Нарисуй мою грусть

      Ещё ни разу в своей жизни Изуми не бегала так быстро, как в тот момент. Тем не менее, каких-то особенных надежд на удачу она не питала и совсем не была уверена, что сможет догнать Такао или даже просто разглядеть его в толпе — но бросить попытки и сдаться тоже не могла. Спотыкаясь на ходу, сталкиваясь с прохожими и срывая двери с петель, девушка продолжала эту сумасшедшую гонку с судьбой, а про себя уже ни о чём не думала, только без конца повторяла: «Не сдавайся».       Больше никогда. Никогда в жизни она не развернется, не убежит и не пустит всё на самотек. Будет цепляться за последнюю надежду, даже если та покажется безнадежной. Изуми уже не боится совершать ошибки.       Девушка нашла выход почти инстинктивно — слава небесам, что в той стороне, куда ушел Такао, был практически один-единственный прямой коридор с минимальным количеством развилок, который привел её к пустой тесной комнате с железной дверью без опознавательных знаков — скорее всего, служебному выходу. Дверь эта, к счастью, оказалась не заперта и распахнулась со скрипом, так что сияющие солнечные лучи мгновенно разорвали сумрак. Изуми зажмурилась, а когда смогла разлепить кое-как глаза, обомлела: всё, на что бы она ни кинула взгляд, было кристально белым: тот широкий балкон, на котором она оказалась, железная лестница, ведущая вниз, металлические поручни и даже небо — оно было затянуло клубящимися тучами, как громадной завесой, и ничего на нём не было видно, кроме слипшихся в комки, стремящихся к земле влажных хлопьев мокрого снега.       Ветра не было совсем, и снег падал ровно, не кружась — едва касаясь земли, он тут же терял форму, но не успевал растаять полностью, как сверху на него накладывался ещё один слой белых хлопьев. На ощупь он был мягкий и влажный — температура, в конце концов, стояла почти плюсовая.       «Да что это такое… — пробормотала Изуми про себя и даже замерла от изумления, позабыв на несколько секунд, куда она вообще торопилась. — Снег в Токио, да ещё и такой сильный… Надо же было чему-то подобному произойти именно сейчас…»       Она двинулась вперед медленно, словно завороженная, а белые хлопья падали ей на волосы, на лицо и протянутые ладони. Никогда ещё Изуми не видела такой красоты. Гудящие в пробках машины, огни сумрачного города — всё это исчезло, растворилось в ярких белых вихрях — вокруг раскинулась настоящая сказка, прямо как та, которую девушка видела утром из своего окна, и она ощущала себя её частью, когда просто стояла под снегопадом, не шевелясь.       — Чёрт, — вырвалось у Изуми невольно, но скорее с досады, чем со злости. — Так я его точно никогда не догоню.       Она подошла к краю балкона, посмотрела вниз и обомлела. Такао стоял там. И он тоже словно прирос к месту от удивления, поэтому не шевелился и смотрел куда-то в сторону дороги или, скорее, чуть выше — в небо, которое окрасилось около горизонта в голубой, желтый и розовый — это был знак того, что закат придёт рано и будет очень ясным. Изуми не могла пошевелиться: она знала, что может сделать усилие над собой, всего-то спуститься по лестнице и сделать пару шагов — но тело её не слушалось. Она боялась просто взять и подойти. Девушка чувствовала, что вся эта отчаянная решимость в любой момент способна дать сбой.       Поэтому она назвала его имя.       И Такао услышал. Что-то невнятное отразилось на его лице — эмоция, которая испугала Изуми, заставив её сорваться с места. Она остановилась на самом краю лестницы и задержала на нём взгляд — Такао сделал шаг назад, словно был готов прямо сейчас кинуться прочь, но девушка не могла этого допустить, потому сделала первое и единственное, что пришло ей в голову — со стороны это наверняка выглядело забавно, вот только Изуми было совершенно не до смеху. Преисполненная решимостью, она сняла с плеча сумку и, замахнувшись ею, бросила прямиком с лестницы в сторону Такао — та полетела по воздуху со свистом, и в это время девушка закричала:       — Только попробуй снова от меня сбежать!       