Вдали от прошлого

      Таким грустным Нил ещё не был. Эмма заметила, что сегодня он просто сам не свой: всё валится из рук. На уроках он совсем рассеян, не концентрируется на заданиях и выпадает из реальности, пялясь в одну точку.       Она пару раз пыталась спросить, что такое с ним творится, но Нил только как-то странно смотрит на неё и мотает головой, натягивает улыбку: «ничего». Ей очень хочется пойти с ним вместе в приют, она не была там больше недели, она соскучилась по животным, по Стивену. На самом деле, Эмме очень хотелось снова пойти в гости к Нилу, снова побыть в этой чудесной семье, хотя бы гостем, но не напрашиваться же. Да и у неё самой период не лучше. Она решается, хоть это и не легко.       — Мне кажется, Регина хочет отдать меня в интернат, — быстро выпаливает она на ходу.       — Что? — Нил останавливается посреди коридора как вкопанный, чуть не врезаясь в идущих навстречу младшеклассников. — С чего ты взяла?       — Вот, и она так же ответила! — всплеснула та руками, разворачиваясь к Нилу лицом. — Ты думаешь после всего, что я натворила, «госпожа мэр» захочет иметь такую дочь?       — Постой-постой… Ты сказала госпожа мэр? — недоверчиво переспросил друг, казалось, все мышцы его тела напряглись и обратились в слух.       — Да, а что такого?       Нет, ну в самом деле, что он прицепился к должности, неужели он один из тех детей, для которых это важно?       — То есть, твоя мама тот самый человек в городе, который решает  кого субсидировать, а кого сносить?       — Нил, а каким это боком…       — Прекрасно. Просто, мать твою, волшебно! — Нил впервые выглядит таким разозлённым, он размахивает руками, хватаясь за голову, нервная улыбка дёргает уголки его губ. — Ты заварила такую кашу, а расхлёбывать её теперь другим. Молодец, Эмма, тебе нужно отдельный приз за эгоизм придумать! Хотя знаешь, я благодарен, что ты хотя бы сейчас мне рассказала, теперь хотя бы некоторые пазлы в моей голове встали на место.       — Какие пазлы? Ты о чём Нил?       — А ты не знаешь? Твоя мама-мэр ничего тебе не рассказывает о своей работе? Тогда передай ей привет, от Стивена Грея и Билла Кэссиди, может быть узнаешь кое-что интересное.       Весь оставшийся учебный день Нил выходил из класса первым и даже если Эмма ловила его в коридоре — отказывался говорить. Девушка даже не знала, за что ей чувствовать себя виноватой. Ей удалось всё-таки перехватить его после уроков, уже у самого выхода.       — Да что с тобой творится?       — Что со мной творится? — голос Нила полон раздражения и горечи. — Уместнее спросить, что творится с моей семьёй. Клинику закрывают — приказ мэра. — Он ударил пальцем о палец начиная счёт: — Билла просят уволиться с работы, хотя он проработал там больше двадцати лет! — ещё один палец: — А ещё, — Нил нервно облизнул губы, на глазах его выступили слёзы, и руки опустились, — к нам приходили из социальной службы. Объяснили, что в этом штате у «таких» семей как наша, нет прав, и если мы не подыщем более подходящее место для жизни до конца этого месяца, они будут обязаны изъять меня. В этом городке все знают друг друга, Эмма, знают как облупленных, ты думаешь за столько лет, никому не было дела и вдруг, ни с того ни с сего, к нам начали цепляться?       Нил устало выдохнул, меряя взглядом остолбеневшую подругу, его потряхивает от злости, её же холодит от медленного осознания того, что услышала. Он сделал было шаг к выходу, как она снова поймала его за рукав:       — Нил, погоди, дай мне шанс! — она умоляюще смотрит ему в глаза. Лишь раз в жизни она так теряла друга, и ей не хотелось повторения. — Дай мне поговорить с Региной, я всё узнаю, я всё ей объясню, дай мне спасти нашу дружбу.       — Спасти? Наша дружба никуда не девается, Эмма, я так же твой друг, хоть и злюсь на тебя. А вот моя семья распадается, её ты сможешь спасти? У нас нет времени на быстрый переезд, нет столько денег. Стивен даже не может уехать со мной в другой город, пока Билл продаёт свой дом, потому что он мне «никто». Постарайся просто ещё больше не навредить, «Спасительница».       