Нарисуй мою грусть

      — Какого черта ты вообще сюда заявился?! — надрывистому женскому крику вторил пронзительный звон разбившейся вдребезги посуды. — Как вообще посмел, чтоб тебя?!       — В свой собственный дом я буду приходить, когда захочу! — прозвучал в ответ уверенный, но гулкий мужской бас. — И я вовсе не к тебе пришел, так что прочь с дороги и не мешай!       — Только посмей сделать ещё хоть шаг, и я вызову полицию, — теперь этот звонкий голос прозвучал как будто спокойнее и твёрже, но не прошло даже секунды, как что-то вновь врезалось в стену и с глухим хлопком разлетелось на осколки.       — Еще одно слово, и ты здесь больше не живешь, ясно? Вышвырну на улицу — и делай что хочешь, езжай к своим друзьям, которых у тебя давно уже нет, или к кому угодно, но в этот дом ты больше не вернешься, ясно тебе?       — А вот и поеду! — женщина вновь сорвалась на отчаянный крик. — И Ясу с собой заберу!       — Не приплетай к этому ребенка…       Изуми лежала на кровати в своей комнате, накрыв голову подушкой — она делала громче музыку в наушниках, и была готова терпеть пронзительный визг тонкоголосой певицы — лишь бы не слышать этих криков за стенами, лишь бы не знать, чем все это закончится. Она просто тихо плакала, уткнувшись лицом в одеяло — обычно, слезы не душили её, что бы ни происходило, но именно в такие моменты они непроизвольно подступали к глазам, заставляя девушку чувствовать ненависть не только к родителям, но и к самой себе.       — Проклятье... чёрт бы их побрал, — шептала она без конца, затем вскакивала в очередной раз, хватала подушку и со всей силы швыряла её в стену. А едва ли чуть успокоившись, медленно садилась на колени и закрывала лицо руками.       На самом деле она боялась. Каждый раз, несмотря на то, что после родительских ссор ничего в её жизни не менялось, в глубине души Изуми с ужасом ждала того, что однажды отец действительно выгонит её мать из дома, и тогда ей придется выбирать, кого из них предать. Оба варианта сходились в одном — она останется несчастна, но похоже, этого не понимал ни один из родителей.       Они жили одной семьей до того, как ей стукнуло пятнадцать, хотя сказать так можно было лишь формально — на самом же деле мать и отец устали терпеть друг друга ещё раньше, едва ли не с момента её рождения. Хоть это был и очень худой мир, но он устраивал Изуми — она могла быть спокойна за себя и за них, но два года назад, когда однажды мама не сдержалась и начала кричать, а папа объявил, что ему все надоело, и он уходит, лживая идиллия внезапно закончилась. Изуми тогда осталась с матерью, потому что отец в любом случае обещал её обеспечивать — он работал на хорошей работе и спокойно мог оплачивать алименты, мать же, со своим невысоким и непостоянным заработком, просто не могла себе такого позволить. Он даже оставил им свой дом, один из нескольких, которыми владел, как он говорил, лишь для того, чтобы Изуми могла жить счастливо и получить хорошее образование. Каждый раз, приходя, он говорил, что не хочет ни во что её втягивать…       Неужели не понимал, что для этого уже поздно?       Изуми не могла сказать, кого из родителей она любила больше. Мама жила с ней, кормила и обеспечивала, но они практически не общались из-за её личных дел и взаимного непонимания, а отец приезжал пару раз в месяц, но зато о многом её расспрашивал, приносил подарки, да и в общем, вел себя так, что девушке нравилось проводить с ним время. Должно быть, они оба по-своему любили её, иначе не спорили бы сейчас внизу, у лестницы, через каждую фразу повторяя её имя.       Так что, определенно, в такие моменты Изуми ненавидела их обоих.       Чаще всего побеждала мама. Отец обычно разворачивался и уходил, затем садился в свою дорогую черную машину и уезжал прочь. В конце концов, через день или два, он посылал сообщение Изуми на телефон, и они встречались где-нибудь далеко от дома, чтобы мать ничего не узнала. Возможно, так будет и в этот раз. А может, она возьмет дочь под контроль на какое-то время, и ничего не выйдет. В любом случае, сегодня снова ничего не изменится. Но сколько это будет продолжаться, Изуми сказать не могла.       