Тайна Гаррисон-Борг 2: Восход красной луны

Горячий сухой ветер осушил его щеки. Высоко в небе горела бледная луна, тускло освещая звезды. Казалось, ей до этого не было никакого дела, и смотрела она в совершенно ином направлении. Языки пламени ритуального костра ласкали его кожу почти болезненными прикосновениями, но он не противился этому. Напротив, охотно подставлял щеки и ресницы, желая почувствовать аромат паленой кожи. В его бледных сильных руках, сжимающих словно тиски, покоилась голова индианки, истовой души чистой крови. Более лучшего дара их Бог никогда не получал, потому должен был исполнить его мечту. Тяжелое тело, играя горой мускулов, опустилось на колени перед замысловатым сложением груды камней, среди которых ярко вздымалось пламя. Он закрыл глаза и поднес черноволосую голову близко к огню. Пламя оживилось и обхватило горячим дыханием мертвую плоть. Кожа зашипела, от волос пахнуло палевом. Он поморщил нос, отдернул голову от огня и пристально всмотрелся в стеклянные, начавшие вытекать, глаза. Длинные волосы, еще три часа назад живой девушки, закурчавились от жара. Смерть была для нее избавлением, и он знал об этом, потому и не чувствовал лишних угрызений. Куда хуже было бы, если его мать продолжила свои игры. Его губы безмолвно прочли короткую молитву, выпрашивая у Бога дозволения принести жертву. Ладони его удлинялись. На узловатых пальцах проросли длинные, толстые, острые, словно лезвия бритвы когти. С дотошностью он принялся чертить на лбу и щеках отрезанной головы символы: треугольник, заключенный в ровный круг. Прикусывая язык от усердия. Сухой ветер трепал его белоснежные волосы, а малиновые глаза горели ритуальным экстазом. Кровь из мертвой головы не пошла, но под когтями остались следы мягкой плоти. Он рвал кожу, мышцы, царапая до самых костей, и они белесыми пятнами проступали сквозь черноту плоти. Потом он зажал голову меж крепких колен и с остервенением, не скрывая дьявольский удовлетворенной улыбки, выдрал глаза жертве, оставив на их месте зияющие чернотой пустые глазницы. Еще раз, прочитав короткую молитву, он бросил глаза в огонь, и пламя благодатно охватило дарованное. Он прикрыл глаза, по сухим векам чертя окровавленными пальцами прямую линию. Слизал с кончиков когтей остатки мяса, причмокивая от удовольствия. Теперь настало время позаботиться и о себе. Из-за пояса коротких штанов, он вынул длинный кинжал с закругленным лезвием, и провел по нему пальцем, ощущая, как кожа расползается под острым нажимом и кровь обагрила кинжал. Он изменил положение, сел на оба колена перед огнем, широко раздвинув ноги. Жар пламени пробрался сквозь ткань одежды и охватил пах неистовым жаром. Кровь быстрее заструилась по его жилам, а сердце часто забилось. Он чувствовал себя возбужденным, будто по завершении ритуала его ждал головокружительный оргазм. Он помнил, как делал это первый раз, как твердо стоял его член от смеси противоречивых и острых чувств. Когда его мать натягивала на еще тонкую мальчишескую шею петлю, крепко завязывая ее, а потом столкнула его в пропасть. Он помнил, как перехватило дыхание, а давление в голове возросло, и он думал, что глаза полопаются, но куда раньше он ощутил удушье. Сознание спуталось, а перед глазами замигали ярко-красные пятна. Все в его теле оживилось, усилилось, работало на пределе возможностей, борясь со смертью, а член болезненно ныл от возбуждения. И когда в последний миг в сознании сверкнули искры ясности, прежде чем потухнуть окончательно, он кончил. Ему тогда и четырнадцати лет не было, но он помнил смех матери и ее одобрительные слова. С тех пор многое изменилось. Ритуалы стали разнообразнее и куда более опасными, чем простое повешенье, но оно и сейчас