Фальстарт

      Роберт проснулся поздно. Он чувствовал, как ноет каждая мышца, будто и в самом деле всю ночь боролся с волнами разбушевавшейся стихии. Хорошо ещё, что вечер был свободным: Питер Грант составил гастрольный график так, что после дня рождения Планта Цеппелины получили выходной. О, предусмотрительный Джи, как же я тебе за это благодарен, подумал Роберт. В самом деле, давать концерт нынче вечером было бы весьма проблематично. И дело тут не только во вчерашней вечеринке. Роберт сел на кровати и поморщился от пронзившей его боли: вся спина была истерзана острыми коготками Кэти. Прошедшей ночью в порыве страсти, словно дикая кошка, она рвала ногтями его скульптурное тело, оставляя на спине и ягодицах глубокие царапины, довольно чувствительно саднившие теперь. Хорошо, что кровавые следы остались только сзади, а то пришлось бы до конца турне в футболках да застёгнутых наглухо рубашках выступать. Правда, жилеточку на голое тело теперь тоже вряд ли наденешь, по крайней мере, в ближайшие дни. А Роберт уже прибаловался гарцевать по сцене в рубахе нараспашку, мотивируя это тем, что много двигается во время шоу и от этого ему всегда жарко. На самом же деле всему виной был его нарциссизм. Уж больно любил солист Лед Зеппелин полюбоваться собой да продемонстрировать зрителям своё идеальную фигуру, подразнить публику: смотрите, какой я ладный и складный! а не ваш. Хотя Плант и не был в восторге от украшавших его густо-вишнёвых отметин, на подружку он нисколько не сердился. Кэти и самой досталось как следует: на шее девушки красовались багровые отпечатки губ Роберта; на руках, в тех местах, где он хватал её вчера, пытаясь удержать, пышным цветом расцвели синяки. Плант подумал, что следы страсти на шее можно спрятать под газовым шарфом, а вот что делать с руками — непонятно. Если только замазывать иссиня-чёрные отпечатки пальцев тональным кремом или что там ещё девушки в подобных случаях делают. Ох и накуролесили они вчера — номер всю ночь ходуном ходил! Обессиленная после бурного примирения Кэти крепко спала, и Роберт решил её не будить. Он тихонько встал с постели; найдя валявшиеся на полу джинсы (бросил их вчера где попало), натянул на себя и вышел на балкон. Нестерпимо хотелось курить, а Кэти с трудом выносила табачный дым, поэтому Роберт старался лишний раз не подвергать обоняние своей подружки столь жестокому испытанию. Плант затянулся сигаретой и погрузился в размышления. «Любые чувства подобны смене времён года, — думал он. — Люди встречаются случайно, и вдруг начинается какое-то волшебство. Пробегает некая искра и буквально из ничего возникает любовь. Или дружба, как у нас с ребятами. И вот уже двое связаны тонкой ниточкой, которую невозможно разорвать, а в душе расцветает весна — прекрасная, нежная, благоухающая. Хочется взлететь и парить в облаках, наслаждаясь свежестью апреля и хмельным ароматом мая. Потом наступает лето, жаркое лето любви, дарующее столько счастья, столько ярких, ни с чем не сравнимых эмоций, что зачастую не хватает слов, чтобы всё это выразить. И хорошо, если это лето продолжается бесконечно, если после него не приходит ненастная осень или студёная зима. Впрочем, если всё заканчивается золотой осенью, а не слякотью и холодными проливными дождями, тоже неплохо. Так было и у нас с Кэти. Случайная встреча, робкое прикосновение, мимолётный взгляд, первый поцелуй — и вот мы уже связаны неразрывно, а в душе поёт весна (апрель? май? интересно, когда там в Москве всё зацветает?) Потом, спустя три с половиной месяца (подумать только, так долго я никогда никого не ждал!) мы стали близки. И началось лето, жаркое лето нашей любви, едва не перешедшее вчера в хмурую осень. Всё могло закончиться лютой зимой — разрывом наших отношений. Но какое счастье, что мы смогли вернуться в лето, в этот чудесный август, давший нам с Кэти ещё один шанс. Как же я рад, что финал этой истории оказался таким удачным!» Роберт прикрыл глаза, наблюдая за субботним Сиэтлом из-под полуопущенных ресниц. И вдруг откуда-то издалека лёгким дуновением ветра до него долетели негромкие слова: This is the springtime of my loving — The second season I am to know. (Это весна моей любви — Второе время года, что известно мне). Плант замер, боясь спугнуть этот дальний, едва слышный отголосок (Ах, как права была Кэти! она явно знала, о чём слагала стихи тогда, в парке Шато-Нуво, перед их первой, восхитительно-сладкой ночью, когда наконец решилась снять обручальное кольцо покойного мужа и доверить Роберту не только душу, но и тело). Это была она — та песня, что он впервые услышал во сне, после того, как Кэти сбежала, не