Нарисуй мою грусть

      Очередное утро выдалось неприветливым и холодным. Изуми сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, и слушала, как протяжно завывает ветер, хлопая ставнями где-то в другой комнате. Ей нравился вид за окном: ровный ряд низеньких, припорошенных снегом деревьев, покрытое разводами серое небо и дорога под тонким ковром из белого бархата. Похоже на картину, вышедшую из-под кисти художника или же созданную кем-то иллюзию — Изуми думала об этом, очарованная чем-то мимолетным и таинственным, что было скрыто в этом пейзаже. Она уже не помнила, когда в последний раз что-то вызывало в ней подобное чувство.       По земле метнулась чёрная тень — это соседская кошка быстрыми прыжками пересекла пространство между домами, оставив на снегу отпечатки маленьких лапок. Следом за ней, выпуская в воздух клубы чёрного дыма, проехала машина. Сказочное видение рассеялось, и Изуми вновь увидела привычную картину: перед ней была узкая улица, захламленная и занесенная снегом, которая уже через несколько часов наверняка станет одним сплошным грязным месивом. Удручающая картина.       Девушка тяжело вздохнула и взяла в руку телефон. На дисплее высветилась дата — тринадцатое декабря. Этот день должен был отличаться чем-то от всех прочих, он был особенным, но Изуми никак не могла вспомнить, почему. Это даже вгоняло её в уныние. Странные ощущения терзали девушку — ей казалось, в это самое мгновение что-то важное уходило у неё из-под носа, какое-то значимое, но помутневшее в памяти событие. То, о чём хотелось забыть, но от чего сердце стучало о рёбра с удвоенной силой, и дрожали руки. С того самого лета Изуми уже не раз замечала, что теряет многие воспоминания, но каждый раз убеждала себя в том, что в этом не было ничего страшного — раз уж она забыла, значит, помнить просто не было нужды.       Но в этот раз никакие оправдания не помогали, и ей всё равно было не по себе. Хотелось сделать хоть что-нибудь, отвлечься от раздумий, но тело казалось потяжелевшим и совсем не слушалось.       Телефон в руке завибрировал. Изуми снова опустила взгляд на экран и увидела иконку нового сообщения — нажав на неё, она прочитала имя отправителя «Танака Фумаки» и немного удивилась: раньше он, конечно, часто ей писал, но вот уже около двух недель от него не было ни слуху ни духу, так что у столь внезапного появления наверняка должна была быть какая-то веская причина.       «Прости, что так долго не писал — тренировался, сама понимаешь, и голова только этим была занята всё время, — значилось в сообщении. — Надеюсь, что ты не злишься. Но в любом случае, пожелай нам сегодня удачи. Это очень пригодится».       Некоторое время Изуми сидела, перечитывая про себя эти строки, и никак не могла понять, о чём шла речь. Затем заблокировала телефон, облокотилась на окно и закрыла глаза, стараясь напрячь память. Тринадцатое декабря. Тринадцатое. Декабря.       «Сегодня мы узнали точную дату финала, — вспомнила она содержание другого сообщения. — Тренер хочет, чтобы это стало нашей конечной целью — выйти в этот день на площадку. Он ещё…»       — Зимний кубок, — Изуми произнесла название турнира почти беззвучно, но даже так оно порезало ей слух, поднимая из глубин памяти болезненные воспоминания. Девушка не могла понять, как она могла забыть столь важную дату, но мгновенно пожалела о том, что вспомнила.       «Так вы что, в финал прошли?» — написала Изуми через некоторое время, крайне удивленная столь неожиданным известием.       «Вчера вырвали победу буквально голыми руками, — последовал незамедлительно ответ. А после, минуты через две, пришло дополнение: — Некоторые из нас очень хорошо постарались».       