оставалось самым любимым из наказаний для Джимпачи. Та легкость, окрыляющая после того, как петлю снимали с шеи, была единственной его отрадой, с тех пор как не стало рядом с ним его. Джимпачи любовно огладил кинжал, жмурясь от ярких всполохов пламени, пожирающих поднесенные глаза. — Лишь в смерти ты приблизишься к Богу, — говорила мать, и он был готов пойти на смерть ради возможности осуществить свою месть. Никто не спасется от карающей длани Джашина! Все неверные падут к его ногам изуродованными трупами, и тогда наступит миг просветления. Джимпачи закрыл глаза и крепко сжал зубы. Как бы ни была сильна его любовь к Богу, терпеть эту боль становилось невыносимо. С каждым годом Джашин требовал все больше крови, будто набираясь сил для пришествия. Сжав в обеих руках рукоять кинжала, он провел лезвием по раскрасневшейся от жара коже. Кровь залила живот, лаская обоняние своим сладковатым запахом с примесью металлически-кислых нот. Размахнувшись, он резко вонзил кинжал в живот, под ребрами, по самую рукоять. Лезвие пронзило его насквозь, и Джимпачи пошатнулся, упираясь рукой в землю, чтобы не упасть. Не будь он тем, кем создала его природа, давно бы умер. Болезненный крик застрял у нег в горле, так и не сорвавшись с губ. Боль утихла почти сразу, отразившись в мозгу яркой вспышкой, и пришло успокоение. Он разжал губы, облегченно выдохнув. Вынув лезвие, он поднес его к языкам пламени, заворожено наблюдая за тем, как кровь пузыриться, закипая, и становится непроглядно черной, крещеной смертью. Смертельная рана парила, затягиваясь на глазах. Под его ногами осталась внушительная лужа собственной крови, но он чувствовал прилив сил. — Я отомщу за тебя, — его голос звенел в тишине безликой ночи. Никто кроме Джашина не мог бы услышать его. — Те, кто убил тебя, поплатятся собственной жизнью. Я отомщу за тебя, брат. *** Мистер Гарсия ушел, оставив меня одну в пустой квартире, с заверением отыскать выход из сложившейся ситуации. Как выяснилось в ходе нашей беседы, он получил достаточно сильное ранение от зубов волчицы. На регенерацию потребуется несколько дней. Их клан недостаточно силен, в сравнении с остальными и все жизненные процессы в их телах протекают с заметным замедлением. Что делать было мне все эти дни, пока адвокат зализывает раны, я понятия не имела. К тому же, помимо явного намерения некоторых оборотней сожрать меня, схожее желание испытывал и констебль Рочистер. Он уже успел оставить мне несколько голосовых сообщений и на мобильном, и на домашнем телефоне. И рвение его можно понять и даже сочти благородным, вот только я ничего не могла поделать. Мне требовалось молчать. Никто не поверит правде, пока не увидит собственными глазами. За окном стремительно угасала ночь. Небо прояснилось от тяжелых туч, и дождь закончился. Я только теперь могла заняться собой и привести себя в должный вид. Не сказать, что меня уж так сильно заботили слипшиеся и свисающие, словно сосульки волосы, но после прогулки под ливнем меня терзали приступы чихания, а заболеть не хотелось. Горячая вода из-под крана прекрасно разогревала тело и разгоняла кровь. Я уже была готова забыть все ужасы минувшего дня, если бы не гибель профессора Остина. Он пал жертвой обстоятельств, и в гибели его виновата я. Зная раньше, что на меня объявлена охота, давно забилась бы в подвале и носа не совала за порог. Теперь же было мучительно больно от собственной лжи, которой я выманила профессора в тот злополучный парк. Его настоящего мнения о Джашинизме никто не узнает. Не узнают, что он относился к этой кровавой религии ничем не лучше, чем ярые противники. Я должна была сделать это для него, хотя бы, чтобы усыпить собственную совесть. Возродить из забытья