Тайна Гаррисон-Борг 2: Восход красной луны

Каждый вздох был подобен огню, оставляющему на просторах легких выжженное пепелище. От этого ощущения хотелось избавиться как можно скорее, просто перестав дышать. Но, всякий раз, когда мне удавалось затихнуть и унять пламя в груди, Конан трясла меня за плечи и хлопала по щекам, заставляя дышать снова. Проклятье, она и представить не могла, через какие мучения заставляет меня проходить, просто потому, что не желает смириться. Я устала. Сил терпеть боль пронизывающую тело, точно набитое сотнями раскаленных игл, больше не оставалось. Ноги и руки мои, словно покрывались коркой льда, я их почти не чувствовала, но ощущала холод. Конан заставляла меня дышать, но я знала: как только холод достигнет груди — все закончится. Они кричали. Шума от них было столько, что закладывало уши, но я не могла попросить их молчать. Умолкнул хоть на миг. Не могла говорить или подать знак рукой. Все тело будто онемело, налилось свинцовой тяжестью. Уже довольно долго я не чувствовала крови, вытекающий из рваного бока. Я вообще ничего не чувствовала, кроме боли, огня и холода. Машина подпрыгивала на ухабах и выбоинах, точно отчаянный смельчак, возжелавший оседлать быка на техасском родео. Поставить новый рекорд времени в седле. Реально, но и безумно. Кажется, безумие настигло и меня. Не было усталости, не было боли, лишь желание жить. То, от чего я почти отказалась. Я хотела думать о нем и не хотела одновременно. Ведь если думать, обязательно появятся слова, которые следовало сказать, но они так и остались не озвученными. Это вызовет сожаления, а мне не хотелось сожалеть, если вдруг я не открою глаза в очередной раз. Не хотелось, чтобы и он сожалел. Итачи… ему пришлось пройти через столько мучений, лишений и ненависти. Его путь был сплошь усыпан острыми как бритва камнями. Я не имела права причинять ему боль. Но делала это. Как получилось, что именно меня он должен был встретить? Кто распределяет роли там, в вышине небес и насмехается над нами столь извращенным образом? Кто дает надежду, счастье и любовь, а потом безжалостно отбирает? Я всегда буду с тобой, Итачи… Прости за все. Я люблю тебя. *** С ужасом он смотрел на воспаленную плоть. Грубые стежки швов сдерживали красные, набухшие края раны; сквозь узкий срез сочился гной. Этим отвратительно приторным запахам, оседающим на языке точно деготь, пропиталось все вокруг. За его зловоньем и витающим в воздухе дыханием смерти, исчезло все. Сколько бы раз в день он не заходил в эту комнату, больше не мог ее учуять, уловить тонкие ноты аромата волос и нежной кожи. Сам ее облик истлел, словно папиросная бумага. Яркими красками зиял лишь этот отвратительный шрам. Он знал, уже давно, что под этой разлагающейся оболочкой не осталось ничего из того человека, которого он так сильно любил. Его Мелидны больше нет, во всяком случае, в этой отвратительной реальности, сжавшейся для Итачи до размеров этой маленькой комнаты. Иногда, длинными ночами, что он проводил подле ее постели, Итачи казалось, что он чувствует ее присутствие. Чует ее родной запах, ощущает прикосновения к коже ее прохладных пальцев. Но как бы он ни старался — ухватить воздух еще никому не удавалось. Она заблудилась, по другую сторону жизни, куда живым нет доступа. Правильно было ли с его стороны тлеть надежду? Или стоило все давно прекратить? Сасори уверял, что все идет хорошо. Видел малейшие признаки обращения в незначительном повышении температуры тела. Итачи полагал, что ему умело заговаривают зубы, не дают сойти с ума, а жар Мелинды обусловлен лишь инфекцией. Сколько еще они будут мучить его и ее? Сколько еще протянет ее человеческая плоть, прежде чем сдаться перед неизбежным исходом? — Ты убиваешь ее. Сасори поднял голову, отрывая взгляд от экранов мониторов, с которых списывал показатели. Для него особенно важным являлось быть причастным к процессу, наблюдать