пожелав остаться с ним в гостевой спальне Шато-Нуво на второй день их знакомства. Строчки, никак не дававшиеся ему все эти годы, сейчас легко и свободно лились светлым лесным ручейком, наполняя до краёв его душу, зовя за собой в сказочные дали. Роберт машинально затушил в пепельнице недокуренную сигарету и вернулся в номер. Покопавшись в своих вещах, он выудил из чемодана блокнот, отыскал карандаш и начал писать. Рука его не поспевала за мыслью, но Плант знал: однажды услышав, эти слова он не забудет уже никогда. И стихи изливались на бумагу, обретая стройность и красоту. Джимми потом сочинит прекрасную мелодию, на которую идеально лягут набросанные Робертом в гостиничном номере строки. Но это будет чуть позже. А пока Плант писал и писал, поймав свою мечту за хвост. Иногда он останавливался и перечитывал готовые строфы, чуть подправлял слова и принимался писать дальше, так что к пробуждению Кэти текст был готов. — Доброе утро, милый, — произнесла девушка, сладко потягиваясь. — Ты чем-то занят? Услышав голос подружки, Роберт поставил точку и переместился из-за стола в постель, попутно избавившись от тесных техасских штанов. Вместо приветствия он поцеловал Кэти и, нежно поглаживая её лицо, принялся читать ей только что написанные стихи. Девушка слушала его с широко раскрытыми глазами. — Роберт, это прекрасно! — воскликнула она, когда Плант закончил чтение. — Какое изумительное стихотворение! — Спасибо, милая, — с улыбкой ответил он. — Это будет песня про нашу любовь. Я посвящу её тебе. Кэти благодарно ткнулась губами в губы Роберта, её рука скользнула по его спине. Плант зашипел от боли. — Тихо, тихо, осторожно! — простонал он, морщась от неприятных ощущений. — Что с тобой? — Кэти была в недоумении. — Ты меня вчера отделала как следует, — усмехнулся Роберт, — вся спина нещадно исполосована и задница тоже. С неделю придётся сидеть очень аккуратно. Подумать только, ты всю ночь впивалась в меня когтями, как разъярённая кошка! На спине живого места нет. — Так тебе и надо, — засмеялась в ответ Кэти. — Мне досталось не меньше твоего. Бедные мои ручки! Я думала, кости треснут, так жестоко ты меня скрутил. Знаешь, как было больно! Силища-то у тебя медвежья. А я хрупкая, благоуханная роза, со мной надо обращаться нежно. Она посмотрела на свои запястья, разукрашенные разнокалиберными синяками. Роберт принялся целовать отпечатки собственных пальцев на алебастровой коже рук Кэти, стремясь загладить свою вину. Потом посмотрел на неё с хитрым прищуром. — Милая, боюсь, если ты глянешь на себя в зеркало, то очень на меня рассердишься. Но прости, я не нарочно. — Что? Ты опять мою многострадальную шею расписал под Хохлому? Что такое эта самая Хох… Плант не знал. Но понял, что его ночная выходка не останется безнаказанной. Пожалуй, любимая устроит ему хорошую взбучку и будет абсолютно права. Кэти вскочила с кровати и бросилась к зеркалу. С минуту она внимательно рассматривала своё отражение и причитала по-русски, шокированная увиденным. Подняв волосы вверх, мадам де Нуво вставала перед зеркалом то так, то эдак, с разных сторон пытаясь оценить масштабы постигшей её катастрофы. Потом решительно повернулась к Роберту. — Да, мой дорогой, — язвительно протянула она. — Красота — это страшная сила! По крайней мере, так утверждает великая советская актриса Фаина Раневская, а она знает в этом толк. Ну да ничего. Я тебе отомщу не откладывая в долгий ящик, и месть моя будет страшна. — Что ты задумала? — полюбопытствовал Роберт. — Сейчас узнаешь, — ответила Кэти, открывая чемодан. Вооружившись пузырьком с йодом и ваткой, она приказала Роберту перевернуться на живот и уселась на него сверху, прижав его ноги к кровати. — Это чтобы ты не сбежал, — пояснила девушка и неожиданно официальным голосом добавила: — Сейчас мы займёмся медициной, мистер Роберт Энтони Плант, хотите Вы того или нет. Лежите спокойно, больной, доктор Катрин будет Вас лечить. Для начала я пропишу Вам йодные процедуры. И она принялась густо мазать пострадавшую спину любовника йодом. Ранки защипало так, что у Планта на глазах выступили слёзы и он не смог удержаться от криков и стонов, несмотря на то, что мужчине положено переживать подобные неприятности стоически. — Ай, больно! — вопил он больше от собственной беспомощности, чем от болезненных ощущений. — Кэти, хватит надо мной издеваться, слезай! — Терпите, больной, — отвечала Кэти, дуя на спину Роберта, чтобы хоть как-то облегчить его страдания, — осталось немного. А в качестве моральной компенсации за причинённые неудобства получите сладкий поцелуй. Планту такая сделка пришлась по вкусу. Закусив губу, он