Нарисуй мою грусть

      В комнате стояла жгучая духота и царил полумрак — шторы были плотно задернуты, постельное бельё на кровати скомкано, словно его не трогали с самого утра, а в углу стоял так и не распакованный чемодан, обернутый несколькими ремнями. Толстый слой пыли покрывал всё: и стол, и шкаф, и даже прикроватную тумбочку — многие вещи выглядели так, словно ими уже давно не пользовались, а остальные были небрежно брошены в самых неожиданных местах.       Когда Такао вошел, то сразу же запер дверь на ключ, затем сделал несколько шагов и упал на постель, не раздеваясь, после чего некоторое время просто лежал, бездумно глядя в потолок. Перед его глазами проносились яркие образы, неустанно сменяющиеся обрывки воспоминаний, но они не вызывали никаких эмоций в душе, потому что накрепко врезались в память и стали так привычны, что просто потеряли смысл.       Разве он не должен был радоваться сейчас?       Такао всё думал об этом и никак не мог понять, откуда взялось это мерзкое чувство в душе. Что-то совершенно неясное мучило его: смесь горечи, сожаления и ненависти, которую он испытывал к себе и от которой не мог избавиться, сколько бы ни искал оправданий. Сейчас ему было даже хуже, чем раньше, когда он сознательно толкал себя на плохие поступки в надежде, что будет ещё достаточно времени в будущем, чтобы исправить их. Вина всегда терзала его, она не давала спать и не исчезала, сколько бы он не пытался избавиться от неё, но если раньше Такао просто мирился с ней из гордости и продолжал лгать всем вокруг, то теперь внезапное осознание настигло его, выбив почву из-под ног.       Все его надежды в одно мгновение обратились прахом, а если точнее — пеплом, сгорев в ослепительном пламени пожара. Если раньше можно было успокаивать себя наивными мыслями о будущем, которое ещё можно сделать счастливым, постаравшись как следует и переступив через себя, то теперь всё было окончательно и бесповоротно конечно — а значит, не осталось и оправданий, чтобы хоть как-то подавить в себе нарастающую горечь. Если раньше будущее представлялось для Такао чем-то бесформенным и неопределенным, то теперь оно выглядело бездонным провалом или вовсе глухой стеной, за которой ничего не было и даже в принципе быть не могло.       Такао понял, что тянул слишком долго. Поддавшись однажды соблазну, он погряз во лжи и ревности, во всяких низких и первобытных чувствах, которые затянули его в пропасть настолько сильно, что он просто не смог из неё выбраться, когда в нём нуждались сильнее всего. Теперь… было слишком поздно что-то менять. И на самом деле, он не имел даже права пытаться. И убедился сегодня в этом… до конца.       Такао едва вернулся из больницы, в которой лежала Изуми. Девушка, разумеется, очнулась уже давно — после пожара прошло две недели, всё-таки, но он нарочно выбирал для визитов именно то время, когда она спала или находилась на процедурах, чтобы исключить всякую возможность их встречи, даже случайной. На самом деле, в больничных стенах Такао пытался избегать всяких контактов с кем бы то ни было кроме врачей, у которых интересовался самочувствием Изуми, и то, что он попался на глаза её отцу сегодня — на самом деле, огромный провал с его стороны. Это, конечно, было гораздо лучше, чем встретить её мать, которая вызывала у Такао откровенный испуг, но всё-таки… Пусть Изуми-сан не стал задавать откровенных вопросов, он явно о чём-то догадался и сам, так что теперь Такао ощущал сильное беспокойство.       Но даже несмотря на это, было кое-что, за что он был искренне благодарен этому случаю, потому что смог в этот день… Полностью осознать свою вину и приблизиться к пониманию того, как ему следует поступить дальше.       Врачи никогда не пускали Такао в палату к Изуми до того дня, поскольку он был человеком посторонним, но благодаря поручительству её отца Казунари всё-таки смог переступить через заветный порог и увидеть девушку впервые с того дня, как он вытащил её за руки из горящего дома. Воспоминания о тех событиях у него были какие-то неполные, смазанные — шок и ужас сильно затмили их и, хотя самым ярким ночным кошмаром для Такао стал весь покрытый ожогами Такеро, образ бледной, задыхающейся от дыма Изуми тоже стоял у него в памяти, то и дело вызывая во всём теле нервную дрожь. Он убеждал себя: лишь для того, чтобы тот жуткий образ не оставался в памяти последним воспоминанием о девушке, ему и было так необходимо увидеть её живой и относительно здоровой — это желание пересилило страх, который в ином случае не дал бы ему зайти дальше больничного холла.       Такао искренне боялся увидеть последствия произошедшего, отчасти потому, что подсознательно считал себя виноватым. Но он понимал, что должен был переступить через это и принять правду, чтобы не изводить себя одними только домыслами и не волноваться без причины.       К счастью, Изуми выглядела теперь гораздо лучше: её кожа всё ещё казалась бледноватой, а места ожогов закрывали плотные бинты, но для Такао даже это оказалось бальзамом на душу, потому что изначально он ожидал худшего. Девушка спала, завернутая в толстое одеяло, но совсем не крепко — она то и дело беспокойно вздрагивала, ворочалась и морщилась, как будто видела какой-то очень нехороший сон, и выглядела такой беззащитной, что… Сердце сжималось. Глядя на неё, Такао вспоминал, какие сны снились ему первые несколько ночей после пожара и не мог даже представить, что чувствовала она, если была внутри того самого пекла, которое он видел только со стороны. Изуми, конечно, не заслужила этого. Ей вовсе не нужно было переносить подобные страдания и боль. Такао думал об этом, глядя на её тонкие, бледные руки, и вспоминал, как до этого дошло — каждое воспоминание ранило его, проходило ножом по сердцу и отпечатывалось в мыслях в качестве клейма или приговора.       «Ты всё время говоришь и думаешь только о себе! — на ум пришли его же слова, которые он произнес перед Изуми во время их последнего разговора. — Вот она, твоя главная проблема!»       Такао много думал об этом. И каждый раз в его мыслях неустанно повторялось одно и то же слово, ставшее уже ненавистным — «возможно».       Возможно, если бы он попытался понять её смятение…       Возможно, если бы ничего не сказал тогда…       Возможно, если бы и вовсе не давал Изуми повода подозревать Судзуну…       А главное, возможно, если бы не отпустил её тогда одну, поддавшись страху и растерянности…

Всё могло закончиться совсем иначе. Возможно.