который могли последний раз сотни лет назад. Истовое обращение. Преобразование чистой человеческой крови в новое существо. Захлопав ресницами, он не сразу осознал, что вожак стаи обращается к нему. — Я делаю все, что могу, — заверил он, со всей искренностью, на которую только мог быть способен. Его положение в стае оставалось неизвестным. Все зависело от исхода его трудов, хотя Конан и заверяла в обратном. — Пусть инфекция тебя не смущает. Это не смертельно. Как только обращение закончится, от нее и следа не останется. — Не смертельно, — точно эхо повторил Итачи, не отрывая взгляда от любимого лица. Сасори может говорить что угодно, ему нет дела до жизни любимой женщины Итачи. Сасори не суждено узнать всей красоты истинных чувств. И ему не провести чуткий нос главы клана Учиха. Подобное Итачи уже наблюдал, много лет назад, в Техасе. Эпидемия Ящера. Скот на ранчо издыхал целыми стадами, превращаясь в зловонную массу. Их свозили за город, на специальные кладбища и поджигали. Воздух пропитался смрадом гнили и разложения, паленой плоти. Тогда Итачи впервые возненавидел свою породу и крайне чуткий к запахам нос. Выносить эту вонь он не мог. Зато теперь прекрасно осознавал, что именно так пахнет смерть, витающая под потолком маленькой комнаты. Смерть — единственное, над чем не властны ни люди, ни Волки. — Она может не дожить до того момента, когда обращение совершится, — голос вожака, которого Сасори все же побаивался и старался отводить взгляд, звучал отдаленно и холодно, скрывая истинные чувства. Его душу рвала боль и отчаянье. Они могут говорить, что угодно и строить умные лица, но душа, то, что делает человека человеком, давно покинула это тело. — Дай ей антибиотиков. Сасори устало потер лоб. Уже не первый раз они спорили об этом, но Итачи точно и не помнил, что уже поднимал этот вопрос. Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Горе застлало ему глаза, и он не видел и не слышал ничего, кроме собственного отчаянья. Сасори внимательно окинул его взглядом. Вожак истлел. Усох почти в половину от своего веса, превратившись в бледного призрака собственного величия. По мнению Сасори, Итачи был куда ближе к смерти, чем Мелинда Стерлинг, но так ли это? Кого именно он пытается возродить в новой форме? Действительно ли сознание вернется в это неподвижное тело, или же он тратит время впустую? — Ты знаешь, что не могу, — Сасори нашел в себе силы ответить, говоря медленно, словно пытался объяснить ребенку вещи, которые он не мог понять. — Антибиотики вызовут неконтролируемые изменения у ребенка и тогда… — Так убей его! — взревел Итачи, со всей оглушительной силой ударяя кулаком по каменной стене. Штукатурка осыпалась, а под его ладонью образовалась внушительная вмятина, во все стороны от которой, точно змеи, расползлись трещины. Сасори вздрогнул, часто моргая. На спине его мгновенно проступила испарина холодного пота. Когти страха вонзились в самое сердце. Он боялся даже дышать. Кто мог знать, чем кончится для него даже попытка подать голос. Итачи умел впадать в ярость, а Саске не было рядом, чтобы остановить его. В воображении Сасори уже слышал, как хрустят, ломаясь его кости, как брызжет горячая кровь на стены, и как его разорванное на куски тело падает под ноги победителю. Сасори никогда не ставил перед собой цели бросить вызов Учиха, тем более теперь, когда знал, на что он способен. Итачи заговорил сам, не дождавшись ответа. Голос его звучал тихо и устало, будто сама жизнь тяготила его. — Если все дело в ребенке — убей его. Сделай все, что угодно, но верни мне ее! Сасори с трудом сглотнул ком в горле. Сейчас, когда голос отчаянья Итачи особенно громок, он может требовать этого, но после. Когда все закончится, Сасори первым попадет под горячую руку именно из-за того, что послушал его. Что убил его ребенка. Сасори никогда не стал бы рисковать своим будущим. Он был слишком