает, — он развел руками. — Тогда пошли за тортом и выпивкой, — сказала Хару. — Зачем? Ты думаешь он нас впустит? — спросил Джун. — Тогда мы позовем его сюда. — Вечеринка-сюрприз? — спросил я. — Типа того, — улыбнулась девушка. — Смотри чтобы тебе это сюрприз боком не вышел, — отозвался Джун. — Пойдемте за продуктами. Мы подскочили со своих мест и направились в ближайший супермаркет. Джун и Хару пошли за овощами, бэнто и ингредиентами для супа с водорослями, а мы с Джексоном пошли за выпивкой и тортом. — Джексон, а почему Юнги не говорил дату своего дня рождения? — спросил я, рассматривая торты. — Говорит, что не любит этот день. Но Хару это явно не волнует, — он пожал плечами. — А что Юнги может сделать, если мы к нему вот так заявимся? — Ну, в лучшем случае он нас впустит, а в худшем — не впустит, а потом еще Гуку достанется, потому что тот рылся в его вещах. — Надеюсь, что он все-таки впустит, — я выдохнул и взял с полки шоколадный торт. Мы направились искать Хару и Джуна, захватив по пути пиво и пару бутылок коньяка. Найдя этих двоих возле прилавка с овощами, мы потащили их к кассе. После чего расплатились и вышли из супермаркета с полными пакетами. В общаге Хару и я приготовили еду на скорую руку, пока Джексон и Джун играли, иногда приходя к нам на кухню, чтобы украсть вкусняшку. Закончив с приготовлениями, мы вызвонили Юнги, который лениво отвечал в трубку: — Юнги-а, приходи быстрее! — заныла девушка. — Отвалите. Я хочу спать, — пробубнел хён. — Ну, хён, спускайся! Или мы придем к тебе и будем долбиться в дверь! — сказал Джексон. В итоге Юнги чертыхнулся и сказал, что скоро будет. — И мелкого захвати! — крикнул я. — Эм… Ну, ладно, — сказал Юнги и сбросил. Через пятнадцать минут на пороге комнаты Вана и Джуна стояли двое — Чон Чонгук и Мин Юнги. Как только они вошли в комнату, мы сразу же начали петь песенку «Happy birthday to you» улыбаясь во все тридцать два, в то время как лицо Юнги выражало целое нихуя. — Как вы узнали? — спросил парень. — Ну-у-у… — протянул Джун. — Кажись дошло, — Юнги улыбнулся такой ужасающей улыбкой, что я сам того не замечая, уцепился в Джексона. Юнги повернул голову в сторону Гука, который улыбался ему, хотя в глазах мелькал страх: — Хён, — Гук положил свои руки ему на плечи, — давай праздновать, а? Это ведь такой замечательный день. Юнги уже хотел было открыть рот, чтобы что-то сказать, но жалостливое «хён» из уст младшего, все же заставило Мина тяжело вздохнуть и сказать: «Хер с вами! Ладно!» Еще раз поздравив злюку Мина, мы сели за низкий стол, который притащили из комнаты Хару. Юнги поблагодарил нас и даже позволил Гуку себя обнять, немного порозовев, то ли от злости, то ли от смущения. Мы так и не поняли. Но это было неважно, потому что мы радовались тому, что нам не прилетело тортом в лицо от нашего именинника. Застолье скрасило весь день и все уже были довольно-таки пьяными. Все, кроме меня, ибо Джексон пить мне не давал, объяснив это тем, что я пью обезболивающие с которыми алкоголь пить противопоказано. Мы седели кругом и пели песни, говорили тосты и рассказывали истории. — Юнги-хё-ё-ён, — обратился к нему Гук. — Что? — отозвался пьяный Мин. — Почему ты не говорил про свой день рождения? — Не люблю я этот день. — Почему? — У тебя бывает так, что ты что-то не любишь, но сказать почему не можешь? — Эм… Ну, было такое пару раз, да, — насупив брови, ответил мелкий. — Ну во-о-от, у меня так же с этим днем, — парень раскинул руками. — Ты странный, Юнги-а, — отозвалась Хару. — Ну, если только немного, — Юнги пожал плечами. Сидели мы так очень долго, пока на улице не стемнело. За это время все успели по несколько раз протрезветь и напиться, бегая в продуктовый в перерывах между этими двумя состояниями. Ближе к двенадцати Джун и Юнги были в хлам, и только они понимали друг друга, так как все остальные еще не дошли до их уровня. Разобрать, что они несут, было тяжело, но иногда все же можно. — Блин, я хочу тело Чонгука, — смотря на Гука и икая, говорил Юнги. — Типа связанным, голым и у тебя в подвале? — хихикнул Джун. Гук моментально