      Такао очень хотелось подойти и взять в руки её бледную, дрожащую ладонь. Сказать, что всё закончилось, и больше нет нужды мучиться. Но он жестоко подавил в себе этот отчаянный порыв, развернулся и ушел, не только из-за страха, что она могла проснуться… но ещё и потому, что знал теперь: у него не было права даже прикасаться к ней после всего, что он натворил. И так уже измучил её дальше некуда — это будет преступление, если даже сейчас он не сможет оставить её в покое.       И теперь Такао был уже далеко от больницы: он лежал на кровати в собственной комнате и пусто предавался раздумьям. Мысли о прошлом не приносили ему радости, но и горечи тоже не добавляли — просто занимали время и разум, в котором в последнее время царила сплошная гнетущая пустота. Он чувствовал необходимость занять себя чем-нибудь, отвлечься, но любая попытка заканчивалась провалом, потому что ему было трудно на чём-то сфокусироваться, уловить правильные мысли и не поддаться слабости. Что бы он ни делал, мысли непременно возвращали его к одному и тому же.       «А о ком думал я, спрашивается, когда шел в угоду собственным желаниям? — думал он теперь и даже удивился, что не задал себе этот вопрос раньше. — Не только Изуми оскорбил, но ещё и втянул в это Судзуну. Ради кого всё это?»       — Ради себя, — Такао ответил вслух и испугался своего же собственного голоса — тот прозвучал хрипло, совсем бесцветно, как из уст мертвеца.       Казунари не был идиотом и разумом прекрасно понимал, что должен был взять себя в руки. Ещё несколько дней уныния, и так уже до депрессии недалеко, а после… Думать даже не хотелось, что могло случиться после, и Такао не пытался. Он не собирался впадать в отчаяние, запираться в комнате на несколько недель и слушать часами депрессивную музыку. Нет… он просто хотел успокоиться. Такао надеялся, что сможет вздохнуть с облегчением после того, как убедится, что с Изуми всё хорошо. Но теперь вдруг осознал, что вовсе не беспокойство за здоровье девушки сильнее всего давило на него — большая часть этого гнетущего чувства пропала ещё со словами врачей неделю назад, когда он в первый раз спросил у них насчёт состояния Изуми. Что-то иное мешало ему сделать вздох, продолжить жить дальше и отпустить болезненные воспоминания. Он искал причину своего страха в раздумьях, но так и не смог ничего понять. Нервная дрожь заставляла его сильнее изводить себя.       Испугавшись сойти с ума в одиночестве, Такао потянулся к телефону и взглянул на время. Кажется, он должен был съездить сегодня и в больницу и к Шин-чану тоже… Это, конечно, совсем не поднимало ему настроение, но он порадовался хотя бы наличию причины выйти ещё раз на воздух и не мучиться в духоте. Но самом деле, ему совершенно не хотелось видеть Мидориму сегодня днём и тем более говорить с ним, потому что всю последнюю неделю общение у них выходило какое-то напряженное, и Такао понимал в глубине души, в чём причина. Неосознанно, он признавал за собой косвенную вину и в его случае тоже. Такао не мог объяснить свои чувства толком и ненавидел себя за это, но понимал, что в том выражалась неизменная черта его характера, самой его личности…       Общение для Такао, на первый взгляд, не представляло особого труда. Он мог завести разговор с кем угодно без особого стеснения, быть харизматичным и достаточно прямым, чтобы шокировать и возможно даже заинтересовать самого упертого мизантропа, а сам при этом оставался исключительно спокоен внутренне и уверен в себе. Такао действительно чувствовал себя комфортно, находясь в кругу таких же уравновешенных и самоуверенных людей — разговор шёл, как по маслу, да и в душе царило полное равновесие. Но, стоило только кому-то вокруг испытать слабость, поддаться страху, ярости или отчаянию, и Такао мгновенно терялся. Привычный идеальный мир разбивался на осколки вокруг него, а привычка слишком сильно сопереживать окружающим играла с ним злую шутку — он невольно разделял чувства собеседника и точно также поддавался влиянию отрицательных эмоций. За эту особенность подстраиваться под окружающую атмосферу Мидорима как-то раз назвал его хамелеоном — впрочем, Такао было не до смеха, потому что он откровенно ненавидел такие моменты. Когда подобное случалось, он делал всё возможное: пытался развеселить или приободрить собеседника, успокоить его хоть чем-то, но всё — лишь для того, чтобы самого себя уберечь от стресса. Превращало ли это его в эгоиста? Такао не знал. Ему казалось, что он в любом случае делает добрые дела, когда помогает людям, и неважно, ради кого это. Он признавал, что иногда бывал неискренним с окружающими. Но, в конце концов, какова вообще может быть цена эмоциям, если раскрывать их перед каждым встречным?       