слаб и зависим, чтобы выжить в одиночку. Он выбрал себе вожака и намеревался добиться его благосклонности любыми способами. Но сейчас Сасори не мог подчиниться угоду альфе. — Нужно время, Итачи. Еще немного подождать, — Сасори говорил вкрадчиво, с опаской, но в глаза альфе, все же взглянул. В чернильных озерах Итачи не было ничего, кроме кромешной пустоты. — У тебя его полно, но есть ли время у Мелинды? — с сомнением спросил он. Теплота в его взгляде появлялась лишь тогда, когда он смотрел на нее, словно на самое дорогое сокровище в мире. Итачи был готов отдать все, даже собственную жизнь, лишь услышать ее голос еще хотя бы раз. — Ты еще скажешь мне спасибо, — буркнул Сасори, почувствовав на себе полный гнева и ненависти взгляд. Он съежился и отвернулся. Итачи должен был уйти, просто потому, что свернет шею Сасори, если еще раз услышит его голос. — Я тебя убью, если она не выживет, — на последнем слове, он хлопнул дверью, чтобы вернуться позже, когда сможет остаться наедине со своей любовью. Сасори не рискнул повернуть голову, но знал, что был прав. Все показатели подтверждали его правоту. За семь дней, что Мелинда провела в бессознательном состоянии, не было ни малейшего признака заражения крови. Рана гноилась, но не внушала опасения. Жив был и ребенок, что говорило о его принадлежности к стае. Человеческий детеныш не смог бы выжить. Волк был сильнее, даже на стадии развития. Итачи еще скажет ему спасибо! Последнюю неделю в Гаррисон-Борг не затихал шум. Десятки голосов сливались в единый поток неразборчивых звуков. Гул нарастал и превращался в галдеж, от которого невозможно скрыться. Так было всегда, но ни этим утром. В звенящей тишине, повисшей в воздухе, Итачи ощутил себя растерянным и сбитым с толку. Желание убраться как можно дальше и побыть в тишине воплотилось в жизнь так скоро. Казалось, что дом вымер, чего не случалось уже очень долго. Время, в понимание Итачи, остановилось, делая его муки и без того невыносимые, куда более тяжкими. Всеми виной отсутствие прогресса или вестей. Бродя по пустому дому, где накануне звучал гомон голосов, Итачи чувствовал себя загнанным псом, лишенным возможности дышать. От того тихие шаги за его спиной показались столь громкими. Итачи резко развернулся, словно готовый к нападению хищник, сталкиваясь с вопросительным взглядом младшего брата. Саске остановился в дверях, не рискуя сойти с места. Как никто другой, он понимал, что Итачи нужно время, свыкнуться с посторонним присутствием. За последнюю неделю он превратился в пучок оголенных нервов и любое неосторожное движение могло повлечь за собой бурю. Саске полагал, что куда продуктивнее для морального состояния брата был бы выброс накопившегося напряжения, но Итачи все еще корил себя за прежнюю вспышку. — Что ты здесь делаешь? — Саске вовсе не пытался загнать Итачи назад, в комнату пропитанную запахом смерти, скорее выражал удивление его присутствием. Итачи почти не показывался на глаза. Все вопросы стаи приходилось решать Саске, но он делал это с большой охотой и вниманием. Все, лишь бы Итачи мог предаться другим мыслям. — Не привычно видеть тебя так рано. — Мне нужно было побыть одному, — рассеяно протянул Итачи и огляделся. Он все еще не мог поверить тишине. — Где все? — На стройке, — Саске кивнул головой в сторону зашторенного окна. — Мистер Гарсия решил, что восстановление Илуачи должно быть совместным. Так укрепится связь едва установленная. Итачи подошел к окну, еще издали услышав стук молотков и скрежет пил. Поспешно отдернув штору, он с жадностью вглядывался в окно. На дворе весело била ключом жизнь, в отличие от его теперешней жизни. Удивительное явление, когда жуткие монстры-оборотни и люди, трудились бок о бок, не испытывая отвращения и страха. Такой мир Итачи даже не надеялся увидеть. Мелинда верила, что люди смогут понять их и принять, как равных, но Итачи всегда видел только