журнал, ради одной единственной статьи. В голове уже крутился примерный сценарий постановки статьи. Правда, следовало раздобыть и материальные факты: фотографии, видеокадры — все, над чем профессор Остин так упорно работал. От размышлений меня отвлек сигнал звонка мобильного телефона, и я не стала бы отвечать, подумай, что это Рочистер, но эта мелодия стояла лишь на одного человека. Опрометью бросившись в другую комнату, не утруждая себя тем, чтобы стереть воду, оставляя мокрые следы на ламинате, который непременно поднимется шубой после столь варварского обращения, я схватила трубку дрожащими руками. Этого звонка я ждала уже довольно долго, потому была невозможно рада и взволнована, прочитав на дисплее заветное имя. — Итачи! — мой голос сорвался в истеричном крике. — Боже! Ты мог позвонить раньше, я чуть с ума не сошла от переживаний. — Мелинда, — он произнес мое имя, но тут же замолк. Было слышно, как напряженно он дышит. По спине пробежали противные мурашки, не предвещающие ничего хорошего. — В чем дело? — меня трясло от волнения и внезапно нахлынувшего страха. — Что-то случилось? Он молчал, словно говорить со мной было последним, что он желал делать в данный момент. — Итачи? — пределы моего терпения оказались значительно уменьшены. Он вздохнул. — Мелинда, не звони мне больше, — достаточно грубо произнес он, и у меня сердце рухнуло в пятки, рассыпавшись тысячами осколков. В воцарившейся тишине, поскольку ни он, ни я не произнесли ни слова, был слышен звон разбитого органа. Когда я оставляла последнее сообщение, предполагала такой ответ, но верить в это не могла, потому эти сухие слова прозвучали столь убийственно. — Ясно, — только и смогла выплюнуть я. Руки дрожали, а к глазам подступили слезы. Было достаточно проблематично сдержать их и не разрыдаться в голос, пока он слушал. И это меня Саске предупреждал о том, чтобы не разбить ему сердце. Маниту выбирают пару на всю жизнь, ага, как же! К горлу подкатил ком тошноты. — Мелинда, — Ради всего святого, зачем так произносить мое имя, вгоняя огромный кол в душу? — Я хочу, чтобы ты поняла… — Я все понимаю! — я ответила слишком резко. Не было сил и дальше слушать его. Столько ночей я думала о нем, гадала, как он там. Все ли с ним в порядке? Оказалось, что даже лучше, чем в порядке. — Я должен, Мелинда. Это мой долг. Я много думал, но не могу покушаться на твою жизнь и менять ее по своему усмотрению, когда есть куда более подходящие кандидатуры. Чувство, что кипело во мне, словами не описать. С меня точно кожу срывали живьем, а потом окатили кипятком, поверх свежего мяса. Варили заживо. Я стиснула зубы, предательский всхлип сорвался с губ. — Ты бы все равно не смог изменить мою жизнь! Ничего бы не вышло! — Что? Я не стала слушать его слова и отключилась. Боль разливалась по телу горячими волнами. Мне требовалось выпить и желательно много. Как странно чувствовать себя так, после всего, что произошло. Тайный мир принял меня в свои объятья, а потом выбросил, словно мусор, когда нормальный, привычный мир, уже не мог найти в себе место для меня. За мной охотятся оборотни, но это уже не казалось страшным. Сейчас я хотела, чтобы та рыжая псина разорвала меня в клочья, только бы не чувствовать эту ужасающую в своем разрушении боль. Я поспешно оделась, завязав мокрые волосы узлом, и выскочила из квартиры. Не знаю, куда собиралась идти, но стены квартиры давили на плечи. Еще совсем недавно Итачи клялся мне в любви в этих проклятых стенах. Еще недавно мы принадлежали друг другу и были частью одного целого. Еще совсем недавно… Жизнь может резко изменить направление. Для этого ей нужно лишь пару коротких секунд. Уничтожить все, что строилось с таким трудом. Эффект куда