Вдали от прошлого

      — Реджина, а ты моя мама?       Два чистейших голубых кругляшка глаз беззлобно сверлили Реджину, отчего та лишь смущённо опустила ресницы:       — Нет, милая, так получилось, что я немного другой человек.       Эмма, не замечая смущения "нематери", продолжала гнуть свою линию, настойчиво расчёсывая шевелюру плюшевого льва:       — А у других мамы есть. И они похожи на тебя — забирают Майкла и Бобби из садика, покупают им игрушки. Они сказали, что все мамы так делают.       Реджина выдавила улыбку. Она не хотела врать малышке, чтобы в будущем не создать проблем с вопросами о внешнем сходстве. Чем меньше вранья, тем лучше. Его ведь и так не мало.       — Я почти что мама, просто есть одна небольшая разница, пушинка. Расскажу, когда подрастёшь.       Теперь в глазах Эммы сверкнуло любопытство.       — А это скоро?       Реджина на мгновение скривилась, как от горького лекарства, погладила белокурую головку и, снова вернув улыбку на место, ответила:       — Надеюсь, что нет.       Время неслось неумолимо — переезды, новые города, новые проблемы. Эмма взрослела на глазах, возможно, поэтому Реджина, собирая подопечную в школу, часто вспоминала этот самый первый их серьёзный разговор. Её девочка росла слишком быстро: в глазах стала появляться зеленца, фигурка быстро вытягивалась, но, слава богу, не спешила оформляться. Хотя, конечно, это не заставит себя ждать, и тогда — да здравствуют одинокие вечера и невроз!       Если бы был хоть какой-то способ замедлить время… По началу Реджина намеревалась замедлять взросление зельем, которое дал ей Цин Лун. Но прозорливый дракон, заметив такие настроения у королевы, заведомо убедил её, что, омолодив себя раз в пять лет, она сможет отшутиться лифтингом, но откат на год взросления ребёнка объяснить будет невозможно.       Приходилось мириться с неизбежным и с горечью наблюдать как взрослеет, меняется и отдаляется ставшая ей родной чужая дочь.       «Эмма и Реджина — навсегда!»       Гласили синие буквы на открытке. «Шедевр» — нарисованный восковыми мелками. Эмма хорошо помнила этот, как оказалось, важный момент своей жизни: как большая, сильная, всегда добрая Реджина с высоты своего роста провозглашала под диктовку маленькой шалуньи. Это нельзя было не увековечить, пусть даже в самодельной открытке, великодушно разрешив воспитательнице помочь с надписью.       Эмма потянулась и, досчитав до трёх, быстро встала с постели; немного попрыгала на месте, размяла мышцы и бегом, не переодевая пижамы, спустилась с лестницы вниз на кухню.       — Доброе утро! — с широкой улыбкой поприветствовала она стоящую у плиты Реджину.       — Доброе, милая, — ответила та не оборачиваясь. — Уже выспалась?       — Сколько можно спать, — ответила Эмма, просовывая русую голову через локоть Реджины.       — Эмма, осторожней! Я же могу тебя обжечь.       — Я просто хотела помочь, — буркнула девочка, — Я в душ.       — Там нет полотенца, возьми в моей комнате! — выкрикнула ей в спину Реджина.       Эмма, насупившись, сменила траекторию с душа на обратную — наверх, в спальню своей приёмной матери. Утро уже не казалось таким добрым. Девочка открыла комод и замерла, на секунду уставившись на открытку, стоящую на нём. Этому куску картона уже шесть лет, а он всё ещё переезжает с ними с места на место и неизменно стоит у Реджины в спальне. Почти как новый — она им дорожит, даже уголки не замяты. Плохое настроение сдувается, снова возвращая на лицо улыбку.       По крайней мере сегодня её не укорили в том, что она слишком большая, чтобы спать вместе. Эмма любила иногда посреди ночи, проснувшись по какому-либо поводу, приходить со своей подушкой и одеялом к Реджине; втихаря ложиться под бочок и снова сладко засыпать. Реджина утром если и ругалась, то исключительно для приличия. Уголки её губ, поднимающиеся вверх, как бы она их не сжимала, утверждали — она совсем не злится на шкодницу. Поэтому Эмма с регулярным постоянством продолжала нарушать это обоснованное правило.       Сегодня был особенный день — последняя пятница месяца. Сегодня после уроков, они с мальчишками пойдут гонять в футбол, а после, вечером, Эмма соберёт некоторые вещи на пару дней, и они с Региной поедут в Бостон, навестить дядю Цин Луна.       Бостон сверкал яркими цветными огнями и издавал шум даже ночью. Это было так не похоже на все те городки, в которых Эмме приходилось жить последние годы. Несомненно всё это завораживало, но что ей нравилось больше: шум большого города или тихие звёздные ночи провинции, она не знала. Зато Эмма очень любила старого китайца. У него всегда имелось неисчерпаемое количество историй, легенд, сказок и просто хороших шуток. Ещё старик знал уйму фокусов, но так и не раскрывал секретов ни одного из них.       