Как бы то ни было, с близкими людьми была совсем другая история. Если малознакомому человеку помочь не выходило, Такао мог просто уйти. Но если рядом страдал кто-то, кто был ему по-настоящему небезразличен, — это заставляло его чувствовать горечь вдвойне. Он старался быть полезным в два раза усерднее, когда дело касалось его друзей или семьи, но он не был всесилен и очень часто не мог ничего сделать, чтобы облегчить чужую боль. Полная неспособность помочь в этом случае заставляла Такао чувствовать… опустошенность. Он злился на себя за то, что не мог ничего исправить, сколько бы ни старался.       Так и в случае с Мидоримой… после всего, что тому пришлось перенести… у Такао наверняка не было и шанса вернуть на его лицо не то что улыбку, а даже вечное холодно-саркастическое выражение, потому что в последнее время Шинтаро был вечно уставшим, постоянно раздраженным, а в редкие моменты и вовсе мог предаться страху за свое будущее, ненависти к самому себе за собственную слабость, просто какой-то болезненной апатии…       Такао знал, что если он пойдет к Шин-чану сейчас, они не смогут успокоить друг друга, а совсем наоборот — будут чувствовать себя ещё хуже. Но даже так, он просто не мог не сделать этого, потому что даже безнадежная попытка — это лучше, чем полное бездействие.       «Я слишком много беру на себя, да? — думал он, выходя из комнаты в полутемный коридор. — Всё принимаю так близко к сердцу… даже ситуацию с Такеро… как будто я силком заставил его навредить Шин-чану или что-то вроде того…»       — Ты снова уходишь? — тихий, но пронзительный голос подкараулил Такао у самой двери, едва только он подумал с облегчением, что сможет покинуть дом незамеченным. — Мама просила тебя быть осторожнее. Ты же знаешь, что… Она волнуется за тебя.       Когда Такао только вернулся домой после лагеря и больницы, в которой провел какое-то время из-за сильных ожогов на руках, он был настолько шокирован и подавлен всем случившемся, что в принципе не имел желания общаться с семьей. Первые два дня он просидел в своей комнате полным затворником, на третий решился съездить в больницу к Шин-чану, а затем и к Изуми в первый раз. На четвертый… Он почувствовал, что со всем смирился, и смог односложно отвечать на чужие вопросы, иногда просить о чём-то, но избегал длинных, откровенных разговоров, да и бесед вовсе. На пятый и шестой день… Такао попытался сделать вид, будто он полностью от всего оправился, но убедившись, что обманывать собственную семью, которая знала его слишком хорошо — глупо, впредь вел себя так, словно ему практически на всё в этом мире было совершенно наплевать, и это, если подумать, было ближе всего к правде.       В эти дни Такао был тенью самого себя. Он уважал свою семью и не хотел оскорблять её эгоистичным поведением, поэтому... старался общаться как можно меньше с матерью и отцом, но в случае Йору… это было гораздо сложнее. В силу возраста, она не могла всего понять, да и про пожар ей не рассказали, но необъяснимая детская интуиция подсказала девочке — случилось нечто плохое, и она никак не оставляла попыток узнать правду. Йору могла бы просто допытываться, действуя на нервы — к этому все давно уже привыкли, но проблема была в том, что она постоянно спрашивала: «Где сестрёнка-Изуми?» — так часто, что создаваясь ощущение: она точно каким-то образом догадалась, что всё дело в ней. И Такао это почему-то взбесило до крайности — кажется, впервые в жизни он сделал то, что вот уж точно легло на его душу тяжким грузом, а именно, накричал на сестру в искренней ярости, так что со второго этажа прибежали родители, а сама Йору залилась слезами и проплакала весь вечер навзрыд. В тот момент безумное отвращение к самому себе и к ядовитой тьме, охватившей душу, накрыло Такао с головой, так что он, на коленях шепча бесконечные слова извинений, принял решение полностью закрыться от всех. Хотя бы на время — до тех пор, пока его хандра не пройдет. В конце концов, все эти болезненные чувства… Не будут держаться вечно и однажды исчезнут, оставив после себя лишь тонкие шрамы.       Но Йору снова пришла к нему. Несмотря на то, что он грубо оттолкнул её и несмотря на просьбу родителей оставить брата в покое, пока он не успокоится… Она была здесь и смотрела на него с улыбкой, как будто не чувствовала больше ни обиды, ни испуга. Взгляд её ясных серых глаз был наполнен теплом, но смотрел пытливо и как будто даже с лёгкой тоской — этот взгляд пронзал Такао насквозь, заставляя его сжимать зубы до скрипа и кулаки до дрожжи. Сейчас он просто не мог смотреть на сестру и не чувствовать, как слёзы сдавливают горло.       — Возвращайся в свою комнату, Йору, — Такао старался говорить максимально твердо, но при этом тихо и ровно, чтобы девочка снова не испугалась. — Я вернусь через несколько часов.       