разрушительнее, чем после Цунами. От таких ударов судьбы не придумали убежищ. Ноги быстро несли меня вниз по ступеням, хотя глаза ничего не видели из-за застлавших их слез. Я еще не успела опомниться после звонка, но где-то в глубине души, уже давно знала, что так и будет. В квартире находиться я больше не могла. Воздух в ней сделался таким тяжелым и твердым, что будто готов был расплющить мои кости и плоть, совсем как огромная пасть оборотня. Я бежала прочь, как можно дальше, лишь вдохнуть холодного ночного воздуха так легко выветрившегося из легких. Об опасности, таившейся за дверьми, в дождливом Лондоне, думать не было сил. На самом деле, я всегда знала, что так будет, но дала обмануть себя и обманулась сама, поверив, что сказки еще существуют. Холодный ветер ударил в лицо, принеся с собой крупные капли влаги. Дождь лил как из ведра, казалось, он отчаянными усилиями пытался смыть всю грязь из моего сознания, очистить разум и душу, успокоить. Он плакал вместе со мной. Он разделял мою боль и скорбь. Отвратительно! Меньше всего на свете, мне хотелось, чтобы кто-нибудь видел меня такой. Далеко не сразу, но все же осознала, что возле меня трется собака; мокрая шерсть встала дыбом острых игл, и этот мерзавец вытирал воду о мои брюки. Мопс весело вилял хвостом, точно мы были старыми приятелями. От ошейника собаки тянулся длинный поводок, заканчиваясь в руках у закутанного в дождевик человека. Только когда увидела его лицо, смогла вспомнить своего соседа Патрика и его пса — Спайка. Странная животина. При первой нашей встрече он был готов вцепиться мне в горло, а теперь ластится, будто объевшийся сметаны кот. Впрочем, в прошлый раз ему не понравился исходящий от меня запах — сильного, опасного хищника, который до ужаса перепугал собаку. — Очевидно, Спайк хочет загладить неприятный инцидент, — неуверенно рассмеялся Патрик. Его глаза, блестевшие из-под капюшона дождевика, скользили по моему лицу, оценивая его ужасный вид. Он не знал, что следовало сказать, потому и выдал первую, показавшуюся ему уместной фразу. Я не нашла что ответить. Я вообще не могла говорить, да и его понимала с огромным трудом. Будто его голос долетал с другой стороны оживленной автострады, а я пыталась сложить отдельные звуки в слова. Патрик подошел ближе, продолжая внимательно, с особым усердием, рассматривать мою фигуру, с поникшими плечами и воспаленными от слез глазами. — Мел? Может, прогуляешься с нами? Погода не располагает к прогулкам, но, зато, и людей на улицах меньше. Я пожала плечами. В конечном итоге, что делать дальше, я не знала. Мне просто хотелось оказаться как можно дальше от квартиры, в которой все напоминало о нем. Патрик протянул мне зонт, и, застыв, я несколько долгих минут пыталась понять, откуда он его вытащил. Впрочем, вопрос так и остался неразрешенной загадкой. Бездумно вышагивая по залитому глубокими лужами тротуару я слушала монотонное бубонение Патрика. Он говорил о погоде, о кризисе в мировой экономике и о чем-то еще. Я перестала обращать внимание на его слова уже довольно давно. Не сомневаюсь, Патрик это заметил и продолжал говорить с той лишь целью, чтобы не пришлось молчать. Спайк семенил рядом, весело виляя закрученным хвостом. Вот уж кому прогулка приносила настоящее удовольствие. Пес со всего разгона своих маленьких лап вбегал в лужи, поднимая столб брызг, а потом пытался поймать их зубами, широко разевая пасть. Когда же у него ничего не получалось, он досадливо, не скрывая однако разочарования, обгавкивал лужи с тем счетом, что они во всем виноваты. Потом фыркал носом, вытирал лапы и, гордо задрав голову, бежал дальше, до следующей лужи. Мне нравилось смотреть на это беззаботное животное, радующееся возможности