I Don't Think I Meet You Anymore.

Океан сегодня был намного спокойнее обычного. Идеальная водная гладь завораживала. Не было ни чаек, ни любимого пасмурного неба, ни волн, так величественно возвышающихся и разбивающихся о скалы, — ничего привычного. Это пугало и одновременно радовало. Значит ли это, что стоит ждать перемен и в жизни? Говорят: «скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты». Так вот, мой друг — океан, кто же я? Я просыпаюсь. Стоит ли сказать, что первый учебный день прошел ужасно? Мое пребывание в школе было сегодня туманным и бесполезным. На уроках я то и дело задумывался об океане, об Окснарде, о Гарри — одним словом, о жизни, которая у меня могла бы быть. Уходя с головой в раздумья, моя невнимательность переходила все разумные пределы, отчего учитель английской литературы просто не выдержал и оставил меня отбывать двухчасовое наказание после уроков. «Отличное» начало нового учебного года. Когда подходил к концу второй час наказания, у меня зазвонил телефон, номер был неизвестен. Я поспешно отклонил вызов, так как во время наказаний нам нельзя пользоваться телефонами. Меня посетило некое волнение, потому что обычно мне никто не звонит, разве что мама, но на этот раз это была не она. Тем временем часы над доской послушно отстукивали последние секунды моей неволи. — Уже 4 часа. Вы свободны, мистер Томлинсон. Надеюсь, впредь вы будете внимательнее. — Я постараюсь, всего доброго. Выходя из школы, я набрал незнакомый номер, но линия оказалась занята, и это ввело меня в еще большее замешательство. Ничего не понимаю. Шел домой я, как обычно, в своих мыслях, не разбирая дороги. Работала только мышечная память, и ноги сами вели меня домой. Я думал, как бы мне научиться сосредотачиваться на учебе и как же, наконец, выбросить из головы все ненужное. — Л-Луи? Я услышал до боли знакомый дрожащий голос и обернулся. Не веря собственным глазам, я застыл как вкопанный. Проморгавшись, я потер глаза руками и снова посмотрел — это происходило на самом деле. На противоположном конце дороги стоял Гарри, а рядом, смущенно улыбаясь, находились его родители. Все было как в тумане. В глазах темнело, и я до сих пор не верил в происходящее. Он побежал ко мне. Я побежал к нему. Я бежал изо всех сил, и меня чуть не сбила машина, пока я перебегал дорогу, но всё это не имело значения. Я вижу его, и ничто меня сейчас не остановит. Когда мы, наконец, прикоснулись друг к другу, по телу пробежал импульс, своего рода разряд, проходящий через все тело. Он притянул мое лицо к себе и поцеловал. Он поцеловал так, что я почувствовал всю его боль, все его переживания, я почувствовал то, как сильно он скучал. Я отдавался ему полностью и отвечал так же. Сейчас меня ничего не волновало. Ничего, кроме парня, который целовал меня. В какой-то момент Гарри прервал поцелуй и обнял меня, обвивая руками мою шею. Он плакал. Хотя кого я обманываю. Мы оба плакали. — Но… Как? — только и смог выдавить из себя я от слез дрожащим голосом. — Прости меня. Я просто… Не мог ждать. Я снова обнял его, прижимая к себе сильнее прежнего. Я так скучал по нему. Наверное, это и называется вожделением, когда хочешь чего-то настолько сильно, до боли. Неожиданно осознав, что мы стоим посреди дороги в центре Нью-Йорка и плачем на виду у нескольких тысяч людей, мы медленно пошли в сторону родителей Гарри, в глазах которых читалась