Вдали от прошлого

Эмма выбежала на трассу ведущую к побережью, ей было не до того, чтобы изучать местность. Она не задумывалась, куда ведут её ноги. Асфальт, расплывающийся перед глазами, везде был одинаково серым; заблудиться оказалось проще простого. Беглянка остановилась только когда сильный порыв морского ветра бросил ей в лицо ледяные брызги. Она стояла на берегу залива и медленно возвращалась в сознание. Позади — трасса, впереди — чёрная вода. Эмме пришло в голову, что это знак. Провидение. Ей дают выбор, один из двух. Она сглотнула комок вставший поперёк горла, по телу пробежала рефлекторная дрожь: домой нельзя — ведь Эмма больна, её отнимут у Регины, поместят в лечебницу; что ещё хуже — у Регины могут быть неприятности из-за неё. Большие неприятности. Вдруг её обвинят во всём и осудят? Плавать Эмма не умела, несмотря на всю свою любовь к спорту. И сейчас вода — очень похожая на жидкую смолу — пугала вдвойне. Но так её хотя бы не найдут так быстро, как если она бросилась бы под машину. Да и не доверяла она такому способу — утонуть ей казалось более реальным, чем умереть на месте от столкновения с машиной. Она выдохнула. Отмерила расстояние для разбега — сердце застучало в горле — и, разбрасывая песок подошвами, со всей дури бросилась в безразличный залив. Вода встретила сопротивлением и быстро намочила одежду, даже злость пробрала! Пришлось увеличить напор, чтобы продвинуться до уровня выше груди. Дно ленилось кончаться, и решимость становилась всё слабее. Когда Эмма уже готова была остановиться, правая нога её провалилась, и она оказалась в воде по макушку. Паника. Холод. И сильное, буквально истеричное желание: «Я не хочу умирать!» Одежда опутала её бессильное против холодной воды тело. Очень тяжело двигать руками; она барахтается, как ей кажется, изо всех сил, но на поверхности ни всплеска, только легкие круги и волнение. Она очень старается держать остатки кислорода, но удушье становится невыносимым, диафрагма сама поднимается, набирая вместо воздуха воду. Вода жжётся в лёгких, но Эмма продолжает бороться, до последнего. Пока не обессиливает. Сознания. Больше. Нет.

***

Свет. Что-то сильным ударом выдавливает воду из лёгких. Эмма чувствует, как рвотный позыв выталкивает воду и жадно глотает воздух. Голова кружится, глаза режет от ослепительно яркого света. И как ни странно — хочется пить. Она неосознанно цепляется руками за одежду человека рядом с ней. — Святые ёжики! Живая… Спаситель тут же уложил свой улов на дно лодки животом вниз, выключил налобный фонарик, и, что-то громко бормоча себе под нос, закутал Эмму в свою тёплую рабочую куртку, пропахшую машинным маслом. Лёгкие саднило, дышать было всё ещё тяжело. И больно. Каждый вдох выбивал из глаз слёзы, но Эмма изо всех сил старалась разглядеть своего спасителя. Со дна лодки он казался просто громоздким. — Как ты? Эмма попыталась сказать «нормально», но только беззвучно прошлёпала губами и её снова «вырвало» водой. Взгляд отказывался фокусироваться. — Ну-ну, вижу, что живая. Огромные ручищи принялись растирать её через куртку. Получалось очень грубо и больно, кожу жгло, онемевшие конечности покалывало; от возвращающегося тепла. Эмма легонько захныкала. — Ничего, дурёха, болит — значит, ещё не отвалилось. Домой вернёшься после такого, жизнь мёдом покажется. На пристань мужчина вытащил горе-утопленницу на руках. Она не спала, но и не бодрствовала. Чувствовала, как колючая щетина ткнулась ей в макушку, как её сгребают в охапку, и передают в руки пахнущие медикаментами.

***

— Что с ней! Почему она не шевелится?! — Мисс Миллс, отойдите пожалуйста в сторону. Дайте оказать помощь пострадавшей. Реджина яростно цеплялась за куртку в которую укутали её девочку. Бледная, с серыми губами — она выглядела ужасно, — если бы не подрагивающие ресницы, можно было бы подумать, что жизнь покинула её. — Мисс… — Не смейте мне указывать! Я её мать! Я мэр этого города! И я поеду… — Мисс. Большая мозолистая ладонь мелькнула перед лицом Реджины, привлекая к себе внимание. Реджина от такой наглости, сама от себя не ожидая, развернулась приготовив пощёчину. Но ладонь её шлёпнула по мокрой рубашке натянутой на довольно большое плечо. Спаситель её девочки стоял перед Реджиной с неподходящим, как ей казалось, в этой ситуации невозмутимым видом. Он даже не покосился на шлепок: ни один мускул не дрогнул на его лице, как будто он был уверен, что всё разрешится наилучшим образом. На глаза стали наворачиваться слёзы. Что же случилось с ними обеими? С их маленькой дружной семьёй? Почему всё пришло к тому, что Эмму погрузили в реанимационную машину? Неужели она — Реджина — такая плохая мать? Неужели… она не справилась? — Мисс, — настойчиво позвал её мужской голос, через пелену слёз Реджина еле различала его черты. — В кузове вы будете мешать врачам спасать вашу дочь. Идите скорее в кабину. В кабину пустят.