С ним никогда не бывало скучно. Не имея других родственников, Цин очень радовался каждому приезду Реджины с дочерью. Конечно, Эмма в свои одиннадцать уже понимала, что дядя Цин им никакой не дядя, но, в конце концов, лучше всего на свете она знала, что кровная связь ничего не значит. Они были самой настоящей крепкой семьёй — покрепче многих кровных.       Даже ледяной кафель ванной, что холодил ступни, не мог отвлечь от приятного предвкушения. Девочка быстро прошлёпала в душевую кабину и довольно взвизгнула, когда холодная вода брызнула сверху. Она всё делала поспешно, будто всегда куда-то опаздывала.       Эмма с удовольствием ощущала иголочки холодных капель на своём, тёплом ото сна, теле. Всё таки — сегодня хорошее утро.       — Хэй! Идёшь сегодня на футбол?       — Ещё спрашиваешь!       Эмма улыбалась во все двадцать шесть зубов вихрастому парнишке по имени Патрик, когда другой с разбегу повис на ней со спины и чуть ли не проорал в ухо:       — Не опоздай!       — Джеймс, засранец, задушишь!       Хватка ослабла, и оба мальчишки убежали вперёд по коридору. Эмма довольно проводила их взглядом; отличные ребята, задержаться бы в этом городе подольше. Три девочки из параллельного класса, немного постарше, что наблюдали эту сцену, глупо хихикали, косясь на Эмму. Она часто ловила себя на мысли, что все девчонки хихикают глупо. И вообще, с ними даже говорить не о чем — вечно сплетни и всякие «взрослые» разговоры: о мальчишках, одежде и кто-кому «жених-да-невеста»; ни в футбол с ними погонять, ни костёр пожечь, ни пролезть на заброшенный завод — пугать друг-друга до пронзительного визга.       — Томбой…       Услышала Эмма обрывок фразы и, демонстративно вздёрнув подбородок, прошествовала мимо, держа плоскую, как у мальчишки грудь, колесом. Она знала что это значит, но ничуть не стыдилась такого прозвища. Уж лучше быть пацанкой с ободранными коленками, чем кокетливой обезьянкой с бантиками.       Первая половина дня прошла замечательно: учитель в предвкушении выходных был в хорошем расположении духа и особо не мучил; домашней работы, конечно, как всегда задал больше, чем на буднях, но это не смертельно. Патрик где-то достал жирную чёрную гусеницу, общим решением которую подложили в пенал к Кэсси — девочке с вечно плаксивым выражением лица. Веселье, к сожалению, не удалось. Сначала она, конечно, испугалась — даже подпрыгнула за партой, но, в следующий момент облегчённо вздохнув, вытряхнула несчастную из пенала и, завернув в оторванный кусок тетради, выбросила в корзину для мусора. Жаль гусеницу…       Не очень приятные вещи начались после — в столовую пришлось идти одной. Патрик и Джеймс куда-то смылись, не сказав ни слова; причём так незаметно и быстро, что оставалось только удивлённо хлопать глазами, констатируя факт их исчезновения. Ну ничего, она сегодня на игре им задаст! Получив свою порцию, Эмма села на свободное место и только принялась за еду, как услышала знакомые голоса — тех самых девчонок, что сегодня с утра шушукались о ней.       — Нееет! Ни за что! — даже сидя к ним спиной, Эмма по голосу поняла, что девчонка морщится. Наверняка та, с искусственными кудряшками.       — А я бы поцеловала, а что? Он красивый — почти как Патрик Суэйзи*! — скороговоркой выпалила другая — это точно был голос рыжей.       Её подруги прыснули со смеху. А Эмма презрительно хмыкнула, жуя сэндвич. Поцеловала бы, Патрик Суэйзи… Что за глупости приходят этим девчонкам в голову? Она зачем-то стала перебирать в голове парней, которых когда-либо знала, и поморщилась, будто ей попался в еде протухший тунец — нет, ни одного из них она бы не поцеловала! Единственный, кого она всегда хочет целовать, — это Реджина. Она с большим энтузиазмом впилась зубами в бутерброд. И вообще, как можно любить кого-то больше матери? С мальчишками, конечно, интересно, но они не заплетают волосы и не целуют в лобик на ночь.       — А я уже целовалась, — гордо протянула третья девочка, что была выше подруг ростом, и уже имела хороший намёк на женскую фигуру. — По-настоящему.       «А что, можно целоваться не по-настоящему?» — хихикнула про себя Эмма. — «Вот уж точно дурочка».       — Прям по-настоящему?! С языком?       Эмма подавилась, но, похоже, сплетницы это не приняли на свой счёт и продолжили:       — Ну… Скажем так… Да, я ему разрешила.       Эмме показалось, что её сейчас стошнит: совать кому-то язык в рот — что за ужасы?!       — И как? Как? Понравилось?       Трещотки умолкли в ожидании ответа, Эмма тоже затаила дыхание.       — А вы сами попробуйте — и узнаете.       На такой самодовольной ноте закончился диалог о поцелуях, потом пошли снова перечисления — кто бы кого поцеловал и какие парни симпатичнее.       