Такао шарахнулся в сторону, и сумка приземлилась примерно в полуметре от того места, где он стоял — с меткостью у Изуми всегда были проблемы, но она и не ставила своей целью попасть Казунари в лицо. Главное, что он был до глубины души ошарашен и не делал даже попыток двинуться с места — в это время девушка преодолела лестницу, прошла чуть-чуть и остановилась от Такао где-то в семи шагах. Словно чтобы избежать необходимости смотреть ей в глаза, тот наклонился и поднял сумку с земли, но сократить расстояние до девушки, чтобы отдать ей вещь, не решался. Так они и стояли секунд десять под снегопадом как два конченых идиота, не имея ни малейшего понятия, что делать дальше и о чём говорить.       — Кидай, — фыркнула Изуми, наконец. — А не то нас тут снегом заметет.       Такао улыбнулся, оценив смысл насмешки, и всё-таки подошел, протянув девушке сумку на вытянутой руке.       — Я уж было подумал, ты угробить меня решила, — в этот раз Казунари прятал растерянность за смехом, прикрыв лицо ладонью.       — Вот уж есть за что, — ответила та и почему-то тоже улыбнулась, хотя ещё секунду назад была абсолютно серьезна и много всякого собиралась высказать в самом грубом тоне.       Когда Такао стоял рядом, буквально в двух шагах, нужные слова пропадали. Глупые мысли закрадывались Изуми в голову: ей казалось, вовсе не обязательно сейчас признаваться, говорить что-то, объяснять — достаточно оставить всё как есть, ничего не менять и не усугублять. Они могут стоять вот так вдвоём сколько угодно, любуясь снегом, но потом… что будет потом? Она ведь снова пожалеет о своей слабости. Она хочет быть рядом с ним не только сейчас, в эти короткие, особенные мгновения, но и дальше — столько, сколько будет возможно. Изуми знала всё это, но язык ей не повиновался. Сердце стучало о рёбра гораздо чаще, чем обычно, и по спине пробегала дрожь. Нужно всего лишь найти нужные слова. Нужно всего лишь…       — Тебе понравилась игра? — тихий, неожиданно спокойный голос Такао выдернул девушку из раздумий — меньше всего она ожидала, что он заговорит об этом. — Даже... нет. Тебе понравилось, как я играл?       — Мне всегда нравится, как ты играешь, — ответила Изуми совершенно искренне, всё ещё не убирая с лица улыбки. — Это было просто незабываемо. Впервые в жизни я так увлеклась баскетболом.       — Рад слышать, — здесь самообладание вновь покинуло его, и в голосе проскользнул оттенок неловкости — Казунари постарался собраться с мыслями и кое-как выдавил из себя: — Я должен… извиниться перед тобой…       — Вовсе нет, — произнесла Изуми невольно, голосом сердца, несмотря на то, что в самом деле так не считала.       — В таком случае, я просто скажу спасибо, — Такао заметно расслабился, избавившись от необходимости извинений — благодарность ему, похоже, давалась гораздо проще и поэтому звучала намного искреннее. — Тот вклад, который ты внесла в сегодняшнюю победу Шутоку — он неоценим. Без твоей поддержки мы бы не смогли… — он вдруг поправился, — я бы не смог… Сделать то, что сделал. А потому всё это только благодаря тебе. Спасибо.       После этих слов он наконец-то заглянул ей в глаза. Изуми очень давно не видела взгляда Такао — чистого, ничем не прикрытого: не задернутого пеленой сомнения, боли или страха. Она снова разглядела глубину его эмоций за внешним ледяным спокойствием, и это была уже не стена изо льда, а ясное пламя — каждое слово Такао было пропитано теплом и искренностью. Изуми и припомнить-то не могла, когда он в последний раз разговаривал с ней подобным тоном.       — Ты должен быть со всеми и праздновать победу, — уловив его эмоцию, тихо прошептала девушка — ветер бушевал вокруг них, закручивая снежные вихри, и оба то и дело вздрагивали от холода в своих тонких куртках. — Прошу, давай вернемся.       Теперь она ясно видела, какое огромное значение для Такао имела победа, сколько она принесла ему радости и гордости — сомневаться не приходилось, что он безумно хотел разделить эти ощущения с товарищами по команде, но почему-то не мог: мерз сейчас здесь, под лестницей, вместо того, чтобы веселиться со всеми, есть праздничный пирог и быть всеобщим героем вечера.       — Вовсе не я здесь герой, — фыркнул он, как будто угадал, о чём она подумала. — Мияджи-сан, капитан, Шин-чан… Они и без меня прекрасно обойдутся.       — Они искали тебя, вообще-то, — заметила девушка с укором. — А ты так… Позорно сбежал.       — В последнее время меня жутко раздражает чужое внимание, — Такао поспешил оправдаться и снова отвел взгляд — пламя в его глазах мгновенно погасло.       