Изуми была готова поклясться, что сначала Танака написал нечто вроде: «Всё благодаря нашим семпаям», как когда-то любил говорить, но затем вспомнил, к кому обращается, и эти самые две минуты раздумывал над тем, как лучше переправить текст. А всё из-за того, что ещё в самом начале их электронного общения Изуми сказала, что не хочет говорить и слушать о Мидориме и его дружке-разыгрывающем — Танака мог понимать её желание, как хотел, и, как бы то ни было, он не стал задавать вопросов, а молча принял эти условия и впредь ни разу не употребил ни одно из этих имен в сообщениях и даже косвенно старался их не упоминать. Хотя сегодня, кажется, не выдержал — не нужно быть гением, чтобы понять, каких «некоторых» он имел в виду.       — В конце концов, я и сама не понимаю, для чего это, — из груди Изуми вырвался тяжелый вздох. — Как будто не могу вспомнить о них просто так, без всякого упоминания.       Она закрыла лицо руками и, просидев так некоторое время, собралась с мыслями, чтобы написать «Удачи». Потом разозлилась на себя за сухость, но добавлять что-то уже не решилась, да и понятия не имела, о чем тут ещё можно сказать. Ведь стоило ей хоть на секунду подумать о баскетболе, о турнире и играх, как сознание захлестывал безумный поток, и в голове все перемешивалось — рушился барьер, отгораживающий её от того, что по-хорошему стоило бы закопать в самые далекие уголки сознания и никогда впредь к этому не возвращаться.       — Да ладно тебе, прекращай! — она с силой швырнула телефон на кровать, и тот, отскочив от матраса, ударился об пол. — Как будто от этого что-то изменится!       Прошло секунд пятнадцать, и со скрипом распахнулась дверь.       — Ты чего? — на пороге стояла Мичико: вид у неё был сонный, растрепанные волосы спадали на плечи, а старая белая ночнушка почти волочилась по полу. — Ещё только семь утра, а ты тут скачешь.       Изуми замерла, глядя на мать с некой растерянностью, потому что всего на мгновение перед её глазами промелькнул совсем другой образ, разительно отличающийся нынешнего: бледная, худая женщина с длинными волосами, свисающими патлами на посиневшее лицо, бутылка в дрожащей руке и пустой взгляд, устремленный в никуда. Сейчас Мичико ничем не напоминала себя прежнюю — она порозовела и даже как будто помолодела, стала следить за собой и почти не пила, избавившись окончательно от морщин, тусклого взгляда и кругов под глазами. Что заставило её настолько измениться? Изуми не знала наверняка, но догадывалась.       — Если Ханако сегодня нет, это не значит, что можно поднимать дом на уши с утра пораньше, — вздохнула женщина, качая головой. — Полежи ещё немного или займись делом.       — Х-хорошо… Я ещё посплю, — пробормотала девушка, возвращаясь под тёплое одеяло. Мичико улыбнулась и вышла, захлопнув за собой дверь. Изуми закрыла глаза, а затем всё вокруг снова погрузилось в блаженную тишину.       Жизнь в Токио, учеба в Шутоку, работа, знакомство с баскетбольной командой, потом эта поездка, побег, бесконечные ссоры и пожар — все эти воспоминания, что прежде казались такими далекими, словно чужими, пронеслись в сознании как очень быстрое, но смазанное кино, которым не успеваешь проникнуться толком, а уже забываешь. Яркие страницы Изуми пропускала намеренно, а ведь среди них была ссора с Хибари и страшный поступок Такеро, отравление Мидоримы, едва ли не стоящее ему жизни и… В противовес всему этому, что-то очень тёплое и светлое, о чём думать, впрочем, было гораздо труднее, потому что эти воспоминания вызывали не так много страха, но гораздо больше стыда, от которого буквально становилось тошно. Опуская подобные моменты в своей памяти, где-то в глубине души Изуми понимала, что делает только хуже. Она знала это ещё с момента своего пробуждения, но ничего не могла с собой поделать.       