обратное. Выходило, что и здесь она была права куда больше, нежели он. — Почему здесь? — наконец спросил Итачи, устремив взгляд на брата. Больше суета за окном его не интересовала. Он лишь укрепился во мнении, что слишком плохо знал человеческую природу. Привык считать людей чем-то, от чего нужно прятаться, таиться, играть подобного им. Саске нахмурился. Очевидно, слова, которые он собирался произнести могли расстроить брата. Он вздохнул. — Видишь ли, — взъерошив волосы, Саске пытался сгладить острые углы известия. — Народ Илуачи оказался весьма трусоват. Женщины бояться за детей, мужчины за жен. Все как один, она трясутся от страха, что подобное нападение повторится. Что придут другие Маниту, и они окажутся в смертельной опасности. В общем, еще три дня назад я дал позволение выстроить новое поселение между Гаррисон-Борг и Учиха-холлом, в ответ на их просьбу о покровительстве. — Покровительстве? Хочешь сказать, что люди Илуачи просят нашей защиты? — эти слова звучали совершенно неправдоподобно. Саске хмыкнул. — Я тоже не ожидал, поверь. То, что ты сделал для их покойников, весьма тронуло людей Илуачи. Они не хотят покидать могилы своих детей. — Я разрешил им посещать их в любое время, — напомнил Итачи. Саске кивнул, именно такой реакции он ожидал от брата. Итачи был против, не взирая на заявления мистера Гарсии о его благородстве, Итачи не хотел, чтобы в его жизнь вторгались посторонние. — Ты считаешь нормальным, что твои дети будут расти бок о бок с людьми? — Если это поможет исторгнуть старые предрассудки и страхи, я буду рад этому, — заверил Саске, в глазах которого засияла искренняя решимость. На губах Итачи мелькнула кривая усмешка, наполненная ядом и горечью. — В таком случае, ты лучше меня, Саске. — Нет! — Саске шагнул вперед, быстро приблизившись к брату. Его крепкая ладонь сжала плечо Итачи. Саске уже видел такой взгляд и прекрасно понимал, что скажет дальше его брат. — Я всего лишь твое отражение, Итачи! То, что я делаю и что говорю — твое. Ты меня научил этому. Ты был для меня примером. Был семьей и другом, был моим домом. Я жив лишь благодаря тебе. И, даже если сейчас ты сам себе не веришь, я буду верить в тебя. — Ты хороший младший брат, Саске, — ухмыльнулся Итачи. Плечи его понуро опустились. — Хоть и глупый. Саске фыркнул, но ничего говорить не стал. Ирония в словах брата уже была хорошим признаком. — Как ты? — лишь спросил он. Итачи поднял на него глаза. — Это не я гнию заживо, Саске. Саске пробрал озноб от сгустка пронизывающей его боли. Так чутко он еще никогда не ощущал чувства брата. Итачи впервые, быть может с самого рождения, раскрылся перед ним. Не устыдился показывать слабость и быть тем, кем создала его природа. Не побоялся упасть в глазах младшего брата. — Мне кажется, что именно ты этим занимаешься, — буркнул он, просто чтобы скрыть неловкость момента. Итачи меньше всего сейчас нужны проявления братской любви, когда само его сердце кровоточит без устали. — Что говорит Сасори? — Что и всегда, — пожал плечами Итачи. — Что нужно время. — Ты ему не веришь? — с сомнением спросил Саске, у него самого не было причин сомневаться в словах единственного, пусть и не дипломированного, но медика. Итачи испустил такой вздох, точно в нем заключалась вся его жизнь, и он выплюнул ее без остатка. — Ее там нет, Саске, — прошептал Итачи, точно открыл Саске великую тайну, хранимую им долгие годы. — Есть тело и я смотрю на него, но самой Мелинды там нет. Порой мне кажется, что она заблудилась по ту сторону жизни и не знает, как вернуться назад. Сасори уверяет, что все будет хорошо, как только завершится обращение, но… Тело не властно над духом, но дух над телом властвует. Еще недавно Саске не понял бы столь высокопарных слов брата, не предал бы им значения, но не теперь. Слишком много последние дни ему приходилось общаться с индейцами, у которых все имело свой дух и дышало. С