Всё о моем безумии

Я люблю тот час перед рассветом, когда ночь отступает в прошлое, неуклюже даря все свои берега лукавому солнцу. Это не я сказал, прочитал в какой-то книге. Если бы мне пришлось рассуждать о том часе перед рассветом, то ты бы узнала, что он мне просто нравится. Мне нравится, что за окном еще темно, но вся природа уже дышит грядущими переменами. Нравится воздух, свободный от отходов уставшего города. Нравятся редкие, очень редкие прохожие, спешащие в свою жизнь. Никому нет дела до тебя в эту минуту, и если уж кто-то решился начать свой день так рано, то поверь, он не потратит ни секунды на то, чтобы надевать привычную маску. На то, чтобы оценивать тебя и твой вид, осуждать твои мысли, не признавать твое право на жизнь, какой бы странной она ни была. В тот час есть я, мои мысли, дорога и горячая боль в мышцах -каждый раз, когда кроссовок опускается на землю. Бег — единственное доступное успокоительное в пределах моего дома. В тот день я проснулся рано, где-то за час перед рассветом. Я лежал на узком, неудобном диване, впитавшем в себя запахи обветшалости и цветочных масел, ощущал жжение во всем теле и неприятную вязкость на языке, с ужасом вспоминал детали вчерашнего дня и чувствовал себя … великолепно. Я бездумно летал где-то между «вчера», все еще не отпускавшем меня, и «сегодня», сулившем много интересного. Солнце осторожно наполняло комнату, отвоевывая по миллиметру пространство на моем диване. Еще не яркое, но уже согревающее. Оно дошло до середины, и этого света хватило, чтобы вырвать из сумрака различные предметы и контуры, окружавшие меня. Не знаю по какой причине, но Шаши Гупта разместил меня в комнате одного, лишив себя комфорта в угоду незнакомцу. Все остальные приезжие гости, будь то друзья или родственники, теснились на ветхих матрацах в спальне, столовой и даже во дворе. Странный и совершенно необъяснимый для меня жест. Я встал, заслышав в доме суетливое движение: вся семья собиралась праздновать второй день свадьбы, явившись к новобрачным с подарками и приданым. Уныло бросив взгляд на стул, на котором я оставил нелюбимую, изрядно испачканную курту, я с удивлением обнаружил там новый костюм. Чистый и выглаженный, на этот раз красного цвета. Не знаю, кто был этой неспящей феей, но думаю, даже Хари Пракаш не справился бы лучше. Во дворе меня ожидала процессия, состоящая из родственников невесты — почти все лица, увиденные в тот день, казались мне совершенно незнакомыми. Я попытался найти Кхуши или Шаши в толпе, но безрезультатно. Пухлая рука тети Мадхумати выудила меня из вереницы людей и впихнула в ближайшую машину, с трудом заперев дверь. При любых других обстоятельствах я ни за что не сел бы в подобный вид транспорта, но Аману Малику едва ли был дан выбор. Дом, в который меня привезли, был раза в два больше, чем у семьи Гупта, но при всем нарочитом достатке, выставленном напоказ, казался куцым и мещанским. Не было в его стенах всего того милого барахла, что окружало меня последние сутки и раздражало всю мою жизнь. Зато были хрустальные плафоны и серебряные подносы, развешанные везде, куда ни брось взгляд. И люди. Толпа, занимавшая все свободное пространство по правую и левую сторону от меня, подхватила и понесла нас вдоль стен к импровизированной сцене, на которой начиналось традиционное представление. Танцы, один похожий на другой, иносказательно изображающие сцену знакомства жениха и невесты, скучную, как и вся их жизнь. Готов поклясться, их свели родители, предварительно сверив гороскопы и уточнив сумму, предоставляемую отцом Паяль в качестве приданного. Я наблюдал четвертую смену костюмов, и просвета во всем этом действе не наблюдалось. Наконец не выдержав утомительного ритуала, сопровождавшего любую свадьбу, я решил оставить этот праздник жизни. Погулять по городу в одиночестве, едва ли это будет отступлением от нашего пари. Я шел к выходу против движения толпы, то и дело слыша недовольные окрики случайно задетых мною гостей. Это, как и все происходящее сегодня, было мне совершенно не интересно. Прямо перед дверью на улицу образовалась небольшая «пробка». Расторопные мужчины в фирменных фартуках заносили огромные подносы со сладостями и закусками, заказанными где-то в дешевом кафе. Мое терпение закончилось через две секунды, и, закипая от нелепости сегодняшнего дня, я принялся тихонько ругаться, не стыдясь окружающих. Впрочем, гостям было не до меня: большая часть завороженно следила за шоу на сцене, меньшая — за подносами, наполненными едой. Была еще третья группа, состоявшая из нескольких женщин средних лет, что беззастенчиво обсуждали обряды, стоя у меня за спиной. — Ну ты видела, что за лохмотья были на старшей Гупта? Не удивлюсь, если узнаю, что Мадхумати сама вышивала ее чоли, — хихикнул первый голос. — Было бы чему удивляться! Ставлю мешок риса, что она и вышивала. А нитки для вышивки достала из своей накладной косы. — Второй голос был ниже и грубее. — Каждый должен знать свой уровень, Притика. И с грязными пятками в родственники к таким достойным людям лезть не стоит, вот что я тебе скажу. Тем более сейчас, после