Было, кажется, двадцать пятое августа, когда девушка очнулась в частной больнице Токио и увидела рядом с собой безудержно рыдающую мать. Голова у девушки трещала, мысли путались, и в руке торчала иголка от капельницы, но Изуми не обращала внимания, безотрывно глядя на Мичико, ожидая от неё крика или удара, но вместо этого женщина бросилась дочери на шею и просидела так минут пять, пока не пришел врач. Что он там бормотал себе под нос, Изуми не слушала — она пыталась понять, что с ней случилось и почему мама ведет себя так странно. Насчёт последнего она так и не узнала толком, но когда воспоминания вернулись, девушка уже не думала об этом и заплакала сама, после чего мать с дочерью просидели весь остаток дня, как будто не ссорились никогда, упиваясь горем друг друга. С тех пор Мичико не сказала Изуми ни слова ни про отца, ни про их ссору, ни про побег и даже про пожар не напоминала, как будто всего этого вовсе никогда и не было (и Изуми стала задумываться всё чаще: «А было ли?») Она приходила в больницу с апельсинами, конфетами, смеялась постоянно и странным образом хорошела на глазах, постепенно сбрасывая с себя серый налёт былых проблем и горестей. Всё время грезила о новой, счастливой жизни для них двоих и не уставала повторять, что скоро весь этот кошмар закончится, исчезнет без следа.       Изуми почти два месяца провела в больнице, но даже после того, как выписалась, она не услышала от матери никакого укора. Всё время думая о худшем, та, должно быть, была слишком рада тому, что её дочь жива и здорова, поэтому выбросила из головы все тяжёлые времена и память о старых ошибках — точно так же, как сама Изуми сейчас позабыла о своей печали и решила начать новую жизнь на новом месте, полностью отгородившись от памяти о сером, безысходном существовании в Токио.       Девушка ошибалась, когда считала Мичико слабой и одинокой — во всяком случае, у неё была одна очень добрая подруга Ханако, которая помогла женщине не сойти с ума, когда Изуми сбежала, и которая теперь приютила их обоих к себе, в большой дом за пределами Токио, в глубинку, куда едва ли доходила грунтовая дорога. Именно здесь Изуми жила вплоть до этого времени, обучалась на дому и лишь два раза за месяц ходила в одну местную сельскую школу, чтобы сдавать экзамены и получать оценки. Сказать, что ей было одиноко — ничего не сказать.       Несмотря на то, что Мичико ни в чём не винила Изуми и ни за что её не осуждала (во всяком случае, вслух), она явно старалась оградить дочь абсолютно от всего — прежде всего, от прошлого. А для этого выбросила все старые вещи, даже телефон и сим-карту, чтобы Изуми не могла связаться ни с кем, кто напомнил бы ей о случившемся. Сначала девушка и сама решила, что так будет лучше, но поняла, в конце концов, что хочет знать хотя бы то, как она выжила в пожаре, и кто её спас. Ни мать, ни даже врач не отвечали ей на этот вопрос, и тогда Изуми вспомнила о том, что у неё был один адрес электронной почты, который она ещё не успела забить в телефон — он хранился у неё на бумажке во внутреннем кармане спортивной кофты. Девушка буквально молилась о том, чтобы он был там, и действительно вышло так, что именно эту кофту Мичико не выбросила и даже не постирала, а просто повесила в шкаф. Изуми решила, что это судьба, и написала Танаке — тому человеку, с которым она успела поладить лучше всего во всей команде Шутоку за то время, пока находилась в ссоре со своими бывшими друзьями. Тот, конечно, страшно обрадовался, когда узнал, что с Изуми всё хорошо. От него же девушка узнала, что её спас Каору. И не только её — с помощью веревки, брошенной в окно, он умудрился вытянуть и Такеро, который, несмотря на серьезные ожоги, всё-таки выжил благодаря стараниям врачей.       Изуми, питавшая отчаянную ненависть к нему, сама не поняла, почему так сильно обрадовалась. Она не могла избавиться от своего отвращения к этому человеку, сколько бы ни пыталась, но всё ещё помнила, что обязана ему жизнью. Впрочем, его дальнейшей судьбой девушка уже не интересовалась. Жив — и то хорошо.       Зато девушка узнала, как обстояли дела с Мидоримой и его аллергией — тот достаточно быстро оправился и смог вернуться в баскетбол ещё до того, как начал терять форму.       Во всей этой истории только одно не имело объяснения, а именно, пробуждение Изуми в частной больнице. Конечно, у её матери были сбережения, но их бы не хватило и на неделю лечения, чего уж тут говорить о двух месяцах. Изуми, правда, и насчёт этого догадывалась, но говорить о своих догадках с матерью откровенно боялась.       — Меня не должно волновать всё это, — шептала она одно и то же, словно мантру, каждый раз, когда окуналась в раздумья, но эти слова постепенно теряли смысл, и навязчивые мысли перестали исчезать. Оказывается, существовало множество вещей, о которых девушка не могла говорить даже с самой собой.       Она лежала с закрытыми глазами и чувствовала, что постепенно засыпает — возможно, Мичико была права, и ей действительно не стоило вставать так рано. Изуми решила, что когда проснется, продолжит жить настоящим. Проведет тринадцатое декабря, борясь с собой, а с завтрашнего дня перестанет терзаться. Девушка чувствовала, если справится с этим сегодня, то не вернется к прошлому уже никогда.       В конце концов, она погрузилась в сон. И пожалела об этом в первое же мгновение, потому что дальше начало твориться такое, от чего реальность буквально меркла — хотя это и не было похоже на начало типичного кошмара, девушка в первую же секунду испытала эмоции похуже, чем от мрачных ужастиков, когда оказалась в месте, в которое уже давно зареклась приходить.       Она стояла посредине баскетбольного зала. Совершенно пустого, холодного и наполненного гнетущей тишиной. В руках у Изуми был мяч, почему-то, розовый, но какая, в общем, разница, если им нужно попасть в корзину, которая находится на самом конце площадки? Если бы девушка управляла собой, то она бы не стала даже пытаться, но это был не тот сон, где ты можешь влиять на события, а кино, которое смотришь и не можешь пошевелиться, в то время как твоя точная копия делает что-то против твоей воли. И она действительно прицелилась, бросила мяч — тот описал дугу, в лучших традициях Мидоримы и его блестящей техники, но с глухим стуком ударился об кольцо и отлетел в сторону. В то же мгновение зал наполнил гул миллиона болельщиков, возникших буквально из неоткуда на трибунах, тянущихся на километры во все стороны. Это была смесь восторга с сожалением, радость и ненависть людей, болеющих за разные команды — красных и синих.       Табло показывало счёт в сто двадцать — сто восемнадцать в пользу синих. Изуми опустила взгляд, увидела на себе красную майку и ощутила ужас, смешанный с горечью. Потом кто-то ударил её кулаком в спину, и девушка упала, больно ударившись носом — по подбородку хлынула кровь, которая почему-то залила ещё и глаза, так что девушка видела над собой только силуэты: Мидоримы, Хибари, мамы… А она-то здесь откуда? В любом случае, только три человека, а с ней самой — четыре. Кого-то не хватало до целой команды… Но кого же? Изуми думала об этом, пока получала удары ногами в живот и в грудь. От Хибари доставалось особенно больно, потому что она не просто била, но ещё и пронзительно кричала:       — Это ты во всём виновата! Я знала, что на тебя нельзя положиться!       Мама плакала. Мидорима смотрел молча, но с укором.       Наконец, её оставили в покое. Изуми лежала на спине, устремив пустой взгляд в потолок, и продолжала думать о пятом человеке, пыталась понять, кто бы это мог быть. В мыслях царила пустота.       — Я знал, что ты всё сделаешь, как надо, — услышала она грубый голос рядом с собой и дёрнулась, увидев Такеро впереди. На нём была синяя майка.       — Исчезни, — произнесла девушка не своим голосом, но ненавистный образ не таял, а только приближался.       — Зря ты так, Изуми-тян, — произнес он уже почти над самым её ухом, и его ледяные губы неожиданно коснулись её щеки. Изуми похолодела и попробовала сопротивляться, но тело её не слушалось. — Ведь я люблю тебя…       «Люблю тебя…» — повторил внутренний голос. Паника нарастала, и внутри всё сжималось от ужаса.       — Исчезни! — выкрикнула она во весь голос, глотая кровь и слёзы.       Тяжесть резко пропала. Теперь она больше не лежала, а стояла, прислонившись к стене в каком-то тёмном и тесном помещении. Чьи-то тёплые пальцы касались её руки.       — Не то что бы мне действительно есть какое-то дело, — прозвучал голос, страшно знакомый, но как будто отдаленный, совершенно холодный и безжизненный. — На самом деле, я уже давно разочаровался в баскетболе.       — Ты спас меня…       — Нет, — донесся из темноты смешок, и голос мгновенно окрасился глубоким, безнадежным сожалением. — Я лишь продлил твои страдания.       С правой стороны что-то вспыхнуло — столб пламени в считанные мгновения поднялся с пола до потолка, осветив пространство вокруг. Изуми подняла взгляд и увидела — красную майку, но не смогла разглядеть лицо. Не смогла вспомнить имя. А может, просто не захотела — помешала себе, потому что испугалась. И не успела опомниться, как сама оказалась в огне.       — Жаль, конечно, — произнес безжизненный силуэт перед ней, не двинувшись с места. — Хотя, ничего другого я и не ожидал.       — Я просто надеялся на твою помощь… — кто-то ещё вцепился ей в плечи и рванул на себя, заставив упасть на колени, в обжигающий пепел. Изуми встретилась с печальным взглядом серых глаз и увидела, как в одно мгновение они наполняются яростью. — Но ты всегда думаешь только о себе!       Огненные демоны шептали те же слова. Изуми и сама давно чувствовала это в себе, понимала, почему обгорает её белая кожа — тьма окутывала тело изнутри, поднималась из почерневшей души, погруженной в холод. Ещё немного, и пламя доберется туда. Тогда она либо оттает и примет себя…       Либо сгорит дотла.       Изуми подскочила с криком. Наверное, такое с ней было впервые: сердце стучало так, что под грудью щемило, кожа покрылась мурашками, и всё тело дрожало в поту, как при лихорадке. В глазах стояли слёзы. Некоторое время она просто сидела, уткнувшись носом в колени, полностью отстранившись от реального мира, и с ужасом вспоминала подробности своего ужасного сна — она не хотела переживать его вновь, но не могла остановиться. Из оцепенения её вывели какие-то крики снаружи, где-то за пределами её комнаты. Сначала Изуми решила, что ей показалось, затем услышала громкий, резкий звук, как будто на первом этаже хлопнули дверью, и всё вновь погрузилось в тишину.       — Ханако вернулась? — произнесла она вслух задумчиво. — Но… Зачем ей кричать?       Всё ещё сонная, девушка сбросила с себя одеяло, поднялась на ноги и, шатаясь, подошла к двери, которая, к огромному её удивлению, оказалась заперта.       «Это ещё что за шутки?» — изумилась она и несколько раз дёрнула за ручку, но увы… безрезультатно.       Растерянная, Изуми вернулась к кровати и потерла глаза, чтобы избавиться от сонливости. Затем она взяла телефон в руку и, проигнорировав иконку нового сообщения, позвонила маме — та не взяла трубку. Гудки настораживали и даже немного пугали, поэтому Изуми быстро оставила попытки дозвониться. Впрочем, она начинала понимать, что попросту свихнется, если останется в четырех стенах, наедине с собой и своими страхами. Ей нужно было хоть чем-то себя отвлечь.       Попытки разглядывать пейзаж в окне не увенчались успехом, потому что теперь Изуми видела только грязь на дороге, следы ног и торчащий из-под снега строительный мусор.       Раньше от горечи и расстройства помогало только одно средство — рисование. Но девушка не брала в руки карандаш с того самого лета — с тех пор как потеряла свой альбом в пожаре, так и не купила новый, не делала даже маленьких зарисовок, хотя прежде желание изобразить что-нибудь на бумаге возникало постоянно, где бы она не находилась: посреди улицы, дома или на скучном уроке в школе... Сейчас у Изуми просто не было вдохновения. При любой попытке что-то нарисовать на тетрадном листе у неё получались только прямые линии и зигзаги. Никаких цветов и фигур — просто что-то серое и бесформенное. На вид — просто находка для психиатра.       На самом деле, вполне возможно, в глубине души Изуми просто боялась стараться, потому что чувствовала: даже если она захочет изобразить цветок или дерево, вместо этого машинально начнет вырисовывать знакомую фигуру.       Не в силах прикоснуться к карандашу, который пылился в стакане на столе, девушка открыла ящик шкафа и решила просмотреть чужие рисунки — те, что когда-то подарили ей дети, которых она учила в студии в Токио. Удивительно, что Мичико не стала их выбрасывать, а вместо этого бережно сложила в папку. Может быть, просто пожалела чужие старания.       