Но она не ушла. Более того, вдруг сделала несколько шагов вперед — сначала осторожно и робко, а затем уже более решительно, и остановилась в шаге от брата, не сводя с него глаз. Он и сам уже не мог ни отвести взгляда, ни сделать шага в сторону — попался в эту коварную ловушку и почувствовал, что его будто бы оплетает цепями. Вот только странно: эти цепи казались удивительно мягкими — они не приносили боли и не оставляли шрамов, а лишь приковывали к месту, принося с собой ореол неожиданной теплоты.       — Я не убегу от тебя, братик… нет, теперь точно не убегу, — прошептала Йору и протянула к нему руку, но Такао отшатнулся, как будто перед ним снова взметнулись языки пламени. — Я знаю… я вижу в твоих глазах… тебе сейчас очень больно, да? Я не знаю причины… а совсем ничего не понимаю, но… Почему ты отворачиваешься от меня? Я просто хочу помочь. Я просто…       — Не надо, — он хотел закричать от испуга, но с губ сорвался только шепот. — Просто оставь меня… в покое...       — Не могу, — она подбежала к нему и обхватила за пояс, а у Такао просто не хватило духу оттолкнуть её прочь, поэтому он замер на месте, не в силах пошевелиться. Йору немного дрожала, уткнувшись ему в грудь, и говорила тихим шёпотом: — Я не могу видеть, как тебе больно… мне страшно смотреть на тебя… мне страшно говорить с тобой, но… Я хочу что-то сделать. Я должна… потому что ты дорог мне очень сильно...       — Я этого не заслуживаю, — произнес он и попробовал выдавить из себя улыбку, но жалкая попытка заставила его губы задрожать, а глаза — наполниться слезами.       Тогда Такао невольно опустил взгляд на свои руки, испещренные тёмно-бардовыми шрамами от ожогов, и каждая тонкая полоска, особенно побагровевший шрам на запястье, напоминали ему тот страшный день: запах дыма как наяву ударял в ноздри, взгляд затуманивался, и в ушах звенело, как будто после удара в затылок, но главное — эти образы перед глазами, этот сковывающий страх и паника, которая вновь всколыхнулась, несмотря на то, что сам пожар практически исчез из памяти, ушел в прошлое… Такао не мог понять, что с ним происходит, не видел причины испуга, но боялся так, как боялся всего раз — ужас охватил его всего несколько секунд и тут же исчез, уступив место страшному головокружению и бессилию. Слёзы потекли по его щекам, не успел он и опомниться, а колени подогнулись, и Такао сел на пол, увлекая за собой и Йору, которая только дрожала мелко и шептала что-то едва различимым голосом, словно успокаивала.       — Родители волнуются, — произнесла она, наконец, достаточно внятным голосом.       — Знаю… — прошептал он и не смог больше выдавить из себя ни слова, потому что горло будто обожгло огнём.       — Всё будет хорошо, — прошептала Йору, медленно проводя рукой по его волосам. — Теперь… всё закончилось. Не нужно бояться больше.       Но Такао всё равно не мог избавиться от страха. Он не мог объяснить своих чувств, не мог взять себя в руки, да и не хотел — это был первый раз со дня пожара, когда ему не приходилось держать в себе раздирающие сознание и душу эмоции, когда он мог выдохнуть спокойно и отдаться на волю слезам, не опасаясь жалостливых взглядов в свою сторону, дурных насмешек или раздражающих вопросов. Сейчас для него была только пустая комната, теплое плечо Йору и воспоминания, не дающие покоя. Такао упал так низко перед своей собственной сестрой, которая была младше и слабее него, но он не думал, что это хоть сколько-нибудь ущемило его гордость — ему казалось, в том, чтобы лгать самому себе и близким людям, изображая безразличие, куда больше стыда, чем в том, чтобы просто расслабиться хоть на секунду и отдаться эмоциям, если это в самом деле заставит его чувствовать себя лучше. Кроме того, Йору… Казалась ему очень взрослой сейчас. И он снова испугался, потому что не хотел, чтобы она взрослела так быстро. Такао надеялся, что его сестра останется навсегда по-детски глупой и наивной, что всегда будет видеть в нём героя, которому всё по плечу, но… Пускай уж лучше она узнает всю правду сейчас, чем разочаруется потом.       «Прости меня, Йору, — думал он, не найдя в себе сил произнести это вслух. — Прости меня, если сможешь… Я совсем не такой, как ты думала. Не умный, не сильный, не знаю всего на свете и не могу никому помочь… Я просто идиот, запутавшийся в себе и других запутавший, наделавший кучу ошибок и сбежавший от них же… — он кое-как вытер слезы и поднял голову, встречаясь взглядом с сестрой. — А ещё, я… так и не смог признаться… сестренке-Изуми».       Мгновение слабости неожиданно оставило его, и Такао улыбнулся. Стыдясь своего красного лица и глаз на мокром месте, он опустил голову, но затем крепко прижал Йору к своей груди и прошептал ей на ухо «Спасибо». Девочка уткнулась в его плечо, то ли плача, то ли смеясь, но, кажется, она была счастлива — только этого хватило Такао, чтобы почувствовать себя лучше.       За дверью в гостиную стояли их родители: они не смели вмешиваться, но плакали тоже и не знали, отчего — от боли или от облегчения.       В любом случае, в этот день в семье Такао всё вернулось на свои места.