индейцами, чьи божества и духи предков создавали единое целое. И если Саске не знал, что на это ответить, то они смогут, во всяком случае, попытаются. — Пойдем со мной, — Саске подтолкнул брата, намереваясь сдвинуть его с места. — Я кое-что покажу тебе. Итачи не горел желанием шевелиться. Сейчас он достаточно остыл, чтобы смотреть в сторону Сасори спокойно и уже хотел было вернуться к Мелинде. Саске упорствовал и ради всего, что Саске делает для брата, Итачи не смог отказать. Они вышли через задние двери, ведущие во внутренний двор, и спустились по высокой гранитной лестнице. За счет толстых стен особняка и его внушительных размеров, звук работы почти не достигал слуха. Кругом, вдоль забора, ютились конюшни и загоны, преображенные теперь в подобия уютных хижин. Завешанные одеялами и толстыми шторами, так, чтобы дневная жара не проникала внутрь времянок, а ночью спасали от москитов. Гравий давно не приводили в порядок и от множества ног, ступающих по нему целыми днями, вздыбился буграми. Старое дерево, росшее почти у самых окон, оделось в бурную зелень. Тишина и покой, царившие во внутреннем дворе в утренние часы, ярко контрастировала со всем, что происходило в Гаррисон-Борг на протяжении целой недели. Итачи уже и забыл, когда выходил на улицу, чтобы вдохнуть свежего воздуха, наполненного массами оттенков ароматов жизни. У него закружилась голова от их обилия, а перед глазами поплыли темные пятна. На миг Итачи показалось, что весь этот огромный мир, открывающийся взгляду, готов поглотить его. Исторгнуть из своих несокрушимых владений за нанесенный им вред хрупкому равновесию. Он был хищником. Одним из опаснейших существ на всем белом свете и не мог являть собой ничего иного, как хаос и разрушение. От мысли о том, что мир стремиться наказать его, отняв Мелинду, ему сделалось по-настоящему дурно. Заметив метаморфозу, происходящую с братом и то, что прогулка приносит ему отнюдь не облегчение, Саске подхватил его под руку. Он был готов взять на себя роль опоры, столь необходимой ему сейчас. По мере того, как прояснялся разум, а навалившиеся запахи постепенно растворялись в воздухи и уже не резали нюх столь сильно, Итачи смотрел на своего младшего брата и уже не понимал, кого видит перед собой. Саске всегда оставался для него малышом, беззащитным волчонком. Теперь перед ним стоял сильный, властный мужчина, готовый взять на себя ответственность за целую стаю, вести их в будущее и к процветанию. Внезапно, ему вспомнились слова Саске. Он называл себя отражением старшего брата и Итачи устрашился этого. Он никогда не думал, что в Саске проснется та же звериная ярость, что сжигала Итачи изнутри, но он пробудил ее. Уже очень давно, когда им приходилось выживать в мире людей, совершенно чуждом всему, что они знали, эта ярость спасла жизни им обоим. Теперь и Саске был подвержен этой заразе, разлагающей сознание. Он никогда не хотел подобной участи для своего младшего брата, но огонь в глазах Саске, вспыхнувший в ответ на его ярость, являлся прямым тому доказательством. Итачи много лет потребовалось, чтобы скрыть свою истинную сущность, заковать ее в цепи собственной воли. Саске предстояло с этим только столкнуться. Впрочем, быть может Саске окажется сильнее своего старшего брата и не почувствует дискомфорта от нового, совершенно иного состояния своей сущности. В конечном итоге — они одинаковы. Два брата: кровь от крови и плоть от плоти своих родителей. Они лик прошлого и будущего, и сейчас они на распутье своих собственных судеб. — Идем, — Саске нетерпеливо потянул брата за собой, на гравийную отсыпь, смущенный столь пристальным вниманием со стороны брата. Нехорошее предчувствие не покидало его с самого начала этого утра. Они быстро дошли до забора. Саске торопился, надеясь, что никто его не заметит. С тех пор, как Итачи полностью ушел в себя в связи с трагедией, постигшей Мелинду, основная