Stay

      Меня окружали незнакомые пикающие медицинские аппараты, лекарства, бинты, мази на прикроватной тумбочке и резкий запах, характерный для больницы, когда я пришел в себя и медленно распахнул веки. А еще... спящий Юнги на стуле возле кровати.       Я попытался сфокусировать взгляд, осмотреться и как следует изучить больничную палату. Привести мысли в порядок, восстановить обрывочные воспоминания в единое целое. Получалось с трудом и не особо успешно. Было что-то, словно высокая кирпичная стена, не позволяющая мне зацепиться за ускользающую меж пальцев память, стертую, точно по нажатию на кнопку нейтрализатора. Каждая клеточка тела ныла, разрывалась на части от тянущей боли. А мысли в голове путались, как тончайшие паутинки, мешая воспроизвести перед глазами целостную картину того вечера.       Я привстал в попытке сесть на кровати, но в ответ моим тщетным попыткам из горла вырвался глухой стон; все конечности будто прошибло болезненным импульсом, и я вынужденно плюхнулся обратно на подушку.       Сквозь сон услышав копошения над ухом, Юнги сию секунду разлепил веки и приподнял голову, в губах тая сонную улыбку.       — Очнулся наконец, — монотонно констатировал он и придвинул стул ближе к кровати. — Я караулил тебя здесь два дня.       — Что произошло? — прохрипел я, неосознанно взглядом изучая бледное лицо Юнги. И отчего-то на секунду мне показалось даже, что кожа его словно сделана была из самого белоснежного сахара. Этот парень живет в мавзолее?       Я не многое помнил с того вечера. Помнил лишь тот момент, когда меня схватили и поволокли невесть куда. Затем последовала лишь бесконечная пустота с отголосками жгучей, подобно адскому пламени, болью. И где-то в недосягаемой дали через мучительно тянущееся время до моих ушей смутно и едва различимо доносящийся голос Юнги. Теперь же я лежу на больничной койке весь перебинтованный и разбитый на мелкие осколки, а по какой причине и по чьей вине — остается лишь строить предположения и догадываться.       — В тот день я искал тебя, чтобы извиниться. Когда твои одноклассники выходили из школы, тебя не было с ними, поэтому я решил поискать тебя по зданию. И отчаялся уже, хотел развернуться и уйти домой, но все-таки додумался спуститься в раздевалку в спортзале. На всякий случай. Там тебя я и нашел. — Юнги тяжело вздохнул, опустил глаза и после долгой паузы продолжил: — Ты лежал в неестественной позе весь в крови... На секунду мне даже показалось, что ты умер, но...       — И что потом? — тихо спросил я, с трудом припоминая события той ночи.       — Я попытался вызвать скорую, но связи не было, поэтому позвонить мне не удавалось. Так что я усадил тебя на спину и донес до ближайшей больницы. Вот, в принципе, и все.       — Спасибо... — пробормотал я, прикрыв глаза.       Одно я знал точно: избивал меня не один человек, а, возможно, даже целая группа. Но от мыслей об этом совсем легче не становилось. Наоборот в голове рождалось все больше и больше мыслей, выстраивая передо мной непреодолимые тупики. Сейчас вопрос стоял в том, кто эти люди, зачем они это сделали и был ли этот поступок своевольным. Не знаю, глупо ли предполагать, что этих людей кто-то заставил избить меня, семнадцатилетнего пацаненка, который и муху не обидит. Тем не менее, в свете последних событий, я мог стать врагом многих так называемых гомофобов, поэтому со счетов этот вариант я списывать не стал. Сейчас нужно было узнать кто они и что подтолкнуло их на этот поступок. Но добиться ответов на свои многочисленные вопросы сейчас я точно не мог, будучи прикованным в койке. Так что этот вопрос лучше было оставить на потом. Сейчас меня волновало еще кое-что.       — Кто-нибудь приходил ко мне?       — Нет, — с грустью в голосе ответил Юнги. С его стороны вдруг послышался отчетливый и довольно долгий звук застежки-молнии, но открывать глаза, чтобы посмотреть, я не стал. — Я думаю, рано или поздно все-таки кто-нибудь да и придет. Не думаю, что твои родители настолько черствы, чтобы не навестить своего сына с тяжелыми травмами в больнице, ведь их скорее всего уже оповестили о том, что ты здесь. Ну или если даже не родители, то хотя бы твой друг, как его там, Чимин.       — Но откуда ты знаешь, что у меня есть друг и его зовут Чимин? — нахмурился я, резко разлепив веки и направляя испытующий взгляд на сидящего напротив однокашника. — Я ведь не говорил тебе ничего такого.       — Как это не говорил... — вдруг заволновался тот, а глаза его быстро забегали по комнате. — Ты мне сам об этом и сказал... У тебя травма головы, Хосок, неудивительно, что ты не помнишь. — Его губы растянулись в нервной улыбке, а сам Юнги наклонился и стал шуршать чем-то под кроватью.       