лишь невероятная радость оттого, что их сын счастлив и что они хоть как-то смогли ему помочь. — Добрый вечер, — я пожал руку отцу и обнял мать Гарри. — Простите, что в прошлый раз уехал вот так. Я просто не мог вынести нашего прощания. На самом деле, мне было невероятно стыдно. Я уехал, сказав, что не думаю, то встречу его снова, унизил себя в глазах его родителей. А они приехали сюда. Ко мне. Отвратительное чувство. — Мы все понимаем, милый, — все еще обнимала меня Миссис Стайлс, — все хорошо. — Пойдемте скорее к нам, мама будет так рада! — Я, улыбаясь, показывал путь, в то время как Гарри взял меня за руку, держа максимально крепко. Я так его понимаю, я тоже не хотел его отпускать. — Мам! — крикнул я, как только мы зашли в квартиру. — Выйди пожалуйста, у нас гости. — Минутку! — послышалось из кухни. — Я не ждала гостей, но наверняка это приятный сюрп… — она увидела нас и замолчала, ее глаза округлились, а челюсть, казалось, отвисла до пола. — Габриэлла, Генри, Гарри! — неожиданно удивленное выражение лица мамы сменилось самой радушной улыбкой, которую я видел. — Я так рада встрече! Проходите, сейчас я накрою на стол, все расскажете! Вот это сюрприз! — Она подошла и обняла каждого так, будто они были знакомы уже сто лет. Мне очень понравилась ее реакция. — Мы ненадолго, просто хотели оставить у вас на вечер Гарри, а нам еще нужно снять номер в отеле и… — начала говорить миссис Стайлс, но мама ее перебила: — Какой отель? У нас прекрасная большая квартира, мы будем рады вас разместить, и отговорок я не приму! Мы с Гарри лишь переглядывались и улыбались во время этого милого спора. В конце концов, миссис Стайлс сдалась и приняла предложение остаться и поужинать. — Мам, мы… Пойдем, — сказал я на ходу, и мы с Гарри направились к двери, потому что нам уже не терпелось побыть вдвоем. — Мальчики, а ужин? — Мам, мы потом поедим. Мы ушли. Мама Гарри лишь улыбнулась нам и, подмигнув, прошептала: — Идите, пока папа не оставил вас ужинать! Нам два раза повторять не надо. Не успели мы выйти из квартиры и закрыть за собой дверь, как Гарри прижал меня к этой же двери, опустил руки мне на шею и страстно впился в мои губы. Мое дыхание сбилось почти сразу же, я запустил руки в его длинные кудрявые волосы, углубляя поцелуй. — Давай… просто уйдем отсюда? — наконец оторвался от него я, пытаясь привести дыхание в норму. — And every kiss gets a little sweater, — пропел Гарри строчку из моей любимой песни. Это была песня «They donʼt know about us». И ее написал Гарри, когда встретил меня. Так что это была наша песня. Моя любимая песня. Лучшая песня. Я взял его за руку. Вместо того чтобы спуститься по лестнице вниз и пойти на улицу, мы поднялись на последний этаж, двадцать седьмой. Я хотел показать ему кое-что. Оказавшись на последнем этаже я повел его к люку, ведущему на крышу. Мы забрались туда по пожарной лестнице. Крыша была просто огромной. Гарри подошел к краю и замер: выражение его лица нужно было видеть. Они никогда не бывал в таких больших городах, как этот, и никогда не видел ничего подобного. Он стоял, подняв руки вверх, как будто собирался взлетать, а я прижимался к нему сзади, держа его за талию. Это была наша звездная сцена из «Титаника», возможно, даже более трогательная. Неожиданно он повернулся и посмотрел на меня. В этих глазах я видел все: счастье, боль, радость, любовь — главное, любовь.