ответственность перед стаей легла на его плечи. И он очень не хотел, чтобы сейчас его отвлекали вопросами или спорами. Отпирая внушительный засов на деревянной, обитой каленым железом калитке, Саске оглядывался по сторонам. Вскоре они оказались за стенами Гаррисон-Борг. Взгляду представали обширные поля, тянущиеся до самого горизонта и высокие горы, окружающие всю равнину. В воздухе пахло пылью. Засуха иссушила землю. Редкие выгоревшие темно-бурые травинки хрустели под ногами, пока оба брата спускались в овраг позади Гаррисон-Борг. На ровной земле, средь небольших холмиков, отчетливо выделялись унылые самодельные кресты. Кладбище. То самое, которое создал Итачи. — Зачем мы здесь? — спросил он, останавливаясь и вопросительно смотря на младшего брата. Итачи не желал думать, что скоро и сам будет совершать паломничество в этот овраг, теша себя надеждой на то, что любовь его жизни нашла достойное пристанище. Саске уловил осторожное, почти робкое предупреждение, распространяющееся от его брата. — Я вовсе не это хотел тебе показать, — поспешил объяснить младший альфа, указывая рукой чуть поодаль самодельных крестов. Небольшой постамент, которого прежде здесь никогда не было, усыпанный камнями, ракушками и дешевыми бусами. — Это место матери стаи. Итачи бросил на него уничижительный взгляд, вспыхнувший красным огнем. — Хочешь сказать, вы ее уже похоронили?! — в голосе Итачи кипела гремучая ярость, успевшая стать Саске хорошо знакомой. Он не дрогнул под натиском скрытой жестокости и злости, хотя опасался повторения недавней сцены. Впрочем, сейчас им никто не мог помешать. Принять удар на себя — долг Саске. Он потер лоб и взъерошил волосы. — Ты не так меня понял, — заговорил он. Сложно объяснить то, чего сам не в состоянии понять до конца, но Саске желал донести до брата всю суть. Не он один убивался горем в эти дни, но многие. — Это не кладбище, Итачи, — это место духа. — Что, прости? — слова Саске звучали откровенным бредом, не имеющим ничего общего с реальностью. Саске глубоко вздохнул, придавая своему голосу уверенности. — Индейцы особенно относятся к мертвым, Итачи. Для них Бог — духи их предков, тех, кто ушел в Иной миры, дабы оберегать их жизни. Они выбрали это место, потому что здесь обитает Бог. Все это, — Саске обвел рукой незамысловатые дары, — подношения Богу. Так они выражают свои молитвы о ее скорейшем выздоровлении. — И что отвечают им предки? — скептически спросил Итачи, впрочем, успев успокоиться. Саске пожал плечами. — Я не знаю, но ты сам можешь спросить у них. В минуты отчаянья, когда надежда желала оставить взывающего к ней вожака стаи, Итачи был готов ухватиться за любую возможность, пусть она и казалась поступком сумасшедшего. Они вновь вернулись в Гаррисон-Борг. На этот раз, обойдя стены изгороди вокруг, через парадные ворота. Отсюда открывался вид на изрешеченную желтыми квадратами низину — намечая будущие дома. С тщательно продуманными дорогами и переулками. Кто бы мог представить еще год назад, что под стенами Гаррисон-Борг — дома, пугающего своей славой все местное население, вырастет целый город. Однако это будущее уже не за горами. Итачи думал о том, что их жизнь уже никогда не будет прежней, но и ее туманные дали не внушали доверия. На переднем дворе поместья стоял невообразимый гул. Голоса сливались в единый вой вперемешку с шумом инструментов. Все здоровые мужчины трудились плечом к плечу, ради совместного будущего. Сновали под ногами вездесущие дети, с криками, гоняя мяч или устраивая шуточные поединки на палках. Женщины неподалеку готовили обед на большом костре. Запах стоял одурманивающий. Пахло свежими опилками, разогретой на солнце кожей и потом, насыщенным бульоном, бурлящим в огромном котле и неповторимым детским ароматом. Саске шел впереди, с достойной грацией маневрируя между разыгравшимися детьми. По видимому, ему не впервой приходилось огибать