Когда всё прошло по стандартному сценарию, и отец уехал, она выключила музыку, рывком вытащив из телефона наушники, вышла из комнаты и прошмыгнула в ванную, чтобы вымыть покрасневшее лицо. Девушка чувствовала себя просто ужасно. Хватило ей этой истории с альбомом, после которой она полночи пролежала сама не своя! Хорошо хоть сегодня воскресенье, и не надо идти в школу, не придется смотреть на лживо невинное лицо Хибари или тем более на Такао. На самом деле, Изуми действительно не знала, что она будет со всем этим делать и что скажет Казунари, если встретит его. Будет, должно быть, до конца школы играть в прятки или же всё-таки наберется храбрости сказать всё, как есть, а он пусть думает, что хочет — какая уже, к черту, разница!       Одно действительно расстраивает — альбом и правда жалко.       — Ясу, спустись, пожалуйста! — мама определенно старалась выровнять голос, но выходило у неё плохо.       Девушка поспешно вытерла лицо и спустилась по лестнице на первый этаж. Женщина стояла посреди гостиной, одетая в уличную одежду, она была злая и страшно уставшая — у её ног лежали осколки тарелок и вазы, стоявшей ранее на журнальном столике. Эта ваза всегда очень нравилась Изуми, и она почувствовала страшное негодование, глядя на то, что от неё осталось — слепой гнев затуманивал ей взор, и не было даже сил поднимать глаза.       — Я пойду в магазин, — сказала мать глухо. — А ты пока убери тут все.       — Почему это я должна разгребать последствия ваших ссор?.. — Изуми не смогла сдержать негодование, поэтому, неожиданно не только для матери, но и для самой себя выкрикнула в полный голос: — Сама разбросала, сама и убирай!       — Да как ты со мной так разговариваешь?! — та мигом вскипела: изумление не дольше секунды продержалось на её лице, сменившись рассерженностью. — Делай, что говорят, я дважды повторять не буду. И скажи спасибо своему папочке за это!       — Не надо его оскорблять! — девушка поняла, что не было теперь уже смысла сдерживаться.       — А ты, значит, будешь его защищать? — голос матери стал резким, она сделала два шага, заставив Изуми взглянуть ей прямо в глаза. — Значит так. Когда я прихожу, все должно быть убрано, иначе попадешь под домашний арест, ясно тебе?       Спорить было бесполезно.       — Ясно, — Изуми кивнула, с трудом удерживая себя от того, чтобы плюнуть матери под ноги и убежать прочь.       Женщина сжала губы и, одарив её ещё одним недовольным взглядом, вышла за дверь. Наступила тишина, в которой Изуми вновь пыталась не заплакать. Но взяв себя в руки, она упала на пол и принялась хватать с пола осколки, с остервенением бросая их в мусорный пакет. Её неосторожность вскоре привела к тому, что крошечный кусочек вазы глубоко впился ей в палец, и из раны выступила темно-красная кровь — две крупные капли упали на ковер, и девушке пришлось оттирать их, пока не засохли. Палец безумно болел.       В тот момент, когда Изуми уже заканчивала выводить пятно, до неё донесся негромкий стук — судя по всему, стучали пальцами по стеклу с торца дома. Удивленная и озадаченная, девушка бросила тряпку на стол и подошла к окну. Увиденное поразило, испугало и одновременно безумно разозлило её.       — Черт, да только тебя мне здесь не хватало до полного счастья! — распахнув раму, Изуми выдохнула сквозь зубы. А затем внезапно осознала, что те пару раз, когда она вообще обращалась к Такао, то только и делала, что повышала на него голос. Это, должно быть, производило крайне нехорошее впечатление, поэтому девушка осадила себя и повесила на лицо маску хотя и явного, но сдержанного раздражения. — Ну, чего тебе здесь надо? Нет, стой… Откуда ты знаешь, где я живу?       Подумав ещё немного, она поняла, что ей даже почти что плевать. И ещё — она точно не в том состоянии сейчас, чтобы вести себя, как нервная первоклассница.       — Мне Мияджи сказала, — ответил тот невозмутимо, как будто и его неприятное начало диалога тоже совсем не тревожило.       — О да, конечно, чего от неё ещё ожидать, — Изуми всплеснула руками и от бессилия оперлась локтями на окно. — Один раз уже…       — Вот зря ты так говоришь, — перебил её Такао так резко, словно и пришел сюда только для того, чтобы сказать эту фразу. В его серых глазах промелькнуло нечто вроде укора, и Изуми это почему-то взбесило. — Она действительно ничего не знала, думала, что встретит в спортзале своего брата. Но после тренировки капитана и Шин-чана вызвали помочь учителю в главный корпус, а я решил подождать их, поскольку не хотел идти домой в одиночестве. Ты бы видела, как Мияджи испугалась за тебя! И как волновалась! Вот нельзя так с людьми поступать, знаешь ли!       Волна гнева вдруг улеглась, и Изуми почувствовала себя раздавленной — лжет Такао или говорит правду, она в любом случае повела себя как последняя эгоистка. Хибари, разумеется, не хотела для неё ничего плохого, а даже если подстроила все специально, то только из лучших побуждений. Нельзя было так поступать, особенно зная о том, какая Мияджи ранимая… Изуми осознала это слишком поздно, а теперь и вовсе не знала, как ей поступить и чем загладить свою вину. Поэтому она просто опустила голову и пробормотала тихо:       — Ладно, и всё-таки, зачем ты сюда пришел? Непохоже, что собираешься смеяться. Тогда… Не знаю, что ты там себе уже успел надумать, но лучше обо всем забудь. То, что ты видел, ничего не значило... это единственное, что я могу сказать. Объяснять что-то не хочу и не вижу смысла.       — Да, Мияджи мне и об этом рассказала… — он вдруг замялся и сунул руку в карман. — Я, вообще-то, пришел альбом вернуть.        — Оставь себе, — девушка даже не подняла на него глаз из-за гордости и смущения. — Мне он не нужен.       Какое-то время между ними висела очень напряженная для Изуми тишина. Она вдруг поняла, насколько странно и даже как-то двусмысленно прозвучала при сложившемся положении её последняя фраза. И всё же Такао, который, в отличие от неё, как будто совсем не ощущал никакой неловкости, продолжил:       — Вообще, я вовсе не думаю, что странно рисовать кого-то, если тебе хочется, тем более, если рисунки такие красивые.       — Вот только не надо с этими комплиментами, — процедила та раздраженно. — Не странно? Совсем что ли дурак? Ты понимаешь, как это выглядит со стороны? — от возмущения девушка даже высунулась из окна чуть ли не по пояс. — Как будто я в тебя втюрилась — вот так!       — Так дело в этом? — произнес Такао задумчиво, но, заметив возмущение на лице Изуми, поспешил объясниться: — В смысле… Ты так себя ведешь потому, что боишься, будто я не то подумаю? Я же говорю, мне Мияджи все рассказала… И поверь, мне очень приятно, что ты выбрала для своего альбома именно меня…       Девушка вдруг дернулась и замерла, глядя в одну точку. Глаза её расширились, а губы дрогнули.       — Ой, не стоило, наверное, этого говорить…       — Живо лезь в окно.       — Чего?! — Такао отпрянул от неё на полметра, приоткрыв от удивления рот.       — Лезь, я тебе говорю! — она перегнулась через подоконник, схватила его за рукав и со всей рванула на себя.       Несмотря на растерянность, парень больше не стал задавать никаких вопросов и, подтянувшись на оконной раме, за считанные секунды оказался в гостиной. После он машинально стал оглядываться, а Изуми тем временем продолжала смотреть на улицу, убеждаясь в том, что ей не показалось.       — Теперь вверх по лестнице, первая дверь слева. Сиди тихо, чтобы я тебя не слышала.       — Для чего…       — Черт, да я потом все объясню, а сейчас выполняй! — она сильно толкнула Такао в бок по направлению к ступеням.       За дверью послышались шаги, и Казунари упрашивать особенно не пришлось — в два прыжка он оказался на лестнице и, взобравшись по ней, скрылся за углом — к тому моменту, когда в замке щелкнул ключ, всё уже вновь затихло. Изуми облегченно вздохнула и обернулась к матери, которая стояла в дверях, окидывая гостиную внимательным взглядом. В руках она держала пакет с продуктами.       — Почему окно открыто? — нахмурилась она. Затем посмотрела куда-то перед собой. — И что за тряпка на столе?       — Я сейчас…       — Затем разбери, пожалуйста, покупки, — за время похода по магазинам женщина, казалось, остыла и даже позволила себе слегка улыбнуться теперь. — Молодец, что убралась — и вовсе незачем было спорить.       Изуми сжала губы и тут же отвернулась, чтобы мать не видела эмоций на её лице. Она быстро закрыла окно, выкинула грязную от кровавых разводов тряпку (подумать только, мама не заметила ни этого, ни даже бинтов на её пальце!) и принялась разбирать пакеты. Продукты быстрого приготовления, пара огурцов и пачка заварного чая — вот, в общем-то, и все, что в них было. В своих мыслях девушка то и дело возвращалась к Такао, что сидел сейчас в её комнате, и от этого ей, разумеется, было не по себе. Правильно ли она поступила, решив позвать его в дом, или ей все же следовало заставить Казунари бежать прочь? Если подумать, то риск, что мама сейчас пойдет наверх — минимальный, а в ином случае она могла бы что-то заметить или, что даже хуже, Такао просто мог растеряться и замереть у окна, и тогда правдоподобно солгать у Изуми уж точно не вышло бы. В общем, риск был оправдан, но вопрос состоял в том, как сделать так, чтобы баскетболист покинул дом незамеченным?       — Через пятнадцать минут я пойду в ванную, — донеслось из другой комнаты, и девушка поняла — вот оно! — Я сегодня занята и не буду заниматься ужином, так что возьми себе чего-нибудь из тех пакетов.       Девушка схватила пачку лапши быстрого приготовления и помчалась наверх. Она пробежала по коридору и стремительно распахнула дверь своей комнаты — Такао стоял у окна, держа что-то в руках. Присмотревшись, Изуми поняла, что это колода карточек с персонажами из популярной мобильной игры «StrikeGirls», которые она собирала со средней школы и хранила в стоящей на столе прозрачной коробке.       — Кто разрешал тебе трогать мои вещи? — она говорила тихо, чтобы не было слышно ни внизу, ни даже в коридоре. — А ну отдай!       — О, ты тоже их собираешь? — он словно пропустил её реплику мимо ушей, продолжая внимательно перебирать карточки. Через секунду его взгляд резко остановился на одной из них. — Стой, неужели это Мирай из ограниченного золотого выпуска? Она же ужасно редкая!       — Слушай, если я пообещаю отдать её тебе, ты успокоишься? — девушка попробовала переменить кнут на пряник.       — Я не могу просто забрать её, — вновь переключился Казунари на «серьезный» режим. — Это, всё-таки, часть коллекции…       — У меня их три, так что не переживай, — Изуми не беспокоилась — карточки ей всегда приносил папа, так что получить даже самые редкие экземпляры для неё особенного труда не составляло.       Такао смерил её ошарашенным взглядом, затем бегло оценил не самый скудный интерьер спальни, смекнув, должно быть, про себя: «фиговы мажоры» — и всё же послушно убрал карточки обратно в коробку, а сам бесцеремонно приземлился на край кровати. Повисло молчание, вызванное, должно быть, абсурдностью происходящего: если бы вчера Изуми сказали, что ей придется остаться наедине с человеком, которого она старалась избегать больше всех на свете — да ещё и в своей комнате — девушка бы только покрутила пальцем у виска. Сейчас же она просто не знала, что делать.       — Так что это значило? — к счастью, надолго Такао не хватило.       — Если мама узнает, что я разговаривала с парнем, она меня прибьет, — спешно ответила та. — Тем более, когда я находилась прямо в доме и сразу после…       — После чего? — Казунари заметил замешательство девушки, но затем случайно перевел взгляд на её руки и тут же ахнул. — Что это, кровь?       — Не твое дело, — отрезала Изуми, резко смутившись. Но когда она посмотрела вниз, то заметила, что рана снова открылась, и бинты стали темнее. — Хотя нет... постой, ты не мог бы достать аптечку из верхнего ящика шкафа?       Такао кивнул и встал на стул. Он спустил на кровать маленький чемоданчик с красным крестом и даже нашел в нём чистые бинты. Пока Изуми во второй раз обрабатывала рану, он покорно молчал, но, как только та закончила, резко продолжил:       — Мияджи сказала мне не попадаться на глаза твоей матери, я еще спрашивал, почему, но даже представить не мог, что она запрещает тебе общаться с мальчиками! — в ответ Изуми только кивнула и состроила кислую мину, соглашаясь с абсурдностью этого факта. — Что, даже просто разговаривать?       — Странно, наверное, звучит.       — Очень. Особенно если учесть, что в школе, например, она все равно не может тебя контролировать.       — И не пытается, — Изуми вздохнула, сама не до конца понимая, зачем рассказывает об этом почти незнакомому человеку, тем более в такой щекотливой ситуации. — Знает, что тайные отношения все равно станут явными, рано или поздно.       — А у тебя есть они? — спросил он пытливо. — Тайные отношения?       — Я в них не нуждаюсь: ни в тайных, ни в явных — во всяком случае, пока.       Девушка вспомнила утреннюю ссору родителей и подумала о том, что после такого она, возможно, вообще никогда не решится на что-то серьезное в плане личной жизни, но говорить об этом вслух не стала. В любом случае, Такао эта тема, судя по всему, вообще не очень-то интересовала — он неожиданно вернулся к другой, про которую за всеми волнениями Изуми как-то умудрилась забыть.       — И всё-таки, это твое, — он достал из сумки, которую все это время держал на плече, её альбом и протянул девушке. — Извини, если расстроил тебя.       — Ты что, это мне надо извиняться, — Изуми и сама не поняла, в какой момент ей стало так легко разговаривать с Такао и даже слегка подшучивать: — Это же я здесь маньячка.       — Вовсе нет, — Казунари покачал головой. — Я знал когда-то человека, который коллекционировал волосы своих одноклассниц. Вот это было действительно ненормально, а твои рисунки ничего плохого не значат. На самом деле, возможно, будь это не ты, я бы вел себя иначе, но… Ты знаешь, Йору так много о тебе рассказывала! Все уши прожужжала мне о том, какая ты классная и как красиво рисуешь! Я сначала не верил, но сам убедился… В смысле, про рисунки. Просто насмотреться не мог, правду тебе говорю! Моя сестра безумно любит тебя, а я склонен ей доверять во всём, так что вряд ли у тебя были какие-то не те мысли, когда ты меня рисовала. Я бы даже не отказался, чтобы ты сделала это ещё раз.       — Во вкус вошел, что ли? — приподняла девушка левую бровь.       — Та, перед кем тебе действительно стоит извиняться — это Мияджи.       Изуми хотела огрызнуться на него за нотации, но передумала, потому что Такао был прав.       — Слушай, мама сейчас пойдет в ванную и просидит там не меньше часа, — она решила, что весь этот разговор уже нет смысла продолжать. — Тебе пора идти.       — Да ладно, я же даже ещё не все посмотрел! — он, похоже, имел в виду карточки.       — Уходи, я есть буду! — она указала на пачку лапши, но Такао только неприязненно сморщился.       — Ты что, этим питаешься? — прошла всего секунда, а он уже выхватил пачку у неё из рук. — Фу, ну и дрянь! Сплошная химия!       — Я не жалуюсь, — она решительно забрала лапшу у него из рук.       — Тебя кажется зовут… Изуми?       Девушка хотела промолчать, но решила, что хватит уже корчить из себя недотрогу, тем более что на самом деле она такой совсем не была, да и Такао, в общем-то, вел себя исключительно дружелюбно, так что дичиться его не стоило.       — Угадал.       — Можно мне называть тебя Ми-чан?       — Нет.       — Я просто подумал, Ми-чан, может тебе стоит зайти как-нибудь к нам домой? Йору будет очень рада, но главное, ты хотя бы поешь что-нибудь нормальное — знаешь, моя мама превосходно готовит её фирменный удон…       — Ты мне слушаешь вообще? — процедила Изуми, решительно указывая ему на дверь. — Хватит разговоров, иди домой, Такао, и лучше забудь о сегодняшнем дне.       — Знаешь, мы вполне могли бы подружиться, — произнес он неожиданно, но всё-таки послушно вышел в коридор, спустился на первый этаж и, убедившись, что путь открыт, вышел за дверь.       «До свидания, Ми-чан!» — явно не прощание человека, который твердо решил выбросить из головы произошедшее. Изуми вздохнула и поднялась в свою комнату. Накручивая на вилку гадкую, острую лапшу, она вдруг заметила, что её альбом так и остался на кровати.       Поверх него лежала карточка, которую Такао так и не забрал.