***

      После полудня на город откуда ни возьмись налетели тучи, и солнце больше не слепило так нещадно — впрочем, ветра в ближайшее время всё же не ожидалось, и Токио мгновенно потонул в духоте, в моросящем дожде и тумане. Такао стоял перед больницей, где лежал сейчас Мидорима, и не мог решиться войти, все ещё колеблясь. Он чувствовал себя гораздо лучше теперь, после того, как смог выговориться, но смутные предчувствия не отпускали его. Хотелось зацепиться за этот просвет в душе, сохранить в себе частичку радости, подаренную Йору и выйти, наконец, из апатии, чтобы продолжить жить полной жизнью, но… Такао не был уверен в том, что его приподнятое настроение не упадет снова, когда он увидит Шин-чана.       «И всё-таки, это эгоистично, — думал он, делая решительные шаги в сторону двери. — А вдруг ему нужна моя поддержка сейчас?»       Эта больница выглядела гораздо беднее, чем та, в которую положили Изуми — пристойно и чисто, конечно, но как-то… пусто и неприветливо. Кругом были только голые стены, скамейки и яркие лампы под потолком, источающие резкий белый свет. Всё это, а также бледные лица персонала, обходительного и вежливого, как всегда, но какого-то… холодного, безразличного ко всему… угнетало. Когда Такао был здесь в первый раз, он чувствовал себя совершенно спокойно, но после посещения Изуми в частной клинике, где все тепло улыбались, в воздухе вместо резких запахов лекарств витал аромат чего-то сладкого и даже стены были исписаны цветами — он то и дело прислушивался к тишине пустого коридора и морщился, слыша хриплый кашель в приемной.       Такао остановился у двери той палаты, где лежал Мидорима, и заметил, что она приоткрыта. Изнутри доносились голоса: один тихий, хрипловатый, а другой — пронзительный и взволнованный, заглушающий первый, а главное, очень знакомый. Такао быстро понял, кому он принадлежал, и губы его тронула невольная улыбка — похоже, приходить сегодня было вовсе не обязательно. Постояв секунд десять у двери и уловив пару фраз из разговора, который Мидорима вёл неожиданно бодро для больного, он отошел в сторону на несколько шагов и прислонился к стене, устремив задумчивый взгляд в потолок.       «И в самом деле… Чем я могу помочь тебе в своём нынешнем состоянии? Если мы заговорим сейчас, то расстроимся оба. Если упомянем что-нибудь из случившегося, будем злиться и поругаемся, я говорить на отвлеченные темы сейчас я просто не могу… — Такао вздохнул и позволил себе искренне улыбнуться. — Я не нужен тебе. Кое-кто другой сможет справится с моей задачей гораздо лучше…»       — Такао?.. — от раздумий его отвлек изумленный оклик — это Хибари выскочила из палаты в коридор и замерла, хлопая глазами от неожиданности.       Он приложил палец к губам и поманил её к себе — девушка растерянно наклонила голову, но всё-таки подошла, открыла было рот, но в последний момент осеклась, как будто опасалась начать разговор. Такао догадался, какой вопрос едва не слетел с её языка, но не спешил ничего говорить, потому что его привлек сладкий медовый шлейф, окруживший девушку, а ещё он обратил внимание на её воздушное платье, чуть растрепанные волнистые волосы и губы, накрашенные персиковой помадой.       — Знаешь, Мияджи-сан, — он особо выделил это обращение, добавив к нему упрёк, — не очень-то красиво пользоваться беспомощностью парня, чтобы завладеть его вниманием.       — Ничего такого у меня и в мыслях не было! — Хибари, застигнутая врасплох, мгновенно залилась краской и, пытаясь скрыть за негодованием смущение, добавила: — Справляться о здоровье членов команды — моя обязанность, как менеджера.       — Кажется, что со временем мы начали забывать, в чём на самом деле состоят обязанности менеджера… — протянул Такао и заметил, как Мияджи вздрогнула — она задумалась на секунду, словно что-то вспомнила, а затем внезапно поникла.       — Ты… чего? — он испугался, что мог невольно обидеть её, но девушка только покачала головой.       — Нет… я… — она замолчала и, вернув лицу прежнее спокойное выражение, неожиданно спросила: — Ты навещал Ясу?       Такао знал, что она об этом спросит, но не думал, что так внезапно — поэтому растерялся и, помявшись немного, ответил:       — Да… Сегодня. Утром.       — Как она? — Хибари заметно оживилась и приблизилась к Такао почти на два шага, но он вздрогнул и отстранился к стене, получив растерянный взгляд с её стороны.       — В порядке. Врачи говорят, идёт на поправку, — голос звучал сухо, и слова давались с трудом. Девушка, видно, заметила это, но всё равно продолжила:       — Что говорит?       — Я… этого не знаю, — Такао опустил глаза и добавил ещё тише, почти шепотом: — Я приходил, когда она спала.       — Ты же не пытаешься её избегать? — Хибари спрашивала пытливо, нахмурив брови — она, как всегда, была до ужаса проницательна.       «Вот у кого уж точно не может быть никаких проблем с тем, чтобы понимать людей», — подумал Такао и вздохнул, невольно закатывая глаза. Ясное дело, почему Мияджи в конце концов ничего не стоило поладить с Мидоримой: за внешней оболочкой изо льда и стали от чужих глаз скрывалась его беззащитная, ранимая душа — тонкий внутренний мир, найти подход к которому мог далеко не каждый. Это должен был быть человек, обладающий бесконечной добротой и пониманием, способный разглядеть лучшие качества «снайпера» за его слабостями, сказать ободряющие слова в нужный момент или просто печенье испечь для поднятия настроения, в конце концов! Такао давно это понял и всегда знал, что совсем не такой — они с Мидоримой, как полные противоположности, на первый взгляд прекрасно дополняли друг друга, разделяя радость побед, горечь поражений и одни на двоих воспоминания о светлых днях в Шутоку и баскетбольном клубе. Но когда дело доходило до личных переживаний, они становились чужими. Они не понимали друг друга.       Мидорима, всегда создающий впечатление замкнутого человека, способного справиться со всем самостоятельно, на самом деле отчаянно жаждал в глубине души чужой помощи, душевной близости с кем-нибудь, и желание это было сильнее всего на свете.       