Нил, беззлобно, отцепил пальцы Эммы от своего рукава, оставляя её одну, стоять и собирать по кусочкам, по слову, свою несчастную логику.        Сложно было поверить, что Регина способна на такое, но если с логикой у Эммы было туго, то с интуицией, даже слишком хорошо. Она не могла ничего поделать, с тем, что её внутренний голос говорил, что Нил говорит правду. Но говорить правду и знать правду, ведь не одно и то же, верно?       Эмма прислонилась и сползла по стене. Ей хотелось сейчас же исчезнуть, закрыться одной в пустом помещении, хоть в туалете, хоть в гробу и орать, реветь, метать, разрушать всё к чертям собачьим, что попадётся под руку. Вместо этого она всего лишь спрятала голову в руки, сложенные перед собой на коленях. Гиперопека и Регина — слова-синонимы, но поверить, что она может влезть в чью-то семью намеренно, угрожать? Это слишком тяжёлые обвинения, чтобы доверять им без проверки.       Волос Эммы коснулась чья-то рука.       — Хэй, давно здесь сидишь? Тебе плохо?       Эмма вскинула голову, сердце сделало кульбит — перед ней стоит, чуть склонившись, Джейн, та самая крашеная блондинка, что учила её целоваться. Они не говорили особо после того раза, Джейн только извинилась и всё; все остальные попытки поговорить Эмма прекращала на корню, стараясь избегать одноклассницу. После экстремальной стрижки, по классу (а потом и по школе) поползли слухи насчёт них с Нилом, неприятные слухи. Девочки заговорить с ней больше не пытались. Но Джейн стоит напротив — не сотрёшь, участливо смотрит — провалиться бы сквозь землю.       — Нет, всё в порядке, — врёт Эмма севшим голосом. Она не в порядке, она рассыпается на тысячу мелких кусочков.       Джейн не уходит: она приседает на корточки напротив, глядит на Эмму будто на потерявшегося ребенка или щенка.       — Поссорилась с Нилом? Ну, не смотри на меня так, — Джейн почему-то смеётся, — он полдня на тебя как сыч дулся, я видела. Не переживай так. Всё будет хорошо.       Эмма вдруг вспомнила, что её, должно быть уже ждут на парковке, она поднялась и на негнущихся ногах побрела к выходу. Предстоит тяжёлый, но необходимый, разговор с Региной. Джейн последовала примеру Эммы и уже шагала за её правым плечом. Они вышли вместе, хоть Эмма этого и не хотела, одноклассница кажется была решительно настроена продолжать их дружбу.       Внезапно девушка схватила Эмму за руку:       — Эмма, постой, — Джейн выглядела взволнованной, — если это важно для тебя, я хочу чтобы ты знала, тот поцелуй… я не хотела навредить тебе, наоборот, мне… я хотела… — Джейн запинается и выпаливает, её слова обжигают сердце, падают куда-то глубоко в желудок. —  Ты мне нравишься, Эмма.       Они стоят на школьном дворе почти одни, всего лишь в шаге друг от друга, сердце Эммы стучит как бешеное. Она не знает, что сказать.       — Мне надо идти.       Не совсем те слова, что ожидает Джейн, наверное, но они слетают сами собой и Эмма зачем-то целует густо напудренную щёку.       — Поговорим завтра, О.К.?       Джейн странно улыбается — не верит.       — Да, конечно, хорошо.       Они расцепляют руки.       Эмма почти бежит к мерседесу, спрятаться бы в нём от всего мира, и от себя тоже! Она прыгает на переднее сидение и вжимается в него. Глазные яблоки дрожат под плотно закрытыми веками.       — Кто она? — уже привычно стальным тоном интересуется Регина и Эмму чуть не выворачивает наизнанку от перенапряжения нервной системы.       Девушка открывает глаза — всё плывёт, она смотрит на женщину за рулём, словно видит её в первый раз.       — Зачем ты каждый раз спрашиваешь? — сипло выдавливает в ответ Свон, замечая, растерянность в карих глазах. — Хочешь и её припугнуть?       — Ты в порядке, Эмма? — холодная ладонь соприкасается со лбом под светлой чёлкой. — Ты горишь!       — Я в порядке, — огрызается Эмма, — поехали домой, я не хочу говорить в машине.       Через несколько минут они уже стояли на своём парковочном месте.       — Ты мне расскажешь, что стряслось? — голос Регины рассержен, но дрожит, трясущейся рукой она вынимает ключи из зажигания.       Подросток молча отстёгивает свой ремень, и вылетает из машины, скорее, скорее домой!       Регина влетает следом.       — Что происходит, чёрт возьми, Свон?!       — Это ты скажи мне, что происходит?!       Лицо Эммы искажено злостью, зелёные глаза сверкают, у Реджины перехватывает дыхание: Эмма так сейчас похожа на родителей, хотя нет, даже они никогда не сияли такой эссенцией справедливости — это и больно и восхитительно одновременно — её девочка кажется совсем взрослой.       — Я не понимаю о чём ты.       — О родителях Нила. О клинике, — трогает Эмма с места в карьер, от такой резкой прямоты у Регины перехватывает дыхание, она моргает, силясь найти быстрый и безопасный ответ.       — Ты ещё слишком мала, чтобы об этом говорить.       — Мала? МАЛА?! — Эмма оказывается так близко, что трудно рассмотреть её лицо, лишь сверкающие глаза, она уже одного роста с Миллс, ей даже не надо вставать на мыски, она говорит зло, но больше отчаянно. — Что сделал тебе Нил, что ты так поступаешь с его семьёй?       — Если бы не этот… Нил, ты бы не стала пытаться быть мальчиком, думаешь я не поняла, когда раскопала его подноготную?! Он такой же как те двое, что воспитали его, а ты, дурёха, поддаешься его влиянию! Почему ты смеёшься?       — То есть, ты думаешь, я ради Нила состригла волосы? Из-за Нила полезла топиться? Из-за Нила, которого знаю от силы пару месяцев? — Эмма перестала смеяться. — Ответы ближе, чем кажутся, нравится тебе это или нет, — она так близко, что дышит прямо в губы, густо накрашенные красным. — Ты когда-то сказала, что любишь меня сильнее, чем может любить мать. Когда-то, ты поклялась, что будешь со мной навсегда.       Это не то, что Регина намеревалась сделать. По крайней мере она так думала. Этот поцелуй не подразумевал никакой страсти, скорее нужен был, чтобы заткнуть девчонку.       Её девчонку.       Эмма рефлекторно дёрнулась, но руки, давящие на затылок, не пустили её. Тёплая и мягкая, тягучая как мёд, искристая как сидр, терпкая как редкий сорт яванского яблока — Регина не заметила, где кончился её самоконтроль, и когда нетерпеливые ладошки легли ей между лопаток, прижимая к себе, она забыла о том, что эта взрослая девушка — та самая пушинка, которую она таскала на руках каких-то десять лет назад.       — Остановись, Эмма, — хрипло выдыхает Миллс, теряя связь с реальностью и растворяясь в неопытных, влажных поцелуях.       — Ты всё, о чём я могу думать, — отрывается Эмма от её рта, чтобы оставить влажный след губами на щеке, на скуле, за ухом… она шепчет так тихо, но её шёпот прошибает электричеством, так что колени слабеют, — научи меня, как быть с тобой, Регина.       Она спускается губами ниже, не прекращая умолять, осыпать восторгами, признаниями и комплиментами, но её губы самый яркий комплимент — они останавливаются там, где удаётся у Регины вырвать вздох. Взмокшие, от волнения, пальцы непослушно выворачивают пуговицы из петель, и они упруго поддаются, будто только этого и ждали.       — Эмма… — хрипотца в голосе Миллс усиливается, она властно запрокидывает голову девушки, запустив пальцы в её короткие волнистые локоны, разглядывает белую шею перед тем как чувственно прижаться к ней губами, и ещё, и ещё…       Эмму трясёт мелкой дрожью, она вжимается сильнее, будто хочет слиться, она чувствует как гулко стучат их сердца, через прижатые друг к другу грудные клетки, она чувствует как в животе завязался тугой узел и ей нужно развязать его, очень срочно развязать. Цепляясь изо всех сил за плечи Регины, она тащит с них дорогую алую ткань, шарит застёжку бюстгальтера, что впереди (о да, она знает). Бра раскрывается как цветок, открывая молочную, округлую грудь с идеальными сосками.       