(Сейчас настоятельно рекомендую включить песню Avay — Only You для атмосферы)

Я медленно сел на бетонное покрытие крыши, а Гарри сел на меня, положив руки мне на шею и очерчивая большим пальцем линию моих скул. Он смотрел на меня, просто смотрел. Его губы были приоткрыты, а руки дрожали. Я медленно наклонился к нему и убрал непослушные кудри с лица, затем наклонился ближе, почти дотрагиваясь до его губ своими. Наше дыхание становилось единым, сердце бешено колотилось. Я провел пальцем по нижней губе Гарри, отчего его губы еще больше приоткрылись. Сейчас его глаза были закрыты, а длинные ресницы приняли излюбленное положение на щеках парня. Сейчас наши губы касались друг друга, но мы не целовались. Он медленно проводил рукой по моему лицу, спускаясь к шее, его дыхание сбивалось. И тут я не выдержал. Я уже практически поцеловал его, как он отстранился и я замер. — Подожди, — прошептал он, снова максимально приблизившись своими губами к моим, но не целуя меня. Я ждал. — Ты — моя первая любовь, Луи Томлинсон. Ты — моё всё. Я не мог дышать. Бывают моменты, в которых ты растворяешься, когда земля уходит из-под ног, когда ты забываешь про время, про место, про все на свете, когда ты просто любишь. Это был такой момент. — Ты — моя единственная любовь, Гарри Стайлс. И тогда, после этих слов, он поцеловал меня. Я медленно принимал лежачее положение, чего и добивался Гарри. Он лежал сверху, продолжая поцелуй. Мы не хотели останавливаться. Я не знаю, сколько прошло времени, но Гарри прервал поцелуй и положил голову мне на грудь, прошептав: — Вот так все и должно быть. Всегда. — Так и будет. Гарри улыбнулся. Я знал, что его улыбка полна грусти, потому что-то, что сейчас, не будет длиться долго. Ведь он — в Окснарде, я — в Нью-Йорке, и мы не можем этого изменить, как бы ни хотели.

(Сейчас слушаем песню Blue October — Calling You (acoustic))

Уже здорово стемнело, темное небо нависало над нами, не давая уснуть. Было так спокойно. Как тогда, в Окснарде. Наверное, в этот момент я и понял, что дело было вовсе не в океане, все дело в нем — в парне, который лежит сейчас на моей груди и обнимает меня, даря всю любовь, на которую он только способен. — Пора возвращаться, — шепотом произнес я, пытаясь таким образом смягчить то, что нужно возвращаться в реальность. Я гладил Гарри по голове, потому что мне казалось, что так будет лучше. Что ему станет спокойнее. Он приподнялся с моей груди, поцеловал меня в лоб и встал, протягивая мне руку. Я поднялся и обнял его. — У тебя холодная спина, ты лежал на бетоне и не сказал, что тебе холодно, — с серьезным выражением лица посмотрел на меня Гарри. — Мне не было холодно. Мне правда не было холодно. Нисколько. Мы покинули крышу и мучительно медленно спускались на шестнадцатый этаж, так сильно нам не хотелось возвращаться в реальность. — Мы пришли, — первое, что сказал я, когда мы вошли в квартиру. Мой отец уже вернулся с работы. Все четверо сидели в зале и рассматривали наши семейные альбомы. Возможно, мои детские фотографии. — Хорошо, а то мы уже начали волноваться, — сказала Габриэлла. — Где были? — Гуляли, — улыбнулся матери Гарри. — Милый, постелишь Гарри на диване в своей комнате? — обратилась ко мне мама. — Мы уже подготовили Габриэлле и Генри комнату для гостей. Думаю, вы как-нибудь уживетесь в одной комнате. Так? Я улыбнулся. — Конечно, мам. Они вернулись к просматриванию альбомов, а мы с Гарри пошли в мою комнату, в которой он за сегодня так и не успел побывать. Хотя там и не было ничего особенного: прямо возле двери была большая кровать, на которой я спал, возле нее — стол, за которым я обычно делал домашнее задание, кресло и еще один небольшой столик, больше напоминавший тумбочку. Также в моей комнате был выход на балкон, так что помимо основной двери там была еще одна. На балконе, как ни странно, находился мой старый матрас, который мы еще не успели вывезти, тумбочка и еще несколько ненужных вещей. И последним массивным предметом мебели в моей комнате был большой голубой диван, который я очень любил. — Здесь я буду спать? — улыбнулся Гарри, указывая на него. — Здесь ты будешь спать, — ответил я парню, указывая на себя. Он улыбнулся. — А если родители появятся? — Я постелю нам на балконе, там замечательно. Но и кровати в комнате расстелю для видимости. Гарри прошептал мне, что я замечательный или что-то в этом роде, и сказал, что пойдет спросит, как там дела у родителей. Это было очень на руку, потому что я хотел успеть кое-что сделать. Быстро расстелив наши кровати, я переоделся в пижамные шорты и остался с голым торсом. А потом принялся за дело.