Эмоциональный, открытый людям Такао, все мысли которого, на первый взгляд, читались по лицу, думал только об одном: «Оставьте меня, наконец, в покое». И откровенничать с менеджером, уж конечно, он желал меньше всего, особенно сейчас.       — Я правда не знаю, что там произошло… — пробормотала Хибари с напряжением, тщательно подбирая слова. — Между тобой и Ясу…       — А что-то произошло? — Такао склонил голову набок и был почти уверен, что взгляд его серых глаз отливал непробиваемой сталью в тот момент.       — Я просто надеюсь, что всё само решится, когда она вылечится, — закончила девушка, ничуть не смутившись, и сама выглядела в этот момент до ужаса серьезно.       Такао говорить такие глупости с умным видом не хотелось. Но он не мог ответить что-то резкое прямо Хибари в лицо, поэтому спрятал взгляд в ладонях и медленно покачал головой.       — Само собой в этом мире ничто не решается — так наивно, Мияджи-сан, позволять себе говорить об этом так уверенно, да ещё и вслух, — лёгкая усмешка всё же сорвалась с его губ, но она была печальной и горькой. В то же время голос зазвучал проще, и Такао оставил формальные обращения. — Не обманывай себя, пожалуйста, это слишком жестоко. Сама подумай, ты же тоже с ней поссорилась — ещё сильнее меня, возможно, и тебе это тоже приносит дискомфорт. Не могу сказать с уверенностью, ставишь ли ты произошедшее себе в вину или жалеешь попросту, что времени не хватило, чтобы всё исправить, но в любом случае…       — А ты ставишь? — она спросила его прямо в лоб, оборвав на полуслове. Ничуть не задетая услышанным, спокойная и собранная — да, Хибари всё-таки сильная личность, хотя по ней и не скажешь. Ещё одна маска в общую коллекцию. Что у них за лживая компания, в конце-то концов?       — А если и ставлю, какой теперь в этом толк? — Такао пожал плечами, но движение вышло каким-то нервным, и взгляд снова скользнул в сторону. — Изуми мы больше не увидим. Я почти уверен, после больницы она не вернется в Шутоку. Останется со своей матерью… а может и с отцом, но в любом случае… выбросит всё из головы: и меня, и тебя, и баскетбол — как какой-то страшный сон. Оставит всё в прошлом, чтобы…       — Она не такая, как ты.       Такао не сразу понял, что Хибари хотела этим сказать, но когда до него дошло, что-то вдруг всколыхнулось в душе, и волна страшного негодования поднялась изнутри, заставив кровь в жилах закипеть — он рванулся вперед, не давая себе отчёта в собственных действиях, схватил Хибари за плечи и сказал громко, едва не срываясь на крик:       — Ты думаешь, я могу забыть? — голос казался ему чужим, и даже тело не слушалось. — Тебе кажется, такие вещи так просто растворяются в памяти? Даже когда я пытался… всеми силами пытался оставить воспоминания… не затем, чтобы избавиться от ответственности, а просто потому, что мне было действительно больно возвращаться к ним раз за разом… Я всё равно не смог. Сколько бы ни мучил себя, сколько бы ни старался отвлечься, так и не смог! И слышать теперь подобные обвинения просто…       — Тихо, — девушка решительно схватила его за запястье, но отталкивать не стала. — А не то Мидорима-сан тебя услышит.       — А я ведь и в самом деле не могу забыть, — продолжил Такао теперь уже шепотом, практически упираясь лбом Хибари в плечо. — Я и не должен забывать…       — Успокойся, — Мияджи резко побледнела и поджала дрожащие губы. В её взгляде испуг смешался с жалостью. — Я поняла причину… твоего волнения. Как бы… всё то, что ты увидел в день пожара… страх и паника, которые ты испытал… всё это могло как-то отразиться на тебе, — девушка сделала паузу и с трудом выдавила из себя вопрос: — Ты не просил родителей сводить тебя к психологу?       Такао вздрогнул и резко отстранился, затем убрал со лба волосы порывистым движением и почувствовал, как под кожу пробирается леденящая волна панического страха. Чёрт побери. Всё это… До невыносимого глупо и смешно. Вести себя подобным образом… да ещё и перед менеджером… да куда ж это годится? Давать волю эмоциям почти без всякого повода, повышать голос и дрожать в лихорадке… Это определенно не нормально. И, наверное, Хибари права. Вот только… Даже думать об этом не хотелось. Не хотелось признавать. Поэтому Такао постарался вернуть себе хотя бы часть самообладания и произнес максимально серьезно, не сумев, однако, до конца выровнять голос:       — Я что, правда похож на сумасшедшего?       — Немного, — девушка ответила совершенно честно и даже глаза отвела от стыда. — Поэтому успокойся, я тебя прошу.       «Да. Я спокоен», — произнес Такао про себя на всякий случай, но это не слишком-то ему помогло. Неприятная мысль, кричащая о том, что он определенно не в себе сейчас, не давала покоя. Собственное душевное состояние очень сильно пугало его. Хотелось убежать куда-нибудь подальше, сесть в тёмный угол и попробовать ещё хоть раз разобраться в собственных мыслях и чувствах. Впрочем, Такао не был уверен, что это поможет. Теперь он даже боялся одиночества в какой-то мере, потому что понимал, что не сможет сам себя контролировать.       — Как бы то ни было… — неожиданно продолжила Хибари, упорно избегая смотреть ему в глаза. — Я считаю, что Ясу вернется. Не сразу, возможно, но она… придёт. И тогда я смогу всё исправить. Я смогу… попросить у неё прощения за свою грубость. И тогда мы… снова станем подругами, да?       — Верно, — это слово вырвалось у Такао само собой, когда он заметил, что слёзы блестят у девушки на глазах. — Уверен, ей не за что на тебя обижаться.       — По правде говоря, я не считаю себя виноватой во всем, но… от мысли, что Ясу могла просто исчезнуть из этого мира, а я… больше никогда не увидела бы её… хочется взять на себя все грехи разом, лишь бы это никогда не стало правдой. И если при нашей встрече она обвинит меня в чём-то, я приму эту вину. Я со всем соглашусь, только бы с ней больше… ничего не случилось.       «Если она обвинит…» — Такао медленно повторил эти слова про себя, и нечто сродни озарению вдруг настигло его.       — Я не хочу, чтобы Изуми возвращалась, — произнес он, и сам удивился своему внезапному открытию. — Верно. Пусть уж лучше она никогда не приходит в Шутоку после всего того, что случилось.       — О чем ты… говоришь? — произнесла Хибари дрожащим голосом, и неподдельное удивление отразилось в её глазах.       — Я просто подумал… что мы с тобой запутались. Вместо того чтобы обвинить во всём этого Такеро и успокоиться, продолжаем глупо и упорно искать вину в самих себе… А что тогда Изуми чувствует сейчас? Из-за того, что случилось в тот день… из-за Мидоримы и аллергии… она, должно быть, и сама себя теперь ненавидит. Никак не может разобраться, а воспоминания давят на неё, подумай только! Если я настолько не в себе после того, что увидел пожар и его последствия, трудно представить, что творится у неё в голове, раз уж она побывала в самом пекле, — судорожный вздох сорвался с его губ. — В общем, я хочу сказать вот что: чем меньше Изуми будет вспоминать обо всём, что с ней было, тем лучше будет для неё. Если она станет держаться вдали от тебя, от меня, от Шутоку и баскетбола, она забудет всё рано или поздно. Она вернется к нормальной жизни, и ей не придется больше страдать.       — Но ты ведь сам сказал только что: подобное не забудешь так просто, — Хибари ответила неожиданно быстро, совершенно не раздумывая, и попала прямо в точку. — Мне не нравятся твои рассуждения. Ты что-то скрываешь… я права?       Целое ругательство едва не сорвалось с его губ, но он сдержался, чувствуя, впрочем, как ярость огнём разгорается в его душе. Такао не хотел злиться на Хибари, но… Ничего не мог с собой поделать. Она слишком раздражала. В ней было что-то, чего не было ни в Изуми, ни в Мидориме — должно быть, эта самая привычка цепляться к людям, докапываться до глубины их душ и открывать правду, какой бы жестокой она не была. Излишняя любознательность. Стремление к искренности. То, что пугало Такао в людях сильнее всего.       — Она должна успокоиться и разобраться в себе. Ни к чему сыпать соль ей на раны, вскакивая перед глазами. Вот что я думаю.       — А может, говоря о ней, ты на самом деле имеешь в виду себя? — девушка неожиданно озарилась своим предположением и ахнула, приложив руки к губам. — Может, ты просто не хочешь встречаться с ней больше? Боишься… Что она тебя обвинит?       Такао с трудом подавил улыбку — что-то сродни ликованию поднялось у него в душе. Хибари промазала. Впрочем, не то что бы она была совсем уж не права — он действительно ощущал страх и нервозность перед их встречей, но причина была отнюдь не в обвинениях. Такао был готов… принять их. Он был готов смириться с ненавистью в свою сторону. Но… чувствовал, что этого не будет. Хибари не смогла угадать его опасения, потому что не знала того, что знал он. Такао не мог заставить себя встретиться с Изуми, заговорить с ней, потому что боялся… получить не обвинения и злость в свой адрес, а нечто другое, чего он совершенно не заслуживал.       Он обещал, что оставит её в покое и больше не причинит никакой боли. Но это будет гораздо сложнее сделать, если она не проникнется к нему ненавистью и не станет отталкивать от себя.       — Я считаю… — Хибари снова продолжила, так и не получив никакого ответа на свой вопрос. — Если она действительно запуталась… то мы и должны ей помочь! Мы должны поддерживать её, как никто другой, раз уж не можем избавиться от чувства вины и хотим сделать её счастливой снова!       — Ты можешь попробовать, — честно ответил Такао. — По правде говоря, из этого даже может что-то выйти… ведь ты добрая. И ты хорошо понимаешь людей. Но от меня не будет никого толку.       Хибари открыла рот, чтобы что-то сказать, но замерла на вдохе. Такао не нужно было ничего другого, чтобы убедиться в правоте своих слов.       — Даже ты не можешь вспомнить момента, когда я помог кому-то по-настоящему, — по его лицу скользнула горькая улыбка. — Мне не стоит и пытаться. Лучшее, что я могу сделать для Изуми — не появляться перед ней больше и не вызывать дурных воспоминаний.       — Ты всегда поддерживал Мидориму-сана… и всю команду… уж я-то слышала…       — Чтобы быть клоуном, много мозгов не требуется, — заметил он, и тяжелый вздох вырвался из груди. — Есть большая разница между той поддержкой, о которой ты говоришь, и той, что сейчас необходима Изуми. А впрочем, я теперь не уверен… что способен даже на то, чтобы поднять кому-то настроение, — он поднял с пола пакет, с которым пришел в больницу, и протянул его Хибари, — поэтому передай это Шин-чану, пожалуйста. И скажи ему, что я потом зайду… может быть.       — Хватит нести эту чушь! — неожиданно громко воскликнула девушка и была уже готова влепить Такао пощечину, но в последний момент остановила себя. — У тебя просто нет права сейчас отворачиваться от него… И от Изуми тоже! Сделать это — всё равно, что убежать от проблем…       — Мне всё равно, — Такао продолжал настойчиво пихать пакет Хибари в руки. — Если так будет лучше, какая разница, что обо мне подумаешь ты или другие?       — Но лучше не будет! — произнесла девушка почти что в отчаянии.       — И хуже тоже, — ответил он машинально и, наконец, поставил пакет на пол. — Всё-таки, мне нужно идти.       «Вот как, — думал Такао, решительно устремляясь прочь по коридору. — То, чего я боюсь по-настоящему — совершить ошибку».       Сделает ли его решение Изуми счастливее, он не знал, но, во всяком случае, оно не принесет ей боли — так он думал. Если просто оставить её… Если лишить себя права вмешиваться в её жизнь… Им обоим станет проще. Рано или поздно, но они оба в конце концов забудут. И смогут снова жить полной жизнью, выкинув из головы всё произошедшее, как будто страшный сон. Или… нет? Такао не был уверен, но он надеялся, что поступает рационально.       — Твой выбор не приведет тебя ни к чему хорошему, — произнесла Хибари ему вслед, и тогда в её голосе прозвучала едва заметная мольба: — Прошу, одумайся, пока не поздно.       Но он не ответил. Покинул здание больницы… и больше туда не вернулся.       