того, как Гупта продал свою кондитерскую. — Так ты тоже слышала? — Первая цокнула языком. — И на что они жить будут, вот что я хочу узнать. На вышивке тетки? Так долго не протянут, коса вот-вот закончится. А им еще вторую дочь поднимать. И замуж выдавать, как-никак. — Вот что никак, это верно. Не повезло горемычным с младшей. Ее характер и так не каждый стерпит, а тут еще и дырявые карманы. Кто ее замуж возьмет? Какая мать своего сына отпустит к этой… — Я обернулся, вглядываясь в группу сплетниц средних лет и серого вида, пока одна из них не выдавила мне в лицо: — Пииигалице. Скользящим взглядом я провел горизонтальную полосу по каждой из них, разделяя сплетниц надвое. Этого хватило для того, чтобы они, испуганно переглянувшись, разом замолчали. Удовлетворенно цокнув языком, я повернулся к двери и уже почти покинул комнату, как вслед мне донеслось продолжение гнусной истории: «А ты слышала, что Гупта заманили в дом какого-то гостя из Дели? Астха его видела на улице, сказала, что из богатеев, при костюме и галстуке. А теперь ходит в Шашиной одежде и выплясывает на свадьбах». — Да ты что?! — присвистнул от возмущения третий голос. — Богиня не даст слукавить! Чего только не сделают, чтобы выдать свою нищенку замуж за приличного человека. Не удивлюсь, если выяснится, что они удерживают беднягу дома силой. Все. Даже трети сказанного хватило бы Арнаву Сингх Райзада, чтобы вспыхнуть от ярости. Мне никогда не нужен был сильный повод, достаточно легкой искры, чтобы разгорелся пожар, способный спалить весь тростник Индии. Дело не в сегодняшнем дне, не в этих незнакомых мне идиотках, не в Кхуши, которую они на протяжении последних десяти минут обдавали грязью, не в Шаши, приютившим меня в своем доме, просто… Все очень просто, понимаешь? Я бесшумно повернулся назад и в несколько шагов преодолел расстояние, пробираясь сквозь гудящую толпу. Незнакомки сразу увидели меня и испуганно замолчали, казалось, что они сжались в этой своей никчемности, уменьшились вдвое, а то и еще меньше. — Какого… — Пришлось прикусить язык, чтобы не выдать весь набор слов, бурливших в моей голове. — Вам следует извиниться перед почтенным семейством, которое вы обе оболгали прямо сейчас, в присутствии их друзей и соседей. — Ты о чем, сынок, — непонимающе произнесла одна из них. — Ничего такого мы не говорили, и в мыслях не было. А все, что ты подслушал, так ведь это же чистая правда. — Заткнитесь! — Я не мог контролировать свой голос, настроив его громкость на самый максимум. — Вы все, заткните свои рты. Прямо сейчас. Мне было плевать, что мой крик вызвал куда больше шума и недовольства вокруг, чем все сказанное ими накануне. Было не важно, что своим поведением я ставил под удар тех, кого изначально хотел защитить. Я не думал, что могу сделать только хуже, слепо следуя по алой тропе ярости. Кулаки непроизвольно сжаты, ноги чуть согнуты в коленях, готовые к прыжку, как у хищника перед нападением. Я не хотел всего этого. Иногда инстинкты Маликов брали надо мной верх, и тот случай, увы, не исключение. Рядом со мной вдруг оказался Шаши Гупта, он переводил взгляд с меня на своих знакомых и обратно. Вдруг в его лукавых глазах загорелось что-то, похожее на догадку, прозрение, способное найти выход из любой ситуации, какой бы сложной она ни казалась. Он подошел ко мне ближе и, с силой сжав мой локоть, расхохотался. Смеялся он долго и самозабвенно, время от времени вытирая слезы из уголков глаз. Наконец остановившись, он выдохнул и прокашлял: «Ну насмешили. Я, конечно, знал, что сегодня будут представления, но чтобы такие. Аман, сынок, порадовал старика. Да и вы, красавицы, не подвели, сразу включились в спектакль, да?» Я удивленно смотрел в его сторону, он не сводил глаз с тех, что источали яд и презрение. Наконец гости, обступившие нас со всех сторон, начали расходиться, освобождая нам пятерым пару кубов кислорода. — А теперь так. — Уже совсем иным, резким и тихим голосом прошептал Шаши. — Все события в нашей жизни: свадьба, развод, рис на обед, рецепт джалеби и продажа моего магазина — касается только нас. Меня и мою семью. И да, я рад, что Кхуши настолько небезразлична вам, что вы потратили добрые двадцать минут, обсуждая ее приданое. Вы верно подметили, его нет. Скажу откровенно, нет ни единой лишней рупии. Но ведь наши сердобольные соседки помогут, и общими усилиями мы выдадим мою дочь замуж, я прав? Я не слышал их ответ. Я не видел их лиц. Всего меня сковало какое-то нехорошее предчувствие, мою кожу пекло, словно в полдень в песках Раджастана. Обернувшись, я увидел Кхуши, которая стояла от нас на расстоянии нескольких шагов, наблюдая всю эту картину своими огромными испуганными глазами. Она вздрогнула, как от укуса насекомого и, развернувшись к выходу, побежала прочь. — Кхуши, постой! — Шаши кинулся за ней, но остановился на полпути. Он устало потер переносицу и выдохнул: — Не так я хотел, чтобы она узнала обо всем. Но я никогда ничего не скрывал от своей Кхуши, понимаешь? Я всегда говорил ей правду, вот и сегодня… ХХХ — Ты здесь? — Она молча опустила плечи, так и не повернув ко мне