мужественно вытерпел неприятную процедуру до конца. И едва Кэти освободила его от своего плена, ужом перевернулся на спину и сгрёб любимую в охапку, требуя обещанного. Девушка не стала отказываться от своих слов, и влюблённые долго целовались, радуясь окончательному примирению. — Хочу шампанского, — сказал Роберт, оторвавшись от губ любимой и переводя дух. — Всё-таки вчера был мой день рождения. И раз он омрачился нашей ссорой, то почему бы нам не отметить ещё раз сегодня, вдвоём? — С удовольствием, — ответила Кэти. — Но больше не делай так никогда, милый, иначе я просто уйду — без сцен, без ругани, но навсегда. Флиртовать с другими я не могу тебе запретить, но игнорировать меня не стоит. Да и конкурировать я ни с кем не собираюсь. Морин — твоя жена, тут я права голоса не имею. А всё остальное… — Не надо, милая, — Плант закрыл рот возлюбленной поцелуем. — Я миллион раз пожалел о том, что послушал вчера Коула. Но что сделано, то сделано. — Ах, так значит, Ричард выступил сценаристом этой комедии, — насмешливо протянула Кэти. — А я-то всё думала, откуда ветер дует, и никак понять не могла. Тоже мне, нашёл кого послушать! Роберт, ты как ребёнок, честное слово! — Да, но там была ещё газетная статья, — продолжал Плант. — Ни за что бы не поверил, если б своими глазами не увидел эти фотографии. — Сказочка про меня и Хулио Кортасара? — фыркнула Кэти. — Тоже Ричард постарался? Где он только эту ахинею раздобыл?! — Так это неправда?! — у Планта вырвался вздох облегчения. — Я очень надеялся, что это обыкновенная утка, которой изобилует жёлтая пресса. — Да уж, — хмыкнула Кэти, — я ещё во Франции так натерпелась из-за этого бреда! Представляешь, Угне Карвелис, подружка Хулио, чуть мне в лицо не вцепилась! Кортасар её от меня еле оттащил. А я всего лишь уговаривала его издать «Экзамен» — тот самый роман, копия рукописи которого попала ко мне в руки перед отъездом в Южную Африку в шестьдесят девятом… ну, ты помнишь. Книга очень интересная. Непонятно, почему Хулио до сих пор не хочет её печатать. Даже если роман нельзя опубликовать в Аргентине, то уж во Франции-то можно, тем более воспользовавшись услугами моего издательства. А я не могу сделать этого без его согласия: авторские права ещё никто не отменял. Вот мы спорили-спорили, да и попали в кадр. А дальше для папарацци — дело техники, ты же прекрасно знаешь методы этой братии. — Мне ли не знать, — согласился Роберт. Обоим вспомнилась раздутая прессой история с акулой, главным героем которой был, кстати, тур-менеджер Лед Зеппелин Ричард Коул. Скандал тогда вышел знатный и аукался Цеппелинам по сию пору. Самая заштатная газетёнка считала своим долгом побольнее ущипнуть группу по этому поводу, хотя ни один репортёр и не был свидетелем гнусной выходки Ричарда. — Давай оставим глупые выдумки газетчиков и закажем обед, — предложил Плант. — Всё хорошо, что хорошо кончается. Не знаю, как ты, а я изрядно проголодался. И шампанского очень хочется. Они заказали обед и вино в номер и долго потом наслаждались изысканным вкусом пенного напитка. В отсутствие шампанского из погребов Шато-Нуво, которое не производилось на экспорт, Роберт предпочитал «Дом Периньон». Кэти была не против, ей тоже нравился вкус этого умопомрачительно дорогого шампанского. И влюблённые весь вечер пили вино, закусывая его фруктами и сыром с благородной плесенью (Кэти сумела привить Роберту вкус к этому необычному кушанью). Изрядно захмелев, они долго танцевали под подаренную кем-то Планту пластинку, и он тонул в её глазах, а она — в его. Потом Роберт усадил Кэти к себе на колени и принялся кормить её шоколадными конфетами, совсем как тогда, в день её рождения, на набережной Аре в Берне. После каждой съеденной конфетки парочка целовалась до боли в губах. И снова влюблённые пили шампанское. А когда солнце село, переместились на балкон. Роберт курил, выпуская дым в сизые августовские сумерки, а Кэти вглядывалась в огни большого города: она с детства любила по вечерам разглядывать цветные окна и фантазировать, как живётся людям там, за зелёными, синими, красными или жёлтыми шторами. Шампанское кружило голову обоим, но ещё сильнее Плант и его подружка хмелели от любви. Они целовались, стоя над утонувшим в сгущавшейся темноте Сиэтлом, а городу не было никакого дела до двух помирившихся влюблённых, обнимавшихся на казённом балконе отеля. Надо ли говорить, что последовавшая за столь романтическим вечером ночь была волшебной… И утром, стоя под душем, наслаждаясь стекающими по лицу струйками тёплой воды, Роберт понял, что новая, с таким трудом написанная им песня будет называться «The Rain Song» — «Песня дождя».