побегать по лужам и сожалела о том, что сама не могу так же слепо радоваться жизни. Патрику повезло с другом. Собака никогда не предаст своего хозяина, она просто не сможет выжить без человеческой заботы. Собака не кот, гуляющий сам по себе, и тем более не волк. На ум пришла поговорка: «Сколько волка не корми, все равно в лес смотрит». Мне казалось, что смысл ее совершенно в другом. Волк всегда остается волком, сколько бы его не пытались приучить к размеренной жизни. Сколько бы любви ему не давали — место волка с его стаей. Вновь стало грустно: мне никогда не понять, что значит быть стаей? Что значит быть частью одной большой семьи? Что значит чувствовать их тревоги как свои собственные? Я была лишней в стае с самого начала, я знала это и осознавала. Я была права, что не стала закатывать истерик и просить Итачи вернуть все назад. Я не смогла бы дать ему то, что он хочет. Мне всегда было страшно и он это знал. Я боялась потерять родителей, семью, привычные связи и старых друзей. Я боялась стать тем, кем не могла являться на самом деле. Я слишком много думала и сомневалась. Я всегда медлила с ответом. Последний раз, когда Итачи спросил меня: хочу ли я сделать это ради себя или него — я не ответила, потому что не знала. Теперь ответ явственно вставал перед глазами — я хотела сделать все, чтобы не потерять его. Теперь все было правильно, как и должно было быть. — Так, что случилось? — голос Патрика ворвался в мое сознание слишком яростно. Потребовалось несколько секунд, чтобы вернуться к своему компаньону из мира собственных размышлений. Патрик смотрел на меня почти заискивающе. — Я вижу, что что-то случилось и ты не хочешь об этом говорить, но, Мел, держа все в себе, лучше не станет. Он был прав, но меньше всего мне хотелось, чтобы Патрик копался в моей голове. Он отличный и чуткий сосед, почти близкий друг, и все же, есть вещи, о которых ему знать не стоило. — Моя бабушка умерла, — выдавил из меня сиплый, скрипучий голос. Даже я с трудом его узнала. — Сочувствую, — протянул Патрик, положив руку мне на плечо. Я почувствовала в этом простом жесте столько тепла и участия, что слезы вновь подступили к глазам. Дальше я не могла остановить поток слов, как ни старалась. — Моя мама больна, рак вновь вернулся и ей осталось совсем недолго. — Господи! — Патрик всплеснул руками и закрыл удивленно распахнувшийся рот. — Неужели ничего нельзя сделать? Химиотерапия? Операция? Должен же быть вариант! Я отрицательно качала головой. Патрик продолжал распаляться, винить современную медицину, законы и политиков. Его искренне возмущение, вызванное испугом, не позволяло сомневаться в его участии, а я думала лишь о том, что не с ним должна была говорить об этом. Итачи предсказал смерть Беатрис, а потом и моей матери, чего я жду с ужасом, а сам оставил меня одну, прекрасно осознавая, что мне придется пройти через Ад на земле. — А что говорит по этому поводу твой жених? В Америке ведь лучшие клиники и специалисты, — Патрик был готов ухватиться за любой шанс вместо меня. — Ничего, — мои плечи тяжело опустились. Он сказал мне, что уже поздно, да и не жених он мне больше. — Мы расстались. Глаза Патрика округлились и, казалось, вот-вот выпрыгнут из глазниц. — Как? Вы же собирались пожениться? Я всегда говорил, что не стоит доверять американцам — их интересует лишь материальная сторона вопроса. Заносчивые ублюдки! Он тебя бросил, Мел? — Нет, нет! Все не так, — все было совершенно не так, как нарисовал себе Патрик. Итачи не виноват в том, кто он есть и кто я. Вот только Патрику объяснить я этого не могла. На помощь пришли обыденные слова, которые говорят все в подобных случаях. — Мы всегда знали, что не подходим друг другу. Мы слишком