Какой-то странный этот парень, ведь я на все сто процентов уверен был, что сказать о своем единственном друге не мог ни при каких обстоятельствах, ведь совсем не доверял ему информацию о своей личной жизни, которая его, к слову, никаким боком не касается. А впрочем, плевать. Возможно, выйдя из этой больницы, мы с Чимином и вовсе перестанем быть друзьями. Тогда уже все станет неважным и останется далеко в прошлом. Тем не менее, сейчас, задумчиво пялясь в потолок, я все же в потаенных глубинах сердца тешил себя надеждой, что Пак просто не знал о том, что со мной что-то произошло. Нужно лишь подождать. Он придет непременно.       — Знаешь, я тут иногда музыку сочиняю. Хочешь послушать?       Погрузившись в размышления, я и не заметил, как в его руках оказалась желтая, расписанная цветными маркерами — как я понял, это были чьи-то автографы — акустическая гитара, и явно не новая. Девчонки из класса напели, что папаша этого парня какой-то богатый бизнесмен — что ж, неудивительно, — так что, смотря на эту обшарпанную и множество раз подлатанную гитару, я подумал, что раз уж у него полно денег, он мог бы приобрести гитару покруче, ну или просто поновее этой.       Я поднял на парня взгляд и медленно кивнул, соглашаясь с заманчивым предложением. Признаться честно, мне все же немножко интересно было, насколько хорошо играет этот дамский угодник.       Одна его рука легла на струны, другая — на гриф гитары. Пальцы Юнги стали понемногу двигаться, создавая пока не совсем понятную мне музыку. Наверное, он просто разминался перед тем, как начать исполнять саму мелодию. Так и было. Через какое-то время обрывающиеся ноты плавно слились в одну гармоничную мелодию.       Я прикрыл глаза, всецело отдаваясь окутавшей разум и тело эйфорие. И все мысли вмиг замерли, останавливая свое хаотичное течение. Все, чего я так отчаянно хотел в этот момент, — это чтобы пальцы Юнги никогда не останавливались и не прекращали поток прекрасных нот, волшебным образом льющихся из-под тончайших струн старенькой акустической гитары. Казалось, будто время вокруг нас двоих замерло на короткое мгновение. Окружило забвением, отгораживая невидимой стеной от страхов, переживаний и нескончаемой боли. Но мелодия оборвалась. Как оборвались и ниточки, понемногу тянущие меня за границы суровой и холодной реальности.       — Она, в общем-то, еще недоработана, — пояснил Юнги, убирая гитару обратно в чехол. — Но я надеюсь, что тебе понравилось.       — Это было прекрасно, — искренне ответил я. — Ты что, гитару везде с собой носишь?       — Нет, просто я зашел к тебе сразу после курсов игры на гитаре. — Юнги замялся, будто бы хотя что-то сказать следом, но лишь открыл и закрыл рот, так и не издав ни единого звука. Его глаза вновь опустились вниз, будто скрывая в глубине зрачков некую тайну.       — Проснулся? — В палату вошла медсестра с планшетом в руках и, увидев меня, вдруг стала что-то чиркать на своих бумажках, затем обратилась к Юнги: — Время посещений окончено, идите домой. Сейчас пациент нуждается в отдыхе.       — Да, конечно, — послушно согласился парень и, продев на одно плечо лямку от чехола с гитарой, встал со стула. — Не против, если я приду сюда завтра? — с легкой улыбкой спросил он у меня, потихоньку двигаясь к двери.       — Не против. Ты, как-никак, единственный, кто приходит ко мне, — с нескрываемой ноткой иронии ответил я, провожая затем скрывшуюся за дверью палаты спину взглядом.       Медсестра повернулась ко мне со стетоскопом в руках и села на край кровати, попросив поднять больничную рубашку. Когда я почувствовал холод на левой груди, глубоко дыша, строгий голос над ухом произнес:       — У Вас сломаны два ребра и левая рука, также немного пострадали легкие, а так, в основном, ушибы. Повезло, что осколки реберных костей не задели жизненно важные органы. Вам придется полежать здесь какое-то время до полного восстановления. Мы уже сообщили об этом школе. — Я лишь кивнул в ответ, и она вновь вернулась к белому высокому столику на колесах, кладя стетоскоп на место. — Тебе нужен отдых и свежий воздух, Хосок. Как насчет прогулки завтра?       — Я не уверен, что у меня есть силы ходить и двигаться в целом. Нельзя просто открыть окно?       — Я бы не советовала, — поджала она губы, распахнув единственное большое окно в палате. — Попроси своего друга помочь тебе с прогулками. Он просидел возле твоей кровати двое суток, даже с трудом порой приходилось выгонять его из больницы. Думаю, он не откажет в просьбе.       — Он мне не друг, — бросил в ответ я.       — Вот как. — Женщина задумчиво смотрела на меня с минуту, затем направилась к выходу, не забыв напоследок произнести: — Кстати, мне казалось, мы оповестили всех о том, что ты здесь. Твои родители очень занятые люди, верно?       — Нет у меня родителей, — прозвучал мой сухой ответ, и я прикрыл глаза, когда вдалеке едва слышно хлопнула дверь, а затем наступила звенящая одиночеством тишина, тусклыми красками разбавленная мелодичной трелью птиц за окном.