головы. Я подошел к деревянному парапету, отделявшему веранду от редкого сада, внутренне надеясь, что на этот раз обойдется без слез. Женские слезы — не моя история, и я, разрушающий все на своем пути, тушевался всякий раз, когда видел дрожащее отчаяние в уголках глаз моей сестры. Не знаю, как объяснить тебе… в общем, Супермена может убить только криптонит, минерал с родной планеты самого Супермена. Меня, носящего имя океан, могли уничтожить слезы — соленые капли воды. Смешно же? Или нет… уже и не важно. Я встал рядом с ней, не зная, как и зачем начать разговор. Молчать было комфортно, но ровно до тех пор, пока она не убрала прядь волос с лица, обнажая заплаканные глаза. В попытке сделать хоть что-то, я выпалил: — У тебя отличный отец. Он, правда, замечательный. Она молчала, глядя куда-то вперед. Наконец ее рука, дрожа от собственной хрупкости, взметнула вверх, прокладывая путь от сада до синего неба. — Видите ту звезду? — Которую из них, Кхуши? — Ту, маленькую. Рядом с самой большой и самой яркой. Я вгляделся в небо, стараясь найти яркое пятно в веренице ярких пятен. Бессмысленно. — Ну, вон же. — Казалось, она поняла мои тщетные попытки отыскать на небосводе что-то совершенно непримечательное, встала у меня за спиной и осторожными, легкими движениями рук направила мою голову в нужную сторону. И впрямь. Самая большая и самая яркая отыскалась тут же. И вмиг стало странно, почему я не видел ее раньше. — Как она, думаете, называется? — Не знаю, Кхуши. Я не очень разбираюсь в звездах. Как-нибудь называется, это же звезда. А у них у всех есть свои названия, так повелось. — Ну же, господин Аман. Подумайте. Просто скажите первое название, какое приходит в голову, — с нажимом в голосе повторила она. — Да что за? .. Не знаю. Гидра. Или ковш. — Первые созвездия, всплывшие у меня в памяти с уроков школьной астрономии. — Нет, господин Аман. Хотя попытка засчитана. Это Анадурата. Звезда, в которую воплотилась супружеская пара. Всю свою жизнь они прожили рука об руку, избегая плотских соблазнов. Он был создан для нее, она рождена для него. Они прожили вместе до самой старости, умерли в один день, и милосердный Вишну разрешил им переродиться во что-то единое и вечное. И теперь они навсегда вместе. В день свадьбы жених должен показать своей возлюбленной звезду Анадурату, очерчивая их путь, начавшийся с мангалсутры, длинною в семь перерождений. — Красивая сказка, Кхуши. — Это не сказка! — она с жаром покачала головой. — Это правда, господин Аман. Теперь я расскажу вам другую правду. Видите вон ту звезду? Смелую и сильную? — палец прочертил в воздухе дугу и указал на созвездие, в котором совершенно отчетливо угадывалась та самая — сильная и смелая. Я нашел ее тотчас, без усилий и лишних попыток. — Как думаете, что это за звезда? — Кхуши, я же сказал тебе, что не разбираюсь в… — Это мой отец. Мой настоящий отец. А рядом с ним, чуть сбоку, прячась за спину — моя мама. Это мои родители, господин Аман. Мама и папа, а это мой новый друг, Аман Малик. Я хочу, чтобы вы познакомились друг с другом. Она сделала нелепый поклон и вновь замолчала. Никогда еще молчание не было таким откровенным, голым и болезненным. Мысли, словно ток, стучали в висках, доставляя мне физическую боль. Ее голос, такой отчаянный, слегка охрипший после песен, грубоватый, грустный и дрожащий, вызвал во мне в ту секунду куда больше жалости и ужаса, чем все слезы мира. — Я не знал. — Слова давались мне с трудом. — Они умерли, когда я была ребенком, господин Аман. Разбились на машине, вы ведь знаете, как это бывает? И вот. Мне рассказала соседка. Выпалила как вода из ковша и замолчала. Ждала какой-то реакции, наверное. Я даже не плакала, верите? Ни единой слезинки. Тетя, мамина сестра, она не должна была брать меня к себе. Не обязана. Она только вышла замуж за вдовца — и тут чужой ребенок, уже взрослый, ну кому я была нужна? Папа забрал меня из школы и сказал, что сегодня у него появилась вторая дочь. У меня очень хороший отец, господин Аман. Самый лучший. Она молча опустила подбородок на сцепленные руки, глядя куда-то вниз, словно давала мне время принять ее историю, которая была очень далека от сказки. А сама рассказчица была очень далека от своей семьи, ютившейся где-то там на небосводе. — Почему? — Черт, вопрос прозвучал до того, как я приказал сознанию развернуться и уйти прочь с веранды и этой чужой жизни, в которой я казался себе осой среди пчел в улье. — Достаточно близко, чтобы быть со мной каждый день. И достаточно далеко, чтобы я не торопилась к ним. — Она без лишних слов поняла мой вопрос, смысл которого был не ясен для меня самого. — Моя мама была очень веселой, живой. Я на нее похожа, так все мне говорят. И это лучшее, что я могу услышать. — Я не похож на свою мать. Хотел бы, но не вышло. Зато во мне воплотились все черты отца. — Слова по капле опускались на дно бокала откровения. — Наверное, он был прекрасным человеком, — выдохнула Кхуши. — Черта с два. Он был настоящим дьяволом. А мама… она молчала. Каждый из членов семьи задавил ее своей властью, статусами, знаниями и силой. Она блуждала тенью