На той же неделе Такао всё-таки решил сходить к психотерапевту. Тот сказал, что бояться нечего, поскольку короткие приступы паники, неврозы и перепады настроения часто проявляются у людей, переживших сильный стресс. В итоге, доктор прописал ему каких-то успокоительных и посоветовал как следует отдохнуть — Такао этим и занялся, поэтому уже через неделю почувствовал себя лучше, а через месяц окончательно успокоил нервы и вернулся в сравнительное душевное равновесие. Единственное, что никак не давало ему покоя и через два месяца и через три — чувство… опустошенности. Некой неполноценности его жизни. Такао старался жить, как прежде, но он уже не мог беззаботно общаться с друзьями, как раньше, и не находил в себе сил даже на то, чтобы просто смотреть в сторону радостных Хибари и Мидоримы, потому что сердце его начинало биться учащенно, а на душе становилось мерзко — бесконечные поиски чего-то недостающего оканчивались неудачей, и пустота продолжала зиять.       «Что я сделал не так? Что упустил?» — эти вопросы возникали в голове по нескольку раз в день, и совсем скоро стали риторическими.       Не находя себе покоя, Такао наконец-то сдался и перестал говорить «Всё в порядке», когда его спрашивали о самочувствии. И почти всегда получал в ответ изумление: он не понимал раньше, но люди, вообще-то, интересуются о таком чисто из вежливости и редко ожидают какой-либо искренности. Конечно, не все подходили с такими намерениями — были и те, кто в самом деле беспокоился за него, но поддержка людей, которые совсем его не понимали, в любом случае не приносила никакого облегчения, а только раздражала. Такао никому не желал зла и не хотел оскорблять товарищей своим поведением, но лгать им о своих чувствах больше не мог, поэтому и стал отдаляться от людей, которые некогда были ему очень дороги.       Всем вокруг стало казаться, что после происшествия в летнем лагере у Такао вконец испортился характер, но на самом деле он вёл себя не хуже Мидоримы и уж точно гораздо лучше Юи — не грубил никому, был бесконечно вежлив и никогда не отказывал в помощи, кто и о чём бы его ни попросил, но… его всё равно не любили. Потому что только Мидориме можно было вечно стоить из себя убежденного циника. Лишь Юя позволял себе бесконечно беситься с каждой мелочи. И роль Казунари Такао также была чётко определена ещё на первом году старшей школы. Он слишком долго носил маску весёлого, беззаботного человека и не мог просто снять её посередине представления — это вызвало бурю негодования в зрительном зале и смятение в рядах актёров. Конечно, по сравнению с собой прошлым, нынешний Такао был просто невыносим. Вечно какой-то задумчивый и молчаливый, для других он словно источал холод вокруг себя — улыбался теперь только слегка, уголками губ, говорил тихо и спокойно — как правило, только то, что думал, и совершенно искренне интересовался многими вещами, на которые до этого никогда не обращал внимания, чем постоянно вызывал чувство растерянности у своих собеседников.       Будь он вот таким с самого начала, никаких сомнений — его бы непременно приняли. Подумаешь, немного ветреный и замкнутый в себе, зато спокойный и заботливый парень с чистым сердцем. В Шутоку были типы и страннее, взять хоть того же Мидориму, а ведь никто не смотрел на них косо. Но люди уже насмотрелись на другого Такао, с которым всегда было проще общаться, и привыкли к нему. Этот, новый, был для них словно закрытая книга. Он был мрачнее, сложнее, был совершенно непредсказуем.       А ведь это был он настоящий. Нет, разумеется, это не значит, что Такао лгал всю жизнь и притворялся беззаботным с самого начала — он был таким, был раньше, но… люди взрослеют и меняются. События, происходящие в жизни, влияют на характер: могут сломать его или сделать сильнее. И когда всё переворачивается с ног на голову так резко, очень часто люди вокруг оказываются просто не готовы принять человека таким, каким он стал. В конце концов, Такао понял это. Окружающим было трудно с ним — неудивительно, ведь он и сам себя теперь не понимал, поэтому и перестал к ним навязываться.       Ни для кого не секрет, что единственный способ быть в хороших отношениях с другими — это, в первую очередь, примириться с самим собой, а у Такао именно с этим обнаружились серьезные проблемы в последнее время, вот он и остался один — не буквально, конечно, ведь Мидорима, Хибари и вообще вся команда… они его не бросили, но он сам продолжал отталкивать их своим странным поведением. Кроме того, у «снайпера» появилась личная жизнь, и ему стало не до того, чтобы возиться с заморочками Такао. Никто не был настолько близок к нему, чтобы бесконечно изводить себе нервы, мирясь с его непростым, переменчивым характером.       В конце концов, потеряв большинство связей с внешним миром, Такао принял верное решение заняться собой, но пошел не в самом верном направлении. Он больше не пытался искать ответы на мучавшие его вопросы и жестоко давил в себе воспоминания о прошлом. Чтобы отвлечь себя, чтобы заполнить сияющую пустоту в душе, Такао занялся тем, что ему оставалось — в первую очередь, он учился. И погрузился в учёбу настолько, что сам не заметил, как в конце концов едва не стал лучшим учеником в своем классе. А ещё он тренировался… тренировался часами без продыху, не щадя себя, так что у него ни на что, кроме этого, сил уже просто не оставалось.       «Даже если мы одержим победу в Зимнем Кубке, — думал он часто. — Даже если я сдам все экзамены на отлично и поступлю в хороший университет… Смогу ли я начать жизнь с чистого листа?»       Несмотря на все старания, он всё ещё не мог забыть. В моменты просветления, когда Такао изнывал от одиночества и пытался общаться с кем-то, когда падал без сил посреди площадки и даже когда засыпал поздней ночью за столом над тетрадью… Неизменно видел перед собой тёплую улыбку и пронзительный взгляд зеленых глаз.       Болезненные воспоминания и образ девушки, которую он поклялся забыть, медленно сводили его с ума.