***

Реджина устало вперилась красными глазами в приборы, подключенные к Эмме. Врач сказал, что всё в порядке — Эмма просто спит (как ужасно, она похожа сейчас на свою мать в хрустальном гробу!); через несколько часов можно будет её забрать домой. Трубки и провода создавали антураж не столь обнадёживающий. Но от пререканий и повышенного тона уже горло саднило — напор нового мэра поставил на уши всех врачей городской больницы. Эмма была в сознании, когда её обследовали, брали анализы, делали рентген; Реджина сама видела, как она самостоятельно шла из кабинета флюорографии. — Мисс Миллс, пожалуйста, можно с вами поговорить? Шериф смущённо разглядывал носки своих туфель. Ухмылка прочертила горькую линию на уставшем лице Реджины — показания, ну как же. — А можно, я побуду сейчас с дочерью? И отвечу на ваши вопросы, мистер Харрисон, когда она очнётся. Сформулировано как просьба — отчеканено как приказ. — По правилам мне нужно взять с вас показания как раз до того, как мисс Свон придёт в себя. — Я не знаю что случилось и знать не могу. Эмма ушла с ночёвкой к подругам, вернулась сама не своя и даже в дом не зашла! Я позвонила сразу же, как она убежала, — шериф не знал куда деться от этих тёмных, почти чёрных глаз и уничижающего тона, а ведь собеседница говорила почти шёпотом. — У меня всё. — Хорошо, я понял, так и запишу. Только… — Что ещё? — Мне нужно поговорить с мисс Свон наедине, как только она проснётся. — Харрисон, вы издеваетесь?! — Никак нет, госпожа мэр. Но детский психолог уже ждёт в коридоре, я обязан буду… — Да поняла я! Можете не продолжать. Реджина не удержалась, она помнила, что любое проклятье снимает поцелуй истинной любви — пусть в этом мире проклятья огромная редкость — от одного поцелуя хуже не станет. Она коснулась губами холодного лба своей спящей красавицы, мысленно перебирая в голове все слова о прощении. Ресницы Эммы дрогнули. Она обеспокоенно вгляделась в силуэт расплывающийся перед глазами. — Регина?.. Горячие капли упали ей на щёку и на нос. Реджина поспешно смахнула свои слёзы и, не дожидаясь напоминаний от шерифа, вышла быстрым шагом, пропуская вместо себя крашенную блондинку средних лет — детского психолога.

***

— Ну что ж… Обычный случай — подростковая влюблённость. — Простите что? — переспросила Реджина, хотя прекрасно всё расслышала. — Влюблённость, — повторила женщина, не удивляясь ни факту полученному от девушки, ни удивлению её приёмной матери. — В её возрасте довольно распространённое явление. Не она первая — не она последняя, — женщина вздохнула и поправила очки. — Обычно такие попытки суицида далеко не заходят; здесь, скорее, имел место несчастный случай — передумала, но немного поздно, из-за чего и получилось всё так… Она не хотела умирать на самом деле. Не волнуйтесь, — психолог потрепала пребывающую в прострации Реджину по плечу. — Навряд ли после такого она решится ещё раз повторить, но вы всё-таки приходите. Ей не помешает выговориться, раскрыться. Блондинка всунула Реджине в руку свою визитку. — Можете идти к ней. Миллс машинально положила визитку в карман. Она взволнованно вдохнула, когда увидела Эмму в полном сознании. Девушка теребила бледными пальцами больничное бельё и сразу вскинула голову на глухой стук каблуков — её приёмная мама не носила ничего с плоской подошвой. Мускулы на лице Реджины дрогнули — её девочка смотрела на неё почти без эмоций пронизывающим, взрослым взглядом, даже захотелось выйти. Скоро войдёт врач и не даст им поговорить, если всё хорошо, они поедут домой. Но о чём говорить? Что можно сказать только что чуть не убившему себя подростку? Эмма наконец скривила губы и, сдерживая кашель, выплюнула: — Только давай без нравоучений, ладно?