разные. — П-ф-ф! — фыркнул он и закатил глаза. — Эта нелепая отговорка существует для того, чтобы успокаивать собственное сердце. Ничего подобного! Если люди любят друг друга по-настоящему, то никакие различия не страшны! — Тебе легко говорить, — мой сарказм поразил даже меня. Патрик втянулся по струнке, став на целую голову выше меня. — Мне? Знаешь сколько раз я проходил через это, Мел? Сколько раз я уговаривал себя, подобным образом, пока не прозрел? Нет! Если тот, кому ты открылся, выбросил твои чувства на помойку, то он никто иной, как последний ублюдок! И не моя вина в том, что я не люблю футбол и пиво по пятницам! Не во мне проблема, а в узколобости некоторых личностей! — Патрик почти плевался ядом. Было отчетливо видно, что он слишком много страдал из-за отношений, но я никак не могла взять в толк, причем тут футбол и пиво? Патрик же продолжал: — Мне разбивали сердце сотнями разных способов, пока я не стал настолько неуязвимым, что никакие уколы меня не могли сломить! Не нравится — гуляй! В мире столько еще парней, получше тебя! — Парней! — меня точно оком ударило. Патрик осекся и с непониманием посмотрел на меня. — Мел, ты чего? — на моем лице отразилась целая гамма противоречивых чувств, и я никак не могла заставить свою отвисшую челюсть вернуться на место. Патрик, которого я столько знаю, не мог быть тем, кто говорил со мной сейчас. — Мел? — Ты, что, гей?! — Я смотрела на него во все глаза и их явственно недоставало в наличии. Боже, я даже подумать не могла. — Мел, ты не знала? — он оказался в таком же шоке, что и я. — Я думал, ты давно поняла. Нет, черт возьми, я не поняла. Он приглашал меня на свидания, предлагал съехаться… Он… Я не выдержала и рассмеялась в голос. Патрик растеряно хлопал рыжими ресницами, не понимая, как следует реагировать на мой истерический смех. — Прости, — бормотала я, вытирая слезы с глаз. — Я ведь вправду думала одно время, что ты подбиваешь ко мне клинья. — Подбиваю? — Патрик все еще был озадачен. — Это когда я предложил съехаться? Но, так ведь дешевле платить за квартиру. К тому же мы оба были одинокими и я подумал, что так будет лучше. Да и страдать проще в компании, чем одному. Мне тоже, иногда, хочется выговориться. Он выглядел таким рассеянным и виноватым, что я не смогла снова удержаться от смеха. — Прости, Патрик, — хлопнув его по плечу, мы продолжили путь. Спайк вновь залаял, но в этот раз более надрывно. Словно в темноте скрывалась опасность. Бедная собака даже подпрыгивала на месте, срывая голос. Патрик прижал меня к себе и обнял за талию, с тем расчетом, чтобы закрыть меня собой, если на нас попытаются напасть. Я же подумала, что его фигура будет весьма сомнительным препятствием. Не стоило выходить одной из дома посреди ночи, более глупого поступка в своей жизни я еще не совершала. В темноте узкого переулка опасно сверкнули злые глаза. — Беги! — крикнул Патрик и потянулся к карману дождевика за шокером. Вопреки здравому смыслу и желанию последовать его совету, ноги точно приросли к земле и не желали двигаться. Будто в замедленной съемке старого и, почему-то черно-белого фильма, я наблюдала за тем, как огромный волк выползал из своего укрытия. Страх сковал голос и полностью поглотил мысли. Говорят, в такие моменты жизнь должна проноситься перед глазами, но было удивительно пусто. Спайк лаял все громче и трясся всем своим телом. В какой-то момент поводок выскользнул из рук Патрика и собака бросилась на огромного монстра. Мы не успели ничего предпринять. С жалобным визгом Спайк отлетел в сторону и больше не смог подняться. Свет уличного фонаря осветил залитую кровью тушку мопса. — Спайк! Спайк! В этот момент я точно очнулась, вынырнула из глубокой бездны страха