между нами, даря нам вороватую ласку. Зато она писала письма. Бумага получала всю любовь, спрятанную в ней. Она давала мне записки с собой в школу, перед сном, письма для сестры, для нашего так и не рожденного брата, для моей жены, для мужа сестры — у нас были письма на любой случай жизни. Длинные и короткие, с поцелуями и упреками. Иногда я думаю о том, что совсем не помню ее голос, зато ее почерк до сих пор стоит перед глазами, стоит только закрыть их. — А вы до сих пор… — Нет. — Я отрезал тянущуюся между нами нить. — Никаких писем, вот уже давно. Мои родители погибли, Кхуши. Несчастный случай. Я почти не соврал. Счастливым тот случай едва ли можно было назвать. А детали моей истории ей были ни к чему, на кончиках пальцев чувствовалось вязкое сожаление за сказанные слова. Слишком близко. Слишком глубоко. И совершенно незачем. Я оттолкнул руками деревянную перекладину и собрался вернуться в шумный зал, к сотне людей, бок о бок с которыми я чувствовал себя куда более одиноким, чем той ночью с ней одной. Она поймала мою ладонь и сжала ее обеими руками. Ее взгляд сквозь меня дарил мне спасительное тепло и такое необходимое прощение. Девочка — счастье. Девочка — исцеление. Я не знаю, как так вышло, я не хотел, поверь мне. Но той ночью, на той веранде, стоя перед той девочкой, я все рассказал. Сначала про похороны, на которых меня не было. Тогда случилось обострение диабета, и все три дня я провел в больнице. Потом про черную неделю после, пока запахи и тени ушедших родителей блуждали в стенах дома. Про рубеж в две недели, про то, как я шел из школы и встретил сестру, ожидавшую меня после службы в храме. В руках у нее был серебряный поднос – тот, что до сих пор важнее подношений, лежащих на нем. Дядя ждал нас на пороге. Он довез нас до вокзала и посадил на поезд, следующий до Дели. У меня был рюкзак с тетрадями, у нее поднос. Мы не знали, куда едем, единственные близкие родственники мамы жили на юге, бабушка собиралась продать дом и перебраться в столицу, но нам так и не дали возможность позвонить ей. Мы не смогли собрать вещи или попрощаться с крупицами наших друзей. Дядя не стыдился получать удовольствие, выкинув, как котят, на улицу. Я рассказал про город, который был огромным, душным, пугающим со всех сторон чудищем. Уже на вокзале кто-то разрезал ткань моего рюкзака, вытащив оттуда все содержимое. Сестра прижимала поднос к груди так крепко, что костяшки ее пальцев побелели под натиском страха и отчаяния. Весь день мы блуждали по городу, даже не пытаясь угадать, в каком из районов может жить брат моей матери. Уснули мы в ту ночь прямо на улице, сестра сидела на подносе, я опустил голову на ее колени. Мы встали рано, где-то за час до рассвета, и брели по пустым улицам Дели, не опасаясь редких прохожих, спешащих по своим делам. Про то, как мы нашли ашрам, в котором провели следующие три дня. До моего первого приступа. Анджали вернулась со службы и нашла меня без сознания на полу крошечной комнатки, рассчитанной на двадцать паломников. Не рассказывал никому, но рассказал ей о том, как сестра сдала в ломбард первый браслет, единственное, что осталось ей от нашей матери. Все деньги ушли на лекарства и еду, необходимую для больного брата. Через неделю, проплакав всю ночь вплоть до рассвета, она вернулась к ростовщику, чтобы сдать второй браслет. Там ее нашла наша тетя — Манорама, охочая до золотых побрякушек. Я вывалил на нее все пыльное закулисье своей жизни, утаив только одно: на этом закончилась история Арнава Малика. Тогда же началась история Арнава Сингх Райзада. Все это я вылил на нее, как ушат грязной воды после стирки, и последнее мое слово прогремело раскатом над душной ночью и потерялось в верхушках молодых акаций. Я стал чист и свободен, она же… Тишина, отличная от той, что была вначале. Вечер снял покров, за которым скрывалась черная, угольная ночь. Я повернул голову вправо, надеясь разглядеть на лице Кхуши хоть что-то. Я не ждал там сочувствия, не хотел увидеть в ней жалость, но черт, хоть что-нибудь. Что угодно, но только не тот страх, что ярким огнем освещал наше с ней прошлое. Она обхватила себя руками и сделала шаг в сторону, отдалившись от меня на насколько световых лет. Я напугал ее, пустив в выстроенный годами мирок безобразного монстра, имя которому океан. — Мне холодно. — Она поежилась и обернулась назад, избегая моего взгляда. – О, Богиня, сейчас июнь, а кажется, что вот-вот начнётся снегопад, как в Гималаях. Согреть бедняжку казалось самым логичным в ту секунду. Правильным и необходимым для меня. Я потянулся к пуговицам пиджака, которого, разумеется, не было, на его месте красовалась нелепая клоунская курта кричащего красного цвета. Она скрывала тело нелепого меня, решившего вдруг показать чудовищную часть куцего прошлого. Впервые я открылся женщине, ты, разумеется, не в счет. Ты еще ребенок и вряд ли выдашь мои секреты. Она не поняла, отказалась впускать в резные стенки пестрого сердца черное липкое нечто. На веранде повисла тишина, в который раз за этот вечер. — Пойдем в дом. Не хватало, чтобы ты простудилась. Следующим утром я