их худосочные тельца. Итачи же пребывал в странном смятении. Ему все еще сложно было поверить, что индейцы Илуачи, трепещущие от одного упоминания о Гаррисон-Борг теперь принимали опасных хищников этого дома как равных себе. Обнаженные до пояса мужчины перекидывались шутками и замечаниями, не опасаясь навлечь конфликта. Итачи видел загорелые спины Наруто и Дрю, почти не отличающиеся от смуглых индейцев Илуачи. Выступивший на их коже пот отражал солнечный свет, играя разноцветными бликами. Видел и мистера Гарсию. Его живот нависал над широким поясом штанов и весело дергался при ходьбе. Лицо его раскраснелось от жары и усердной работы, и потомок Майя стал еще краснее, чем бывал обычно. Они обтесывали бревна, распиливали их на подходящие части и тесали снова. Широкие стволы очень скоро превращались в равные брусья, прекрасно подходящие для свайного фундамента домов. Разглядывая пестрое сборище, Итачи не заметил, что уже некоторое время Саске ждет его, остановившись у небольшого сарая. Когда Итачи подошел ближе, Саске постучал. Полотняное одеяло, служившее дверью, резко взметнулось в сторону в тот же миг, точно поджидая момента. На пороге временного жилья предстала старуха: ее дряблая морщинистая кожа свисала по подбородку тонкими складками, а блеклые глаза, казалось, ничего не видели перед собой. Она опиралась на узловатую палку, а сморщенные губы плотно сжимали длинную трубку, набитую табаком. — Ты долго шел, — протянула она сердито и покачала головой. Седые волосы ее рассыпались по плечам. — Проходи! Старуха даже не взглянула в сторону Саске, точно его и не было рядом, но Саске первым переступил порог сарая. В сарае все подготовили для жилья: из Гаррисон-Борг принесли кровати, стены завесили коврами и одеялами пол выстлали рваным тряпьем, в попытке защититься от ночного холода. Посреди сарая организовали кострище — яма в земляном полу обложенная камнями. Поленья едва тлели, изредка вспыхивая красными искрами, подобно глазам Волка. Возле самого кострища, прямо на полу восседал старик, немногим моложе встретившей их старухи. Его морщинистое лицо было похоже на треснувший глиняный горшок. Седые волосы, аккуратно заплетенные в две косы, украшены разноцветными перьями на концах, подсвечивались от всполохов редкого пламени. Старик не смотрел на них, ковыряя поленья в очаге железным крюком. Подбросив в затухающий огонь связку высушенных трав, он поднял голову, воззрившись на вошедших гостей белесыми бельмами глаз, свидетельством того, что старик окончательно слеп. — Садись, — приказал он, указывая на место напротив очага, и голос его звучал удивительно твердо. — Если ты и есть Вожак. Итачи бросил косой взгляд на Саске, намереваясь отчитать его за глупые шутки, но по всему виду младшего брата скоро понял, что Саске и сам не имеет представления о том, что здесь происходит. — А ты присядь в уголке, не мешайся, — скрюченный палец старика уперся в Саске, будто он мог видеть, где тот находится в данный момент. Старуха фыркнула, медленно перебирая ногами двинулась в угол лачуги и извлекла из-под кучи тряпья небольшой табурет, предлагая Саске расположиться на нем. Итачи, как и было велено, разместился напротив старика, прямо на полу. Едкий дым от тлеющих трав щипал глаза Итачи, а нос наполнил удушающий запах. Его чуткий нюх не способен был вынести этой муки, но Итачи терпел, выражая свое почтение к мудрости стариков. — У тебя есть вопросы. Так задавай. Старику не терпелось начать говорить. Итачи же хотелось сбежать от ужасной вони. Он всеми силами пытался не расчихаться от едкого дыма. Глаза слезились и покраснели, дыхание перехватывало, точно он оказался посреди горящего Илуачи в ту ужасную ночь. Сознание услужливо поднимало на поверхность памяти ранящие картины: Мелинда утопающая в собственной крови, трясущаяся всем телом от ужасающей боли и бьющего ее озноба. Какими глазами она на него