***

      И Юнги правда пришел на следующий день, после — тоже, но затем исчез, будто и не существовало его вовсе. И не сказать, что я с нетерпением ждал его прихода, просто до того непривычно было вместо привычной болтовни над ухом слышать все больше угнетающую тишину, что снова и снова напоминала мне: я одинок. Некому больше было, кроме чересчур любопытной медсестры, приходить в мою палату с сеткой апельсинов, интересоваться состоянием здоровья и искренне подбадривать.       И я не понимал, ради чего было все это. Ради чего Юнги начал приходить ко мне и проявлять заботу, создавая мнимую иллюзию, словно бы мы с ним лучшие друзья с самых пеленок? Ради чего затем бесследно исчез, будто позабыв о моем существовании? Возможно, так он пытался искупить свою вину передо мной за те события. Но было ли это искренне, или же он просто хотел заработать так называемую галочку, мол «Я ведь ухаживал за тобой все эти три дня, теперь ты не имеешь права меня ненавидеть». Что ж, в это поверить было совсем не трудно.       И все же, каждый раз, выходя на прогулку вокруг больничного парка, я неосознанно оглядывался, глазами ища знакомую фигуру. И как же глупо, наверное, было это. Слишком наивно для того, кто не привык возлагать надежды на других людей.       Уроки в школе закончились уже давным-давно, солнце лениво стало клонить к горизонту, окрашивая безоблачное небо в теплые оттенки. Прохладный весенний ветерок нежно касался своим теплым дыханием моего лица, проворно залезал под больничную рубашку, приятно охлаждая разгоряченную кожу. Недавно по Сеулу прошелся дождь — воздух столь приятно пах влагой и мокрым асфальтом, а деревья, ныне сочно-зеленая трава, погода, даже людские хмурые лица — все так изменилось с того дня, как я попал в больницу. Улицы пестрели яркими красками.       Сидя на скамейке под одинокой старой осиной, я стал чувствовать понемногу вечернюю прохладу, прокрадывающуюся мелкими мурашками на неприкрытых лодыжках. Ненароком оглянувшись, затем тяжело вздохнув вновь, я неспешно встал на ноги и побрел ко входу в больницу, бессмысленным взглядом уткнувшись на сырой асфальт.       — Привет больным, — внезапно раздался над моим ухом веселый, бодрый голос, не на шутку испугав меня. Казалось, в этот момент мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди со страху.       — Ты чего людей пугаешь? — в шоке вскинулся я.       — Извини, я не мог прийти раньше, в школе проблемы были. Ты уже погулял? Жаль, я хотел вместе, — вздохнул Юнги и помог мне подняться по лестнице, придерживая за талию.       — Я сам могу, — пробубнил я надуто, хотя в душе чувствуя облегчение и даже немного радость.       Юнги также помог мне дойти до моей палаты, бережно уложил меня на кровать, не забыв как заботливая мамочка подоткнуть покрывало. И все-таки, этот парень слишком заботлив, хотя на первый взгляд и не скажешь.       — В школе вроде все утряслось, — сказал Юнги, садясь на стоящий рядом с кроватью стул. — Вот только девчонки меня теперь за километр обходят, я же тебя люблю.       — Ну и поделом тебе, — криво усмехнулся я, мысленно коварствуя. Теперь-то попробуй, Юнги, поразбивать наивным девчонкам сердечки. — А ты случайно не узнал, кто мог сделать это со мной?       — Что, хочешь отомстить?       — Нет, я просто хочу знать, кто решился на такую бездушную жестокость.       — Ну... — Юнги, казалось, мешкался целую вечность перед тем, как произнести хоть слово членораздельное. — Есть одна догадка. Слышал о группе второгодок из третьего класса? — В ответ я лишь помотал из стороны в сторону головой. — Накаченные такие, тупые, как пробки, и бьют кого ни попадя, зато бизнес делают хорошо. Я это к тому, что у этих балбесов можно заказать избиение за некоторую сумму.       — Ты думаешь, кто-то попросил их избить меня?       — Не уверен, но, возможно... — Голос Юнги резко оборвался. Парень вскочил со стула, прихватывая с собой свой школьный рюкзак. — Впрочем, неважно. Ты должен отдыхать, Хосок. Я вернусь завтра, хорошо?       — Ты что-то знаешь? — бросил ему в удаляющуюся спину я.       — Совсем нет. — Юнги слабо улыбнулся мне и скрылся за белоснежной дверью, оставляя меня наедине с роящимися в голове мыслями.