проснулся рано. Где-то за час до рассвета. Самый темный час. Я ненавидел это время суток и все, что с ним связано. Этот воздух, влажный и липкий, пустой сонный город и редких его жителей, плетущихся по своим делам, настолько важным, что можно пройти мимо, игнорируя всего тебя. Каждое утро я выходил на улицу, для того чтобы убежать от уродливых теней и шорохов пожирающего меня города. Я встал с дивана и подошел к раскрытому настежь окну, чувствуя на своей коже ненавистный ветер, уже не ночной, еще не утренний. Липкая от пота кожа ощутила спасительную для меня прохладу. Надеяться на душ и привычный завтрак не стоило, единственное, что ждало меня в этом городишке, я уже получил — разочарование до сих пор отдавало терпким послевкусием на языке. Не знаю, сколько времени я провел так — стоя у окна. Минуту, достаточную для того, чтобы день сменил ночь или же часы, наблюдая за неторопливым рассветом. В привычной для меня жизни, я был бы давно за рулем авто, ехал по улицам, вдавливая педаль газа в пол. Скорость помогала мне успокоиться и вновь ощутить вкус власти. Слышишь меня? Не горькой обидой, а власти — чувство, доступное лишь победителю. Телефон на столе, несколько пропущенных звонков и сообщений, короткий разговор с сестрой и бабушкой, второй — с Акашем, преимущественно о делах фирмы, Аман набрал меня спустя пятнадцать минут и, сразу прочтя мое настроение, отчеканил отрывистыми предложениями все распоряжения на сегодня. На стуле висел постиранный костюм, распространявший вонь дешевого мыла и цветочного масла. Я поднес рубашку к лицу — так и есть, маслом обработали воротничок и манжеты, стараясь скрыть за раздражающим запахом криворукость и нищету хозяйки, стиравшей вручную двухпайсовым средством, купленным где-то на рынке. Черт, теперь придется выкинуть отличный дорогой костюм. Я подошел к узкому зеркалу, покрытому трещинами и щербинами, чтобы разглядеть свое отражение. Несмотря на щетину, несмотря на пиджак, бесформенным мешком висевший на мне, темные круги под глазами, взлохмаченные волосы и недовольный вид, там, в Зазеркалье показался давно знакомый мне демон — Арнав. Сингх. Райзада. Я вышел к завтраку впервые за эти суматошные три дня. Во внутреннем дворе дома располагалось несколько сдвинутых между собой столов с пару десятков разношерстных скамеек и стульев, собранных по друзьям и соседям. Люди, сидевшие на них, выглядели отчужденно, так, словно их пригласили веселиться в день похорон близкого им человека: натянутые улыбки и нарочито бойкие разговоры то и дело блуждали между рядами. Я привлек внимание сразу: черным костюмом, серым лицом, недоумением и, черт, тем, что я и впрямь был лишним, совершенно чужим на этом и без того странном пиршестве. — Эй, кто-нибудь, найдите стул для господина Амана. — Шаши поднялся со своего места и указал рукой в мою сторону. Дрожащий голос, нездоровый блеск в глазах, ломаные движения — я готов поклясться, что он был пьян. — Сынок, сегодня большой праздник! Мы отмечаем закрытие моего магазинчика «Сладкая лавочка»! Работал-работал, не заработал, но доработал — вот как у нас говорят! — Ой, и кто это, Боже ж ты мой, так говорит? — пробасила Мадхумати, ставя на стол очередной поднос с джалеби. Я оглядел тарелки присутствующих, все они были наполнены сладостями: жареными и печеными, пропитанными в сиропе, украшенными орехами или засахаренными фруктами. Все то, что с большой долей вероятности, вгонит меня в кому. Я старался не думать о сахарном искушении и, подавив желудочный спазм, сел на свободный стул, подальше от расписных подносов, поближе к хозяевам праздника — так вышло. Я не специально тогда. — Ну что ты такой стеснительный, сынок! — Гарима перевернула глиняную тарелку и принялась накладывать в нее огромные куски глянцевого от сиропа теста, даже не пытаясь вникнуть в мои возражения. — Мама, ему это нельзя! — Тонкая рука показалась откуда-то из-за моей спины и остановила порыв радушной хозяйки, с недоумением смотрящей на меня и на свою дочь попеременно. — У господина Амана диабет. Вот. — На этот раз она обращалась ко мне, поставив передо мной жестяной поднос с моим персональным завтраком. — Я не знаю, чего именно вам нельзя и что можно, но тут есть лепешки, отварной картофель и соус к нему. Надеюсь, что получилось вкусно, хотя, Богиня не даст соврать, я впервые готовила без специй. Сама-то я ем все острое! И сладкое! Она хохотнула и засунула в рот увесистый рогалик теста, словно подтверждая свои слова. Ее стул был как раз напротив меня и, подмигнув Паяль, сидевшей по правую руку от нее, она потянулась к моей недавней тарелке, наполненной засахаренным печеньем или чем-то еще, название чего я не знал. Крошки сыпались на стол, а щеки Кхуши раздувались, как у хомяка, доводя меня до крайней степени умиления и отвращения одновременно. Ты не подумай, но, черт возьми, ей же не десять лет. — Боже ж ты мой, вы только посмотрите, как Лунатичка заботится о нашем дорогом госте! — Мадхумати перекинула косу на другое плечо и стукнула себя по лбу. — Он ей еще даже не муж, а она как пчелка вокруг господина Амана. Завтрак ему приготовила. Вкусно