и бросилась бежать. Даже не удостоилась проверить, что стало с Патриком. Его голос потух, провалился в хлюпающих звуках и полностью оборвался. Я бежала прочь, не оглядываясь. Страх гнал меня вперед, но даже ничего не видя, ощущала тяжелое дыхание волка у себя за спиной. Не знаю, сколько прошло времени с тех пор, как я увидела эти горящие глаза, но казалось очень много, а может крайне мало. Огромная лапа обрушилась на мою спину с сокрушительной силой, сразу повалив на мокрый асфальт. Острые когти впились в кожу спины, разрывая ее до крови. Меня оглушил собственный крик боли. Казалось, что уже ничто не спасет меня, но это только придало сил бороться. Умудрившись извернуться, я оказалась лицом к лицу с огромной зверюгой. Шерсть волка оросили капли крови, но даже так был заметен рыжеватый окрас. Та самая самка из парка. Зеленые глаза с ненавистью смотрели на меня, а из оскаленной пасти капали крупные капли слюны. — Сакура, — я узнала ее. Ответ сложился сам собой в голове, в тот самый миг, когда жизнь казалась потерянной. Она оскалилась сильнее и издала звук, отдаленно напоминающий смех. Я чувствовала лишь как колотится сердце в груди, ломая ребра, а стук в висках заглушал остальные звуки. Бежать было некуда. Я закрыла глаза… Оглушительный выстрел прозвучал где-то очень близко, заставив меня в ужасе открыть глаза. Не сразу осознала, где нахожусь и жива ли еще? Еще один выстрел и еще один — их была целая серия. Стрелявших было несколько, с разных сторон. Сакура встала на задние лапы, отскочив в сторону. Лапы и морду оборотня испещрили пулевые отверстия, кровь лилась по шерсти. Хромая она бросилась бежать прочь, спасая собственную шкуру, но не успела. Последний выстрел попал прямо в череп и выбросил из выходного отверстия ком мозгового вещества. Волчица рухнула, как подкошенная, завалившись на бок, не успев скрыться в темной подворотне из которой появилась. Я только теперь осознала, что не смогла пробежать и десяти метров, как она настигла меня. Люди вокруг зашевелились, стали что-то кричать, суетиться. Я смотрела на них, но будто не видела, лишь знала, что это люди. Чуть позже перед моими глазами предстало лицо констебля Рочистера. — Мисс Стерлинг? — он смотрел мне прямо в глаза, будто пытался оценить степень моего ужаса. — Мисс Стерлинг! Он подал мне руку и помог подняться на ноги. — Вам нужно в больницу, мисс Стерлинг, — сказал он, и это заставило боль в спине вернуться и взорваться. Где-то далеко кричали сирены полицейских машин. — Констебль! Констебль! — его окликнули. Молодой человек с обезумевшими глазами, мчался к Рочистеру со всех ног. — Констебль! — В чем дело?! — раздраженно спросил Рочистер. Моя спина была мокрой от крови и ужасно болела. Казалось, что на ней не осталось живого места. — Эта тварь, констебль, она… — больше он ничего не сказал и отступил в сторону. На тротуаре, в луже крови, вместо огромного волка оказалась молодая девушка, с зияющей дырой в голове. — Какого черта! — воскликнул Рочистер, не сдержав собственного изумления. Мои предположения оказались верны. Я узнала Сакуру без особенного труда по ее розовым волосам. Если она хотела принести меня в жертву, то сама стала ею. От этой мысли стало легко. Я рассмеялась, в голос, испытывая огромное облегчение. Рочистер смотрел на меня, как на обезумевшую, но ничего не сказал. В этот момент подъехала машина скорой помощи, и Рочистер передал меня заботливым рукам медиков. Они осмотрели полученные повреждения и быстро направились в больницу. Ранения оказались серьезными, но я чувствовала лишь облегчение. И не только потому, что Сакура больше не станет преследовать меня, но и потому, что Рочистер оставит меня в покое. И совершенно забыла о Патрике.