(Включаем SoMo — Ride)

Я достал из шкафа все свечи, которые у меня были, а их было очень много, они остались еще с Рождества, когда у нас отключили свет и пришлось купить очень много свечей. Мне нравились свечи, они делали атмосферу просто волшебной. Я вышел на балкон и расставил повсюду свечи: вокруг матраса (но на безопасном расстоянии от него), на тумбочку и много-много вокруг. После я зажег их. Получилось на самом деле волшебно. Постелив на матрас простынь, я принес из комнаты подушки и плед и аккуратно постелил. Чего-то не хватало. Моего любимого. Из шкафа я достал разноцветные огоньки, также оставшиеся с Рождества, и повесил их на стенах и потолке как смог, потому что это не было просто, на самом деле. На улице было на удивление тепло и спокойно, поэтому пламя свечей спокойно горело, что очень радовало меня. Я не хотел ничего испортить. Оставался последний штрих. Я принес телефон, положил на тумбочку и включил песню Gregory Alan Isakov — If I Go, Iʼm Going (включаем!). Играла она очень тихо, потому что я чувствовал, что так и должно быть. Все было готово. Почти все. здесь не хватало только Гарри. Я закрыл дверь на балкон, чтобы не испортить сюрприз, и пошел посмотреть, где же он. Я зашел в зал, но ни Гарри, ни его родителей там не оказалось. — Мам, а где… — начал было я, но она, как всегда, меня перебила: — В комнате для гостей. Они уже ложатся. И мы тоже. Уже двенадцатый час. Гаси свет. Доброй ночи. — Доброй ночи, — я обнял маму, она легла в кровать к папе, а я погасил свет в их комнате и, закрыв дверь, вышел. Я направился в гостевую. Постучав и услышав тихое «войдите», я открыл дверь. Родители Гарри уже тоже были в кровати, а сам Гарри сидел на краюшке, разговаривая о чем-то с отцом. — Спокойной ночи, Луи, — пожелала мне Габриэлла, когда Гарри встал и направился ко мне. — Спите крепко. — И вам доброй ночи. — Спокойной ночи, мам. Мы вышли из комнаты, выключили свет в коридоре и пошли ко мне.

(Включаем Justin Bieber — Change Me)

Гарри улыбнулся и стал расстегивать свои рубашки, а я просто наблюдал за ловкими движениями его рук. Он откинул рубашку и направился ко мне, но я лишь взял его за руку, остановив. Я выключил в комнате свет и сказал: — Я покажу тебе кое-что. — Что? Я повел его к балкону. Мое сердце забилось быстрее. Я не знал, понравится ли ему. Но я очень хотел, чтобы понравилось. — Открой дверь, Гарри. Он поцеловал меня и открыл дверь. На балкон он не зашел, просто замер там, где стоял. Изумрудные глаза светились счастьем. Рот был приоткрыт в полуулыбке, и он молчал. На телефоне тихо играла Aerosmith — Fly away from here (вы знаете, что делать). Спустя какое-то время он, наконец, повернулся ко мне. — Это… Это всё для меня? — его голос дрожал. — Всё, что я делаю — всё для тебя.