же вам, Аманчик наш дорогой? — Она нагнулась через весь стол и фактически уперлась своим лбом в мой, елейно заглядывая мне в глаза. Есть сразу расхотелось. Я убрал на тарелку только надкусанную лепешку и глотнул прохладной воды, пытаясь справиться с першением в горле. — Ну что ты такое говоришь, сестра. — Гарима, так часто молчавшая, наконец подала голос. — Мы ведь даже не знаем, что он за человек, откуда родом, где живет и кем работает. Прежде чем делать какие-то выводы, нам необходимо познакомиться поближе, так ведь? Господин Аман, скажите для начала, есть ли у вас жена? Вода разлилась на стол, а я согнулся в приступе удушающего кашля. Нельзя злиться на этих бедных, перенесших потрясения людей. Ну, то есть, так я себя убеждал. И злился. Дьявольски злился в тщетных попытках справиться с кашлем. — Кхуши, дочка! Ну что же ты сидишь? Похлопай господину Аману по спине, ты же видишь, нашему гостю нехорошо? Неужто переперчила? — На этот раз громоподобная тетя обратилась ко мне. — Знаете, моя Стрекоза бывает такой задумчивой… когда влюбляется. Знаки, активно подаваемые Шаши, никак не действовали на неуемных женщин его семьи. Впрочем, я старался не обращать на них внимания, следя за жертвенной походкой Кхуши, такой медленной и осторожной. Она стояла у меня за спиной, держа ладони на расстоянии нескольких сантиметров от моей кожи, не желая прикоснуться ко мне. Я кашлянул снова, на этот раз умышленно, пытаясь опровергнуть свою догадку. — Ну же, Лунатичка, ты постучишь господину Аману по спине? А не то, Боже ж ты мой, я встану из-за стола и постучу тебе по голове! Она вздрогнула. Я не видел этого, но готов был поклясться, что она вздрогнула. Опустила кулачок на ткань моего пиджака и тут же одернула его обратно - так, словно бабочка, подлетевшая слишком близко к огню.Достаточно на сегодня, да и на целый год вперед. Мои больные фантазии, нежданное сватовство, эта ненормальная, как приведение блуждающая мимо меня всякий раз. Чужие люди с их проблемами, ведь мне, казалось бы, достаточно своих. Я резко встал со стула, случайно задев Кхуши, все еще стоявшую у меня за спиной. — Большое спасибо, господин Гупта, за завтрак и за гостеприимство. Но, честно говоря, мне пора идти. — Идти? — он удивленно поднял уставшие пустые глаза. — Идти, в смысле, насовсем идти. В общем, я благодарен за все, еще раз поздравляю вас со свадьбой, но на этом все — я ухожу. — Как так? — Мадхумати всплеснула руками. — Вот прямо сейчас и уходите, Боже ж ты мой?! — Именно сейчас. - Нет, ну мы так просто вас не отпустим. Вы же… вы же… — Она оглядывалась по сторонам, пытаясь зацепиться за любой предлог, задержавший бы меня в этом доме еще на час, а лучше — на всю жизнь. — Вы же не видели окрестности. Кхуши, милая, прогуляйся с господином Аманом, покажи ему наш рынок. Сад или прудик. Ну, а что? — Она поймала недовольный взгляд родного брата. — Боже ж ты мой, дело молодое, косточки здоровые, не то что у нас с тобой, да, братец? Могут и погулять. А там как раз и обед готов, правильно же? — Простите. — С нажимом в голосе повторил я. Сохранять холодный рассудок в этой семье становилось все труднее. — У меня и впрямь нет времени. Вот- вот приедет машина, чтобы… — Ты посмотри на нашу крошку, она же все слезки выплачет, если ее дорогой друг и наш гость так вот уедет из нашего дома! — Она схватила меня за щеки и через силу повернула мою голову в сторону Кхуши. Не могу сказать, что вид ее выдавал печаль и грядущие слезы. Она растерянно озиралась по сторонам, теребя в руках ткань холщовой сумки. Сумка… откуда она там взялась и зачем она ей нужна во время завтрака во дворе своего дома? — Паяль, иди прогуляйся вместе с Кхуши и Аманом. — Шаши посмотрел на меня как-то глубоко и искренне, пропуская лишнее и задерживаясь наглавном, глядя куда-то внутрь. Он встал из-за стола и крепко пожал мне руку. Как будто знал, что мы прощаемся. Как будто знал, что навсегда. Всю дорогу мы шли молча. Одна сестра прижимала к груди мобильный телефон, другая — ткань сумки с вышитым на ней слоном. Минут двадцать такого гнетущего молчания, доводящего мой и без того напряженный мозг до крайней степени озлобленности, и я уже решился проститься с ними и повернуть назад. Как вдруг телефон в руках Паяль завибрировал, издавая пищащую мелодию. Она поменялась в лице и радостно прочирикала что-то в трубку. — Кхуши, он приехал сюда немного раньше, чем обещал! — Старшая сестра чуть было не подпрыгивала от нетерпения. — Конечно же иди, — она ответила на еще не заданный вопрос. — Мы догоним вас, хорошо? Люблю тебя! — Паяль прижалась к Кхуши и поцеловала ее в щеку. — До скорой встречи, господин Аман! Мы стояли на месте до тех пор, пока спешные шаги молодой жены не растворились в трескучем пении птиц. Напротив друг друга, тщательно избегая зрительного контакта, как любовники, застигнутые на месте преступления. Или как вчерашние влюбленные, которым невероятно стыдно за то «вчера» сегодня днем. Хотя из всего многообразия чувств я мог выделить парочку, наиболее ярких и сильных, и, поверь мне, стыда там не было. Зато было вдоволь