Изуми покачала головой — слышать что-то подобное от человека, который некогда мог без труда стать душой практически в любой компании, было довольно странно. Тем не менее, Такао точно не лгал — он действительно сильно изменился в этом отношении, но что-то в его ответе всё же безумно злило — в глазах Изуми отразилась усталость и тут же сменилась нетерпением, потому что девушка поняла, наконец, что глупо вот так стоять и бесконечно оттягивать тот разговор, ради которого они мёрзли под мокрым снегопадом. Такао ясно дал понять, что не собирается заговаривать о главном, и Изуми было просто необходимо взять всё в свои руки — момент был, возможно, неожиданный, но в самый раз для того, чтобы застать Казунари врасплох одной только фразой:       — Причина ведь не в этом, — в ответ на её слова баскетболист удивленно приподнял брови, а затем вздрогнул, наверняка догадавшись, что Изуми имеет в виду. — Если бы меня здесь не было, ты бы вел себя иначе.       — Да это совсем… — пробормотал он сбивчиво, машинально делая два шага назад и опуская глаза ещё ниже.       — Я знаю, — девушка выдержала паузу, то ли для себя, то ли для того, чтобы помотать Такао нервы — тут она и сама не знала. — Они все раскололись. Теперь мне известно… Что это вовсе не Каору, а ты спас меня тогда, в день пожара.       «Слишком резко?» — пронеслось у Изуми в голове, и она перевела взгляд на Такао — тот замер, но удивился гораздо меньше, чем девушка ожидала, как будто заранее знал, что услышит именно это. Он не стал теряться, говорить что-то в оправдание, даже назад отходить перестал, а вместо этого вскинул голову, посмотрел прямо перед собой и произнес, почти с вызовом:       — И что теперь? — его голос прозвучал холодно, с оттенком безразличия, как будто Такао в самом деле не предавал этому никакого значения.       — Зачем нужно было скрывать? — ничуть не растерявшись, ответила Изуми вопросом на вопрос, но её слова были полны искреннего непонимания и горечи, что выражалось в виде лёгкой дрожи и низкого, почти отчаянного шепота.       Повисла тишина. То приятное тепло, что, казалось бы, зародилось между ними, вновь угасло — поток неистового ветра налетел буквально из неоткуда, швырнув Изуми в лицо горсть снега, но она только поплотнее закуталась в шарф. Воздух вокруг затрещал не от холода, а от напряжения — никто, казалось, не собирался давать внятного ответа, но девушка в конце концов уступила и произнесла тихо, отводя взгляд:       — Ты мне жизнь спас… Сам знаешь ведь… Я теперь всем тебе обязана, — она чувствовала облегчение, произнося эти слова, но Такао только сильнее разозлился.       — Глупости, — бросил он сухо, с заметным раздражением. — Так сделал бы любой на моём месте.       — Но любой не заставил бы лгать своих друзей, — эти слова сорвались у Изуми с языка сами собой — она даже подумать не успела, а уже произнесла их, но резко пожалела, когда увидела реакцию Такао: тот побледнел, закусил губу, словно пытался сдержать эмоции, но в итоге не смог и ответил достаточно резко:       — Я сделал это потому, что не мог иначе! — затем он судорожно вздохнул, смягчил голос и произнес несколько фраз практически на одном дыхании: — Слушай, прошу тебя… Не нужно так много думать об этом. Я рад, что смог помочь, я рад, что ты благодарна мне, но прошу… Молчи, я не хочу слушать! Тот день… Он был особенным. Особенным в самом наихудшем смысле. Я не хочу возвращаться к нему. И вспоминать тоже не хочу. Мне не нужно благодарности... ты жива и здорова — этого достаточно. Поэтому просто живи, живи и не думай о прошлом — иди дальше, а меня оставь. Это будет лучше для нас обоих, если ты прямо сейчас развернешься и уйдешь — если не сможешь, сама же потом пожалеешь об этом. Обещаю, я буду помнить с теплом о нашей дружбе, отброшу прочь всё, что было плохого, только, прошу, выброси сама из головы воспоминания о том лагере, обо всем этом кошмаре, и будь счастлива теперь…       — Я не могу, — Изуми резко оборвала его, хотя и была ошарашена до глубины души этим проникновенным монологом. — И не хочу. Ведь если я уничтожу память о том страшном лете, то потеряю кое-что важное вместе с этим — и всё равно не смогу быть счастлива. Ты же понимаешь, да?       