посмотрела! Уже тогда она поняла, что не выживет. Уже тогда простилась с ним. Итачи не хотел думать об этом, страшные воспоминания делали его уязвимым перед самим собой. Ярость закипала. — Я жду, — напомнил старик, заметив, что его гость не спешит открывать рта. Итачи встряхнул головой, пытаясь придать ясность мыслям. — У меня нет вопросов, — честно ответил он. Старик нахмурил брови. — Нет? В самом деле? И ты пришел сюда не за тем, чтобы найти ответы?! — голос старика гонгом звучал в голове Итачи. Запоздало он заметил, что комната начала плыть перед глазами, а лицо старика утратило четкость и напоминало белесое пятно. Это дым застлал ему глаза. — Нет. Я хотел… — едкий дым заполнил легкие и Итачи задохнулся на полуслове. Старик отложил свой крюк и схватился за лежавшую поодаль палку, что было сил, треснув его по спине. Боли Итачи не почувствовал совершенно, напротив, дышать в миг стало свободнее. — Так, что ты хотел? — полюбопытствовал старик, сохраняя на протяжении всего разговора совершенно непринужденный вид. Итачи вдохнул, полной грудью, почти не видя его лица. Голова сделалась легкой, а мысли растворились, оставив после себя лишь зияющую пустоту в сознании. — Вы создали ей место на кладбище, — заговорил Итачи и теперь точно знал, что говорить. Ничего иного в его разуме не осталось. — Вы молите своих Богов о ее благе. Что говорят ваши Боги? — Спроси сам, — шепнул старик и перевернул пару поленьев в кострище. Едва тлевшие угли занялись с новой силой, раскаляясь до бела. Языки пламени взмыли вверх, вначале робкие, потом более яростно. Итачи склонил голову к самому пламени, жадно вглядываясь в картины, вырисованные огнем. Саске напрягся и подался вперед, опасаясь, что брат спалит себе лицо, но старуха преградила ему путь, встав перед ним. — Не мешай, — сказала она сердито. — Все, что суждено, он должен пройти один. — О чем вы говорите? — не понял Саске. К этой старухе он всегда относился с осторожностью и теперь корил себя за то, что привел к ней брата. Старуха фыркнула и присела рядом, смакуя табачный дым в беззубом рте. — Он должен избавиться от своих демонов и стать тем, кем должен быть от рождения, — прохрипела она, выпуская кольца дыма прямо Саске в лицо. — Что бы ни случилось дальше, будь с ним, но будить не смей! Саске бросил тревожный взгляд на брата. Итачи вовсе не казался человеком пребывающим в глубоком сне. Он что-то шептал, совсем тихо, а старик отвечал ему, так же тихо и неразборчиво. Что старик сделал с его братом? Саске хотел подарить брату утешение в его горе, а что из этого вышло? Яркий свет резанул ему по глазам и Саске увидел, что старуха покинула сарай. Одеяло, колыхнувшись, опустилось за ее спиной. Он остался один, сидеть на маленьком табурете, ничего не понимая. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он услышал внятный и твердый голос брата. — Я должен быть там! — Как пожелаешь, — кивнул старик, протягивая ему стакан, наполненный неизвестно чем. — Выпей. Я провожу тебя до врат. Дальше, пойдешь один. Итачи кивнул головой и залпом осушил предложенное ему питье. Старик подбросил в огонь еще несколько вязанок трав. Едкий дым заполнил всю комнату и Саске поморщился от противного запаха. Итачи продолжал сидеть на месте, замерев, подобно статуи. Старик же поднялся на ноги, снял бубен со стены и принялся ритмично ударять по нему своей палкой. На рукояти ее Саске разглядел скелеты маленьких птиц и цветные ленты. Звук, выходящий из-под его ударов, гулким эхом заполнял весь воздух от пола до потолка. Слов старика Саске разобрать не мог, они принадлежали только их народу. Он ходил по кругу, стуча в барабан и, казалось, от каждого удара пламя взмывало все выше. Наконец он остановился позади Итачи, последний раз ударил в барабан с особенной силой и дотронулся до его плеча. Саске подпрыгнул с места. Его брат завалился на бок и так и остался лежать, не шевелясь.