make me a melancholy mixtape

Джебом хорошо помнит его. Он помнит растрепанную шапку волос и очаровательно растопыренные уши с такой тонкой кожей, что на солнце он мог рассмотреть ажурное сплетение вен. Он помнит хрупкие, аккуратно деликатные лодыжки босых ног, коленки в лилово-голубых крошечных галактиках-синяках и по-юношески тощие бедра. Ещё он помнит его худые палки-руки со смешным загаром из-за рукавов футболки, помнит, как он целовал эту черту, отделявшую бледную кожу от загорелой. Он не может не помнить его поэтично мелодичный смех, звенящий гармонично в тишине Джебомовой комнаты, и его щекастую улыбку с паутинками морщинок возле глаз. Джебом не смог бы забыть Джинёна, даже если бы хотел. - Ты изменился. Они сидят посередине этого нелепого ресторана, на этом нелепом вечере выпускников, и Джебому, откровенно говоря, не хочется никого видеть, кроме Джинёна, который сейчас похож на звезду голливудских фильмов – в этом брендовом костюме, с модной стрижкой, в легчайшем облаке дорогого, неизвестного парфюма. Лишь только все те же тонкие уши и дурацкая, когда-то такая родная улыбка напоминают ему его Джинёна, того угловатого парня с которым у него было всё в первый раз. - Ты тоже. Стал еще красивее. – Он чуть молчит, разглядывая его из-за ободка своего бокала, а затем интересуется. - Как твои дела, Джебом-хён? Его имя звучит слишком инородно, непривычно странно, печально чуждо из его уст теперь, через столько лет, и вспоминается, как когда-то раньше он повторял его снова и снова, сотни раз, почти каждый день, почти каждую ночь. Так звонко, изнеженно неспешно. Так страстно и безмятежно. Смешивая чувства, интонации, смазывая буквы на выдохе и рваном вдохе. Возможно, сейчас он так говорит чужое имя. Джебом задумывается на секунду, две. Как у него дела? Какие у него дела? У него работа в редакции, у него типичная, обычная квартира, у него Марк и Нора, сейчас спящие в обнимку на подранном диване. У него есть почти всё, что ему нужно. - Всё, как у всех. - Дом? Семья? Работа? Может быть, дети и красавица - жена? - У меня нет…, - Джинён торопливо хватает его за руку, не давая ему закончить, додумать предложение и улыбается ему ещё шире. Ладони у него всё такие же теплые, нежные, щемяще знакомые, и Джебом думает, всё почти как в начале. - Я знаю. Джексон мне рассказывал. Это он ведь вас познакомил? - Рассказывал? Зачем? Джинён молчит, рассматривает его долго, внимательно, словно изучая каждую его черту болезненно обстоятельно, а затем тихо отвечает: - Потому что я спрашивал. Потому что я… скучал. И Джебом тоже. Конечно, же. Они познакомились в школе, в старших классах, когда Джинён с родителями из Пусана перебрался в столицу. У них было всё, как у всех. Глупые разговоры в пустой библиотеке, эскимо из ближайшего круглосуточного магазина, ночные прогулки по крышам, синяки, ссадины, неловкие поцелуи, потрёпанные книги на двоих, игры на старой Джинёновой приставке, прогулы и двойки, сигареты и неуклюжий секс на заднем сиденье машины отца Джебома. У них, как и у всех, были наивные мечты о далёких поездах в далёкие страны, об идеальном будущем, в котором Джебом будет режиссером, а Джинён его любимой музой, главным лейтмотивом его арт-хаусных творений, его личным Жаном Маре. Но Джинён никогда не был таким, как все. Ему всегда хотелось куда-то выше и выше, и Джебом не мог его никогда удержать. Поэтому Джинен сел в свой поезд, увезший его в другую страну, в другую жизнь, и не позвал его с собой. А сейчас он – молодой, подающий большие надежды актёр Пак Джинён – сидит прямо перед ним, допивает четвёртый-пятый бокал вина и со своим звенящим, сердце щемящим смехом рассказывает о своих фильмах, о своих ролях. Джебом слушает его рассеянно невнимательно, бессознательно кивая невпопад и задавая дежурные вопросы. А потом Джинён вдруг начинает говорить о них, и голос у него становится чуть теплее, чуть мечтательнее, может быть, потому что он уже слишком пьян, а может потому, что он и вправду скучал. - Ты на машине? – вдруг спрашивает он и улыбается шкодливо, нетерпеливо и, кажется, что всё почти, как раньше. – У меня есть с собой одна штука, ну помнишь, как мы дурью маялись в школе? Идём. Он тащит его на автостоянку, и Джебом замечает подозрительные, многозначительные взгляды их бывших одноклассников, но ему плевать. Ладонь Джинёна в его руке, и он снова чувствует себя шестнадцатилетним мальчишкой. В салоне темно, но Джебом нарочно не включает освещение, затаив дыхание, наблюдает за тем, как огонёк кончика косяка играет мягкими отбликами на лице Джинёна. Они сидят на заднем сиденье, слишком близко друг к другу, соприкасаясь коленями и локтями. Всё почти, как в начале. - Знаешь, иногда я