Эмма вылезла из-за стола, забыв про поднос и недоеденный обед. Ей нужен был воздух.       После футбола всегда так хорошо: приятная усталость и тяжесть в мышцах. Даже прилипшая от пота футболка к спине и та была приятной. Ребята, развалившись, на скамейках переводили дух после первого захода игры. Эмма всё не могла забыть разговор девчонок в столовой и не знала как его завести со своими «суровыми» парнями. Она набрала воздух в лёгкие и быстро выпалила:       — Ребята, а как это — целоваться с языком?       Сначала повисло молчание, затем громкий гогот прокатился по футбольному полю.       — Ты чего это, Эмма? — пропищал от смеха Джеймс, садясь на своей скамье так, чтобы смотреть Эмме в лицо.       — Да просто услышала сегодня разговор девчонок в столовой, — покраснела та и стала теребить футболку.       — Тебя нельзя одну и на секунду оставить, — поддержал издевку Патрик.       — Да ладно вам, — Дэвид — парень постарше на год, который всегда играл с ними, смеялся, скорее, за компанию; его лицо вытянулось, став серьёзным. — Я вот целовался, и что?       Повисла тишина, и Эмма приподнялась на локтях в ожидании, что Дэвид дальше будет говорить. Но тот молчал. Вместо него заговорил почему-то покрасневший Патрик; его тонкая, белая кожа в конопушках вообще быстро краснела.       — Да ничего, я бы тоже одну девочку поцеловал, только она зазнается от этого и всем расскажет.       Все снова, теперь вместе с Эммой, рассмеялись. Скорее облегчённо, чем издевательски, но Патрик стал почти бордовым.       — Та, которой ты сегодня гусеницу подложил? — съязвил Джеймс       — Да иди ты! Ты мне сам говорил, что она — тебе нравится!       Теперь покраснел Джеймс, веселились только Дэвид с Эммой. Мальчишки гонялись друг за другом, пуляясь «обидными» словами, перескакивая через скамейки; в то время, пока глядя на них, покатывались со смеху их товарищи.       В какой-то момент Эмме стало грустно, и она перестала смеяться. В самом деле — выходит, всем кто-то нравится, даже её друзьям, хоть они и молчат в отличии от девчонок о таких вещах, но все же… Она задумалась. Кто же ей нравится настолько, чтобы поцеловать, пускай без всяких языков, но в губы? Почему-то первыми представились мягкие тёплые губы Реджины, но это понятно, мама и без того её каждый день целует то в лоб, то в висок, и её поцелуи — это что-то уже привычное, потому она и первая о ком подумалось. Эмма ещё глубже задумалась, кого же она хотела бы поцеловать, кроме Редж?       И второй образ был немного неожиданным. Но, определённо, эти чётко очерченные, с опущенными уголками губы, пожалуй, так и просились, чтобы к ним приложились, ведь они так похожи на губы Регины, когда та накрашена. Эмма резко села и огляделась, будто её мысли кто-то мог подсмотреть. Но мальчишки так же бесились, а Дэвид уже устало посмеивался, выкрикивая им не особо смешные шуточки.       Кажется им троим, друзьям-одноклассникам, нравилась одна и та же девочка — Кэсси; с чёрным каре и лицом — будто она вот-вот расплачется.       Реджина как всегда с ужасом смотрела на неё сверху вниз. На замаранные в траве и грязи хорошие джинсы; на взлохмаченную, выбившуюся косу; на ссадины на локтях и предплечьях. Через мгновение взгляд меняется на жалеющий, и женщина отступает, пропуская подопечную в дом.       — Как поиграли?       Эмма знала, как не нравились Реджине её любовь к футболу и мальчишеские замашки, но она, переступая через себя, старалась не навязывать своё мнение, по крайней мере — последние пару лет.       — Отлично. Я устала и хочу есть, как мамонт!       Эмма утомленно улыбнулась и присела на табурет, специально предназначенный для переобувания. Регина ушла на кухню и не заметила, как девочка исподтишка смотрит на неё. Впервые Эмма смотрела на неё так — затаив дыхание, с нарастающим сердечным ритмом. Что-то изменилось сегодня, определённо, изменилось, но вот что — Эмма ещё не до конца поняла. Она, не переодеваясь, прошла на кухню и обняла ничего не ожидающую Реджину со спины.       — Милая, что-то случилось? — Редж отвлеклась от разогрева ужина, не обращая внимания на то, что её платье тоже теперь требует стирки.       Эмма сжимала объятия всё сильнее, искренне не понимая, почему её сердце так сладко, но болезненно бьётся, пытаясь выломать рёбра; и не проливающиеся — слёзы обжигают закрытые веки. Сегодня она кое-что поняла. Сегодня что-то в её спокойной жизни бесповоротно изменилось.       — Я тебя люблю… — прошептала она, чувствуя, что вот-вот не сдержит слёз.       Реджина повернулась и мягко обняла ребёнка в ответ:       — Я тоже тебя люблю, пушинка.       «Нет, не так…» — ярко и осознанно проявилось в голове у Эммы. Теперь она это знает точно. — «Не так».