Эмма не видит их глазами, но под её пальцами они идеальны, под натиском Рег они падают вместе на диван, чудом не стукнувшись лбами — между бёдер её бедро, оно упирается слишком правильно, слишком идеально — Эмма тоненько стонет: «Регина!». И её тело выгибает дугой, она извивается, прижимаясь сильнее, дыша чаще, чтобы снова вскрикнуть и застонать, разбитая дрожью.       Регина с жадностью смотрит как извивается юное тело под ней, как запрокидывается голова, как зелёные глаза закатываются под дрожащие ресницы. Пальцы Эммы цепляются за её плечи, за юбку, за спинку дивана, бёдра сжимаются непроизвольно, ловя её бедро в тиски. Знает ли Эмма, что это оргазм? Было ли с ней уже что-то такое? Она запускает пальцы под футболку, прижимает Эмму ещё теснее «кончай, кончай как никогда и ни с кем ты не кончишь» и Эмма обхватывает её шею руками:       — Ещё, пожалуйста…       Регина целует её страстно, глубоко, словно пытаясь достать душу языком, Эмма подмахивает бёдрами и это сладкое чудесное ощущение — они сливаются, пусть на них ещё уйма одежды, но они сливаются; и это превосходное, неземное напряжение. Грубая джинсовая ткань портит чулки, но Эмма чувствует даже через неё горячую влажность, она рефлекторно кладёт руки на округлые бёдра — юбка Регины уже задралась до талии — сжимает их, притягивает, ловит ртом свободно волнующуюся грудь, раскачивающуюся прямо у лица.       Регина падает на локоть, цветные круги плывут перед глазами — она изо всех сил старается сохранить равновесие и не упасть, не придавить Эмму.       — Тебе хорошо? — спрашивает та, неуверенным голосом.       Вместо ответа ей достаётся укус — сильный, но достаточно осторожный — в шею, там, где она переходит в плечо; безупречный маникюр царапает живот, рука расстёгивает джинсы, ныряет в них, нежно лаская пушистые завитки. Эмма замирает на вдохе, смотрит в глаза уже не карие, а чёрные, как бесконечные туннели и выдыхает Регине прямо в губы «О, Боже!». Эмма скулит с придыханием, впивается короткими ноготками в плечи. Ещё один глубокий поцелуй — колени Эммы заёрзали, всё её тело впечаталось в Регину, каждый мускул напряжён до предела, она прикусывает губу, что неосторожно оказывается между её зубов и стонет прямо в рот — Эмму опять выгибает дугой, на этот раз дрожь мельче.       — Ещё… — снова шепчет она, заставляя брови Регины в удивлении взмыть вверх, но в этот раз девушка не обвивает её шею, а почти уверенным движением просовывает вспотевшую ладошку под кружевную резинку, не спуская пытливых глаз с вожделенного лица.       Регина пытается сфокусировать неверящий взгляд, но ей удаётся взять контроль лишь на мгновение: дрожащие пальцы изучают её, замечая разницу, исследуя чувствительность, осторожно скользя. Эмма знает, что делает — она уже знает как трогать себя — чувствует каждый напряжённый мускул, ловит каждый вздох, чувствует как мышцы сжимаются, если завести пальцы чуть дальше. Рег не в силах контролировать хриплые выдохи; её ключицы и шея покрыты испариной — Эмма пробует её на вкус, чувствуя на языке вибрацию от стона — руки Регины дрожат, она еле удерживает вес собственного тела.       — Так хорошо? — спрашивает Свон.       И это сбивает накатывающий оргазм, Регина закрывает её рот проверенным способом; помогает, положив свою собственную руку поверх руки Эммы, найти правильные ритм и глубину. Бёдра начинает сводить судорогой, оргазм миллиардом иголочек прошивает позвоночник и расходится волнами от кончиков пальцев Эммы, до кончиков пальцев Миллс. Ослабевшие вмиг руки отказались поддерживать её, и шикарное тело безвольно накрыло лежащую снизу девушку.       Эмма осторожно убрала зажатую руку, обняла Регину, вырисовывая на её спине влажные узоры.       — Теперь, ты мне веришь? — вдруг спросила она, тревожа своим дыханием жёсткую чёрную прядь. — Теперь, мы вместе навсегда?