запираюсь в своей машине с пачкой сигарет или бутылкой вина и сижу там часами, вспоминая о наших глупостях. Было здорово, - тихо смеется Джинён, но его горящие глаза ищут что-то на лице Джебома, может быть то же самое, что и ищет Джебом в нем. Отголоски прошлого. – Помнишь, как ты сломал нос какому-то парню, когда показывал свой би-бойский трюк? - Он стоял слишком близко ко мне. Хотя директор так со мной и не согласился… Я помню, как ты завалил историю. Это был такой шок для твоих родителей. - Я помню, как нас застукали твои родители. Вот уж у кого был шок. - Это ты был слишком шумный. Господи, моя мама тогда со мной неделю не разговаривала. - А я думал, я ей нравился, – он наигранно супит брови, а затем замолкает на пару секунд, блуждая взглядом по тёмному салону машины. Когда он заговаривает снова, его голос чуть дрожит, как и позабытый джойнт в тонких пальцах. - Я помню, ты клялся мне, что будешь любить меня вечно. - А ты, что мы всегда будем вместе, - марихуана и воспоминания отдаются горечью на языке, и Джебом прикрывает глаза и шумно сглатывает. Он больше не может смотреть на Джинёна, потому что он выглядит таким уязвимо печальным, несправедливо идеальным, эфемерно нереальным, даже сейчас, когда сидит слишком, катастрофически близко к нему. – Эти смешные клятвы… - Смешные клятвы… - вторит ему его тихий голос, - Иногда я так жалею, что не сдержал их. Что выбрал не то. Джебом-хён… Джебом, - Джинён теребит рукав пиджака до тех пор, пока он снова не смотрит на него, а затем торопливо выкидывает окурок в окно. Его изящные ладони сжимаются на Джебомовых плечах, а глаза фиксируются на его лице с пьяной решительностью, - Скажи мне, ты счастлив? - Я … - у Джебома сердце ноет от того, как смотрит на него Джинён, от того, каким пугливым ожиданием горят его глаза, от того, как все эти годы, они как два идиота, помнят эти дурацкие клятвы. – Я не знаю. И, кажется, это то, что он хочет услышать, то, чего он ждет весь вечер. Потому что в следующий момент он, Джинён, когда-то принадлежавший ему, прижимается к нему и целует. Почти, как раньше. С отзвуками той наивной, импульсивной неуклюжести. И всё так почти идеально. Поэтому, несмотря на то, что в голове стучит «не то, неправильно», Джебом смыкает руки за его спиной и притягивает ближе к себе. Он возвращается домой в шесть утра, когда рассвет, лениво, почти неохотно разливает свои краски на тёмное небо, окрашивая его в оттенки бледной лазури. В коридоре его встречает Нора, лениво подставляя бока под рассеянные поглаживания своего хозяина, и ведет его на кухню, где Марк, сонно, утомлённо зевая, готовит кофе. В старой футболке с потрескавшимся логотипом Ramones и растянутых домашних штанах, с лохматой чёлкой, лезущей в глаза и вмятинами от подушки на лице, он кажется Джебому таким привычным, таким небезупречным, но таким бесконечно родным. - Я уж думал, ты в этом ресторане где-нибудь под столом и заснул, - бормочет раздраженно он, но в голосе у него сквозит облегчение. – Ты, небось, еще и в хламину пьяный? Джебом садится за стол, устало разглядывая их уютно захламленную, крошечную квартиру, вслушиваясь в гуденье кофемашины, в недовольное, бесконтрольное мяуканье Норы, требующей своего завтрака. Он рассматривает тонкую, юркую фигуру Марка, который снует на кухне и ворчит, скворчит и отчитывает Джебома, как ребенка, и понимает, что у него не может быть всего, что нужно. Что жизнь не может быть такой универсально идеальной, такой глянцево-киношной, какой он представлял ее себе десять лет назад. Что он не будет счастлив всегда, каждую минуту, но он счастлив сейчас. Что, может быть, это нормально иногда скучать по прошлому. Что, может быть, нормально целоваться со своей первой любовью на заднем сиденье авто, навсегда прощаясь с этим самым прошлым. Что Марк его за это, вероятнее всего, убьет. - Дже? Джебом смотрит на недовольное лицо Марка, на круги под его глазами, на его родинку над верхней губой, на свежую царапину на подбородке, оставленную очевидно Норой, вглядывается в его обеспокоенные глаза и впервые за всю эту бессонную ночь улыбается. Сейчас он расскажет о дурацком ресторане, и о вине, и о поцелуях с Джинёном и о неловкости после, и о прогулке в одиночку по ночному городу, и о старых клятвах, которые он сдержать не смог, но вряд ли забудет, потому что можно отпустить прошлое, но не вычеркнуть. Марк, наверно, ему даст кулаком по челюсти, может быть, даже пару раз. Они поссорятся. А потом Джебом будет просить прощения. И давать новые клятвы, новые обещания, которые он обязательно, непременно, совершенно, несомненно постарается сдержать. И всё у них будет совсем неидеально. Может быть, как у всех, но всё же чуточку иначе.