разочарования, ярости, раздражения и нетерпения, сжигающего меня изнутри. Она первая прервала молчание. Ей это всегда удавалось. — А я знала, что вы уедете. Представляете, вот прямо сегодня с утра проснулась и сказала сама себе: «Богиня, господин Аман точно сбежит обратно в столицу. Но ты должна сделать все, чтобы ему понравилось это путешествие! И начать нужно с вкусного завтрака!». Она задорно подбоченилась и смотрела на меня с добрую минуту. Не так весело, как ей самой, возможно, того бы хотелось. С вызовом, тоской, ожиданием, которые горели в глазах в противовес широко натянутой улыбке. — Ой! Ну что же я за бестолковая. Я ведь кое-что для вас принесла. — Она залезла в холщовую сумку и выудила со дна сложенный вчетверо лист бумаги. — Как знала, что будем прощаться — и вот, вынесла к завтраку. Господин Аман, вам письмо. Танцуйте. — Что за? .. – Я, не отрываясь, смотрел на пожелтелую от времени бумагу. — Ну, письмо же. Принято танцевать, чтобы получить его, вы что, не знаете? Это сделка, господин Аман, вы мне танец, я вам письмо. — Кхуши, немедленно отдай мне его. — А вот и нет! — Она взвизгнула и бросилась вперед, утопая своими тапками в мягкой, пропитавшейся дождем, земле. Кхуши добежала до небольшого каменного отступа, вскочила на него и задрала руку вверх, пытаясь оградить меня от того, что было мне необходимо. Тупица. Маленькая, самонадеянная тупица. Ничто на свете: ни ураганный ветер, ни разрушающее цунами — не сможет остановить Арнава Сингх Райзада от того, чтобы получить желаемое. Забрать то, что принадлежит мне по праву, выстраданному за много лет жизни в стенах Шиш Махала. — Мое письмо, Кхуши. Просто отдай мне его. — А вы отберите. Ну же! Не будьте таким Зазнайкой хотя бы сейчас, в день своего отъезда. — Упрямица все еще стояла на возвышенности, все еще держа бумагу над головой. Однако голос и мимика не могли скрыть от меня волны нарастающей паники. И ей было чего бояться. Было кого бояться. Неторопливо подойдя к ней, наслаждаясь каждым своим шагом, каждым ее вздохом, я тихо и вкрадчиво повторил просьбу: » Кхуши. Мое письмо. Ты украла его, а теперь я хочу, чтобы ты вернула его обратно». — Я не украла. — Она опустила руку и нервно облизнула губы. — Я спасла его от мыльной воды. А теперь вот хотела, чтобы вы станцевали, как в первый день, о, Богиня, это же шутка такая. Всего лишь розыгрыш. — Просто отдай, — прорычал я, глядя в ее испуганные глаза. — А вот и нет! — Она приняла вызов и встала на носочки, чтобы казаться еще выше. Дерзкая девчонка. Что ж, так даже лучше. Я не намеревался прыгать вверх, вместо этого я схватил пигалицу на руки и прижал ее к развесистому дереву, стоявшему в двух шагах от нас. Ее страх и запах, мои гнев и порок — все это смешалось воедино, сбивая с ног гипнотическим дурманом. Она держалась на весу, испуганно озираясь по сторонам. Я прижимал ее к коре баньяна, держа за хрупкие плечи. Тишина резала барабанные перепонки своей пронзительностью, и, если бы не кровь, стучащая в висках с невероятной силой, то я бы решил, что мы оба, я и она, оказались в безвоздушном пространстве, лишенном звуков, запахов, кислорода. Кхуши жадно вздохнула, как пловец после погружения в воду. Видимо все то время, что я держал ее на весу, она не дышала, жадно всматриваясь в мое лицо. Уставшее и сердитое — ей было что в нем изучить. — Простите меня. — Тоненький голосок раздался откуда-то снизу. — Я просто проверяла карманы перед стиркой, и вот… — Заткнись, Кхуши. Я накрыл ее губы своими. Нежно. Или грубо. Черт, это не имеет никакой разницы, и было совершенно не важно, как я это делал. Единственное слово, которым я могу описать наш первый поцелуй — быстро. Не успев распробовать ее на вкус, я ощутил внушительный удар в грудь. От неожиданности я сделал шаг назад, выпустив свою добычу из рук, она опустилась на землю, чудом сохранив равновесие. Свободной рукой, Кхуши провела по своим губам, словно не веря, что она все еще является их хозяйкой. Испуганная и растрепанная, но все еще чертовски милая в этой своей девственной наивности и нетронутой, непорочной красоте. — Кхуши, что ты, мать твою, делаешь? — Нет. — Прошептала она чуть хрипловатым голосом. — Это что вы такое со мной делаете, господин Аман?! — Ты серьезно? Я целую тебя, Кхуши. Неужели не ясно? — Я сделал шаг вперед, вновь прижимая ее к стволу дерева. Ее грудь касалась моей при каждом глубоком вдохе, а холодные пальцы впивались в кору баньяна, пытаясь найти в нем защиту. — Никогда больше не делайте так. Вы слышите меня? — Да ладно, Кхуши? Ты и впрямь думаешь, что можешь указывать мне, что делать, а что нет? Если ты действительно веришь в свою власть надо мной, то это, пожалуй, самый милый абсурд, что я слышал за последние дни. Она меня… забавляла. Скажу так, я знал женщин. Разных и по-разному. Каждая из них вносила свой след в мое прошлое, но это… такой невинный флирт, отрицание того, чего хочет ее тело, глупое сопротивление неизбежному — это возбуждало. Ла любила играть в кошки мышки, к этому я давно привык. Эта же мышка так искусно играла свою роль, что не будь ятем, кто я есть, то ее испуг и отторжение