залился краской и оцепенел, выжидая, что же ответит его хён. — Вот, извращенец! Нет же! Господи… — Юнги стукнул Джуна по голове. — Просто смотри, какой он накаченный весь. У него тело, блять, как у Аполлона, а у меня, как у дрыща! — заныл Юнги. — Хён, ты чего? Красивое у тебя тело, — пролепетал Гук. — Нет, мелкий паршивец! Ты мне врешь враньем, потому что у меня день рождение и потому что я твой хён, — опять заныл Мин. — Нет, я, правда, так думаю, — уверенно кивнул мелкий, смотря на хёна. — Чонгуки-и-и, — протянул Юнги, обнимая парня. — Спасибо. Все удивились такому приливу нежности от Юнги, который всегда был холоден. Мы жадно поедали торт и не отрывали глаз от этих двоих. Было похоже на сцену из какой-то дорамы, честное слово! Особенно, когда Гук вновь покраснел и почти незаметно улыбнулся, еле касаясь рук Юнги, обвивавших его плечи. Джун вырубился на полу, и Джексону пришлось тащить его на кровать. Хару и я убирали со стола в то время, как Джексон помогал усадить на спину Гука Юнги, который только пьяно хихикал и обнимал Чонгука за шею. — Мы пошли, — улыбнулся Гук. — Спасибо, что устроили хёну посиделки. — Без тебя, мелкий, этого бы не было, — отозвался Джексон. Мелкий только улыбнулся и, пожелав спокойной ночи, понес своего хёна к ним в комнату. Мы все убирали и тут увидели, что Намджун проснулся. — Джун, ложись спать, — заныла Хару, на которой повис вставший с кровати парень. — Я тебя провожу, — он потер глаза и улыбнулся, показывая свои ямочки на щеках. — Куда? До соседней двери? — приподняла бровь девушка. — Ты живешь через… — Джун начал беззвучно шевелить губами и загибать пальцы. — Через пять дверей! — Но дойти ты сможешь только до соседней. Так что иди спать. — Нет, не пойду, — топнул ногой Джун, как маленький. — Ну, что ты за человек-то такой? — девушка тяжело вдохнула, и они вдвоем направились к выходу, попутно пожелав нам спокойной ночи. Дверь закрылась, и Ван спросил: — Думаешь, у этих двоих что-нибудь получится? — Хотелось бы, — вздохнул я. Когда мы полностью убрались в комнате, я и Джексон направились в душ, а после спать, потому что рубило нас конкретно. Лежа под одеялом, Ван заговорил: — Марки, мне нужно тебе кое-что сказать… — Что? — Мне нужно будет уехать в Гонконг через пару дней, — тихо сказал Ван. «Мне нужно уехать» И, кажется, сердце от волнения начало биться в два раза чаще. — Надолго? — хриплым голосом спрашиваю я, пытаясь скрыть волнение. — На две недели, не больше, — сказал Ван. «Две недели? Не так уж и много, если честно» Я облегченно выдыхаю и утыкаюсь носом в шею парня. — Чертов Ван Джексон, я сейчас мини инфаркт пережил, — шепчу я. — Почему? — спрашивает Ван. «Улыбается? По-любому, улыбается!» — А разве, не понятно? — Вот же, дурачок! Я бы тебя ни за что не бросил бы, — он гладит меня по голове и говорит так успокаивающе. — Ну, а вдруг… — не унимаюсь я. — Как бы я тебя бросил после всего того, что мы творили, и после всех тех слов, что говорили друг другу? — Правда, не бросишь? — Правда, — шепчет Ван, целуя возле уха и тихо добавляя, — никогда… Я никогда не воспринимал такие слова, как «никогда» и «навсегда». Потому что в жизни есть множество обстоятельств, из-за которых обещания, начинающиеся с таких слов, просто не могут быть сдержаны. И, в итоге, человеку, которому дали такое обещание, становится больно, и сердце разбивается на тысячи мелких осколков, а душа чернеет, потому что внутри, словно что-то умирает, особенно, если это обещание было дано любимым человеком. Но сейчас… Здесь и сейчас я верю. Мне хочется верить, что это навсегда. И кажется, что ничто в этом гребанном мире нам не помешает. Я верю, что мы будем вместе до конца, что бы не случилось. Это так по-детски, но по-другому не получается. «Когда-то же нужно начинать верить, ведь так?» — Верю, — тихо говорю я. «Верю, что не будет мертвых годовщин и чувств, шагающих в похоронном марше» «Верю, что мы с тобой навсегда, слышишь? До конца любого барометра» — Я уже говорил тебе, какой ты красивый? — Сотни раз… — Я люблю тебя, чертов Ван Джексон. — И я тебя, Туан. Безумно…