Когда бы Изуми ни смотрела на детские работы, будь она хоть трижды расстроена и подавлена, это всегда заставляло её улыбаться — перед ней на белоснежных листах разрастались густые леса, текли бескрайние реки, и светилось солнце, а со многих рисунков на девушку смотрела она сама, всегда открытая и радостная — такая, какой её видели дети. А если бы они взглянули на неё сейчас?.. Или тогда, в летнем лагере?.. Уважали ли бы они её так же, как раньше, восхищались ли бы ею? Нет, они бы расстроились, они бы разозлились, они бы никогда больше не стали её рисовать. Подумав об этом, Изуми расстроилась ещё сильнее — она ощутила себя жалкой, совершенно глупой и безвольной, идущей на поводу у собственных страхов.       А потом она взглянула на следующий рисунок и обомлела. Он был здесь. Если бы девушка помнила об этом, она наверное никогда не взяла бы в руки злополучную папку. Но так вышло, что тот день незадолго до поездки в лагерь совершенно вылетел у Изуми из головы. Тот день, когда Йору вернула девушке свой лучший рисунок со словами: «Я хочу нарисовать что-то ничуть не хуже, но на этот раз самостоятельно». Изуми поняла, что все её беды начались с того самого рокового занятия в детском центре, когда она помогала Йору с её подарком старшему брату, а потом и его самого увидела в коридоре — именно тогда, наверное, между ними промелькнула первая искра. Возможно, не будь того случая, ничего плохого бы не произошло.       Со злости Изуми смяла край рисунка, но мгновенно опомнилась — нет, она не должна была так поступать — и принялась судорожно разглаживать лист. С её стороны было просто гадко — собственными руками уничтожать чужой труд, частичку тепла, которую они с Йору когда-то создали вместе. Дрожащими руками Изуми перевернула рисунок и прочитала то, что было написано там кривым детским почерком:       «Самому лучшему брату в мире от его маленькой сестры и её любимой учительницы».       Изуми было трудно сдерживать себя. Стоило ей только прочитать это, как все проблемы, которыми она оправдывала свое бездействие, показались ей глупыми и какими-то фальшивыми, надуманными. Она вспомнила Йору, все её тёплые слова и была поражена тем, насколько же сильно эта маленькая девочка любила и уважала её, как часто ставила себе в пример. Изуми чувствовала, что бессердечно предает ожидания своей любимой ученицы, которая наверняка до сих пор искренне горевала о разлуке с ней. А ведь сама Изуми, замученная собственными проблемами, о Йору даже не вспоминала…       — Прости меня… — шептала она, прижимая рисунок к груди. — Прости меня, если сможешь… Я совсем не такая, как ты думала. Я не умная, не сильная, не знаю всего на свете и не могу никому помочь. Я просто глупая девочка, запутавшаяся в себе и других запутавшая, наделавшая кучу ошибок и позорно сбежавшая… — она стерла с глаз слезы и посмотрела, наконец, на того, кто был изображен на рисунке. — А ещё я совсем не смелая, потому что так и не смогла… признаться в чувствах… твоему брату.       «А люблю ли я его до сих пор?» — в сознании мелькнула внезапная мысль. Взволнованная ею, Изуми встала с колен, отбросила прочь все страхи и произнесла его имя — сначала про себя, но, убедившись, что этого недостаточно — вслух, чтобы разобраться точно, какие чувства это в ней вызывает.       С самого лета она старалась не упоминать его даже в мыслях, поэтому теперь, подивившись своей смелости, ощутила множество самых разных эмоций и, в какой-то степени, облегчение, как будто камень свалился с души. Изуми вспомнила свой сон и была готова поклясться, что теперь четко видит перед собой лицо Такао, его горечь и сожаление, его тусклый взгляд… Она вздрогнула и села на кровать, собираясь с мыслями. Душа её как будто наполнилась теплом, запылала — исчезла пустота, и Изуми больше не чувствовала себя такой потерянной.       — Конечно, люблю, — произнесла она вслух и даже прижала ладони ко рту. — По-прежнему очень люблю…       Изуми резко смутилась и в который раз схватила телефон, чтобы как-то отвлечь себя — она снова наткнулась взглядом на иконку нового сообщения, про которое уже умудрилась забыть. Писал ей, конечно, Танака. Кроме него, в общем-то, было некому.       «Если честно, всё это очень раздражает… Я не знаю, как долго смогу терпеть. Здесь все просто на пределе. Не могу смотреть на них и даже разговаривать, чего уж тут говорить об игре. Не знаю, что делать».       Изуми несколько раз перечитала сообщение и сначала вообще ничего не поняла. Она промотала вверх, но как только убедилась, что ничего не пропустила, растерялась ещё больше — Танака никогда не писал ей ничего подобного прежде. Он всегда был весел или, во всяком случае, нейтрален, никогда не говорил ей о своих проблемах. А теперь… Что на него нашло? С чего он вообще писал ей что-то подобное? Или лучше сказать… Что он имел в виду?       «Что-то случилось?» — написала она, наконец. Ответа не было достаточно долго.       «Ой, прости. Я зря стал изливать тебе душу. Просто поддался эмоциям, не обращай внимания».       «У вас там какие-то проблемы?» — Изуми поймала себя на мысли, что спрашивает об этом не просто для галочки, как раньше, а действительно хочет знать, в чем дело.       «Просто все очень волнуются перед игрой. Так всегда бывает».       Такой ответ Изуми совсем не устроил, но вытягивать из Танаки правду клещами она не стала. Девушка несколько минут провела в глубоких раздумьях, почти не шевелясь, а затем ей в голову пришла безумная идея — конечно, она с самого утра подозревала, что всё дойдет до чего-то подобного, но не могла и представить, что станет задумываться об этом так серьезно. Изуми неожиданно осознала, что было бы неплохо ей оказаться сегодня там, на Зимнем Кубке. Страх перед командой, перед старыми товарищами, куда-то ушел, уступив место ощущению упущенной возможности. Теперь вместо того, чтобы думать об сегодняшнем дне как о том, после которого она сможет начать жить новой жизнью, Изуми почувствовала, что это был тот крайний срок, когда она ещё может попытаться что-то исправить.       — Нет, это просто глупость, — произнесла девушка вслух. — Даже если я понимаю это, ничего не изменится… Уже слишком поздно.       Она невольно вернулась к прежним мыслям и ощутила, как больно скребет по сердцу та цепь, которая ни за что не исчезнет до тех пор, пока Изуми не разберется со своими глупыми чувствами. Дело, в основном, было в них, хотя девушка понимала, что кроме этого есть ещё много дел, которые ей надлежало бы сделать, чтобы, наконец, исправить свои ошибки: упасть на колени перед Хибари, при воспоминаниях о которой у Изуми болезненно сжималось сердце, извиниться перед Мидоримой, на этот раз удачно и…       — Я ведь обещала Такао, что приду, — произнесла она шёпотом, и что-то внутри неё дрогнуло.       В голове встал тот далекий разговор в медпункте, окутанный в мыслях Изуми неким мистическим ореолом — она помнила, что в тот день впервые взглянула на Казунари как-то иначе, увидела в нём нечто, чего прежде не замечала. Тогда он впервые открыл перед ней душу и поделился тревогами — Изуми вспомнила его тусклый взгляд, тихий, срывающийся голос и поняла, откуда взялся первый образ из её сна. В отличие от второго — того, с которым она тоже имела дело лишь однажды, во время их с Такао последней ссоры, этот вызывал не слёзы, а страх.       Изуми боялась, что Такао не сможет справиться с напряжением и тоже сгорит, обратившись в бесплотную серую оболочку, для которой такие вещи, как баскетбол и дорогие товарищи, больше не имеют значения. Она убеждала себя, что преувеличивает, но тревога никак не хотела уходить из сердца, и девушка поняла, что просто хочет быть уверена — с ним всё хорошо и ему не нужна её помощь. Тогда, быть может, ей и станет легче, но если нет… Изуми плохо понимала, что собирается делать.       Дрожащими пальцами она взяла в руку телефон и набрала всего несколько слов:       «Во сколько у вас игра?»       «В два часа дня, — пришел незамедлительно ответ. — А тебе зачем?»       Похоже, дороги назад больше не было.