могли бы показаться мне даже настоящими. Ну… или почти. — А что ты сделаешь, если я не послушаюсь тебя? — Я отчего-то злился. То есть, я прекрасно знал, отчего, и эта моя ярость заводила меня даже больше, чем женщина, стоявшая рядом со мной, фактически подо мной. Я был близко, мои губы у ее уха, потом ниже, уже на ее губах, снова. Я неторопливо поцеловал подбородок, поднялся на пару сантиметров выше, чуть прикусил ее, слегка, как львы перед тем как растерзать жертву. Все это время Кхуши стояла на месте, не шевелясь, как солдатик, опустив руки вниз. Наконец я почувствовал отдачу, совсем не ту, что хотел. Она уперлась ладонями мне в грудь и попыталась оттолкнуть меня. Отлично, игра затягивалась и приобретала правдоподобие. Я с силой завел ее руки за спину и вжал в дерево, так чтобы она всем своим телом ощущала меня: мое дыхание, мой запах, мое возбуждение. Кхуши дергалась, как рыбка выброшенная на берег, и, высвободив наконец одну руку с силой поцарапала мое лицо. Я зарычал, схватившись за ушибленную щеку, на которой алел след ее четырех ногтей. — Хватит! Остановитесь! Богиня, да что же это такое! Вы чудовище! Вы самый настоящий монстр!!! Вот что кроется за этим вашим костюмом и холодностью. Вот кто вы на самом деле, господин Аман! — Она кричала. Не почти, не чуть, а громко, во весь голос, не боясь быть услышанной. Ее правда, давно известная мне, сказанная вот так, яростно и прямо, засадила острие ножа прямо туда, где должно быть сердце. И… ничего. Ничего, кроме глухой ярости и нестерпимого желания победить. — Ах, чудовище? Ты и в самом деле думаешь, что я монстр? Что ж, Кхуши, ты не знаешь, как выглядят монстры, но ведь это не беда, правда? Смотри, я покажу тебе. Я, ощущая удары ее маленьких кулаков, прижал ее к дереву, закинул ее ноги себе на бедра, так чтобы она была лишена опоры и находилась полностью в моей власти, безграничной, как и сам океан. Мой лоб уперся в ее, а дыхание, наполненное огнем, смешалось с ее испуганным дрожанием. Я подался назад. В ее глазах, огромных как озера, плескался ужас. В ее черных зрачках отражалось нечто кошмарное. Что-то совершенно отвратительное. Тошнотными спазмами пробирающее тебя сквозь боль и отчаяние. Там отражался я. Она выскочила у меня из рук и отошла в сторону, испуганно глядя на меня и дерево, к которому еще пару секунд назад было намертво приковано ее тело. Я тяжело дышал, чувствуя сильное головокружение и тошноту. Домой. Прочь отсюда, чтобы никогда в жизни не слышать и не видеть этот город и эту девчонку. В глазах вдруг потемнело. Ее рука вцепилась в мой локоть, помогая мне удержать равновесие. — Пойдемте, господин Аман. У вас царапины на лице, необходимо обработать их. — Заткнись! Просто закрой свой рот! — На этом все. Больше я не контролировал себя. Мои слова. Действия. Истерика. Это все накрыло ее с головой, как сноп снега верхушку гималайских гор. Мне было больно. Ей должно было быть еще больнее, это правильно, по закону, написанному мной, принятому в моей империи. Кхуши испуганно вздрогнула под натиском моего крика. — Кто ты такая, Кхуши?! Из чего ты, черт возьми, сделана?! Почему ты такая? Почему?! — Я это просто я. Меня такой воспитали, понимаете. — Ее тихий успокаивающий голос накрывал меня снова и снова. Землетрясение, случившееся сейчас, тянуло не меньше чем на семь баллов, а то и на все десять. Глупая пигалица, возомнившая себя великомученицей. Всепрощающей посланницей богов, чтобы наставлять и спасать заплутавших грешников. Такое сочувствие в голосе. Гребаная жалость в глазах. Я оттолкнул ее руку и сделал шаг назад. Потом еще один. Нетвердой походкой я отдалялся от Кхуши, замершей на одном месте, смотрящей мне в след. Шел быстро, практически бежал, стирая за собой след памяти последних дней. Стоя на дороге, я ощутил вибрацию моего телефона, опоздавшую на добрых тридцать минут. Проклятых тридцать минут. — Арни, я на месте. И очень прошу, давай быстрее, вокруг машины ходит огромная собака, готов поспорить на что угодно, она бешеная. — Не более бешеная чем я, — мой ответ затерялся в долгих гудках. Первое время мы молчали, второе время — тоже. Колонки, выдававшие поначалу шум дождя, заглохли, как только мы выехали из города. Мягкий ход машины, жесткие мысли — мне нравились эти качели, дающие мне небывалый контраст. Как мороженое в обжигающей корочке из жареного теста. То, что мне не стоит есть ни в коем случае, но как же сладок запретный плод. Спустя пару часов Аман не выдержал и спросил, глядя в зеркало переднего вида: — Повстречался с дикой кошкой? Слышал, их развелось невероятное множество на улицах Лакхнау. — Заткнись. — Я удручающе потер щеку. — Больше не единого слова о Лакхнау. Ни одного звука, ты понял? Я хочу, чтобы ты и все, кто меня окружают, делали вид, что этой поездки никогда не было. Это приказ! — Так точно, сэр. Отныне ваша поездка и очаровательный шрам на лице — То О Чем Нельзя Говорить. Я правильно понял? — Радуйся, что я не заставил тебя сжечь город. — Я хмыкнул, разглядывая в зеркале след четырех ногтей на моем лице. Прощальный подарок от той, которую я больше никогда не увижу.