Такао вновь протяжно вздохнул, неожиданно расслабившись, и закрыл лицо ладонью, словно желал отгородиться от слов Изуми, просто проигнорировать их, но в голосе девушки было столько скрытого тепла и явной печали одновременно, что душа заныла, и не отозваться на её пронзительный зов было просто невозможно.       — Ты сама не ведаешь, что творишь… — прошептал он совсем тихо, почти отчаянно, и эта фраза до мучительной боли напомнила Изуми всё то, что на протяжении жизни твердила ей мать — всё то, что так злило её, расстраивало и задевало. Меньше всего на свете именно от Такао она ожидала что-то подобное услышать, поэтому не справилась с собой и обрушила на него целый шквал рвущихся наружу эмоций:       — Хватит, чёрт тебя дери, хватит уже этого притворства! — голос звучал надрывисто и озлобленно: в нём было столько силы, что горло начинало болеть, и в лёгких кончался воздух. — Ты ведь всё прекрасно знаешь! Ты всё слышал. В тот день… Я сказала… — уверенность в собственной правоте внезапно покинула девушку, и она замерла, чувствуя, как безумная усталость накатывает волной, лишает сил — Изуми резко усомнилась в том, что на самом деле так уж необходимо прямо сейчас пересекать черту, — я сказала…       — Ты сказала, что любишь меня.       Такао произнес это так неожиданно, что девушка даже не сразу сообразила — а затем резко выдохнула, покачнулась на месте и опустила глаза. Не ошиблась. Значит, он в самом деле слышал. И всё это время, с самого лета, знал о её чувствах. Весь сегодняшний день он видел её насквозь точно открытую книгу и уж конечно понимал, о чём она собиралась поговорить. Вот почему он ушёл. Вот почему открыто избегал разговора и злился на любое упоминание о том дне. Разочарование и боль цепями стиснули сердце Изуми — ноги перестали её слушаться, и она упала на колени — села прямо на холодный асфальт, уперев ладони в землю. Девушка не могла поднять глаз от стыда и растерянности — а вдруг в них были слёзы — но, проведя рукой по щеке, поняла, что снова не может выдавить из себя ни единой слезинки, только губы скривить и дышать через раз, справляясь с учащенным сердцебиением.       «Эй, что это со мной?» — пронеслось стремительно в голове, и голос разума продолжил затухать под напором чувств.       Изуми не могла видеть, какое выражение лица было у Такао, когда он взял её за плечи и помог подняться — девушка всё ещё смотрела в землю, но вцепилась ногтями в его куртку и не отпускала, как будто хотела растянуть подольше, остановить это мгновение, но затем сама же отскочила в сторону — это было выше её сил, вот так унижаться, показывать свою слабость перед ним. Нервно сглотнув и вернув лицу спокойное выражение, больше походившее на бледную маску, Изуми подняла голову и замерла с открытым ртом, потому что Такао смотрел на неё испуганно, с волнением, а как только их взгляды встретились, она больше не увидела в нём ни жалости, ни злости — только горечь и боль, которую он всеми силами старался удержать в себе. Девушка совершенно не понимала, что в тот момент творилось у него голове. Но всё-таки приняла решение идти до конца.       «Я обещала себе, что не стану расстраиваться даже в случае отказа. Я сильнее этого».       — Изуми, знаешь…       — Послушай, — прошептала она глухо, даже как будто не заметив, что он обратился к ней по полной фамилии, а не по прозвищу — возможно, впервые в жизни. — Я просто должна была сказать это тебе. Ты возможно не поверишь, но было так трудно… Держать всё внутри. Мучиться от неизвестности… Я так долго места себе не находила, потому что не могла даже представить, что ты ко мне чувствуешь, — Изуми было трудно остановиться, и она говорила всё, что только приходило на ум. — Мне казалось, ты ревновал меня к Такеро… Мидорима и Хибари об этом говорили, но потом… Всё-таки, ты гулял с Судзуной и, кажется, вам было хорошо вместе. Я не понимаю…       Она замолкла и посмотрела на Такао — при упоминании Судзуны он вздрогнул и покачал головой, и что-то похожее на стыд отразилось в его глазах, но это выражение мгновенно обратилось в беззвучную злобу, когда он крепко сжал кулаки и закусил губу почти до крови. Изуми не знала, что это могло значить, и не понимала, как ей реагировать, поэтому спросила шёпотом, с трудом выравнивая дрожащий голос:       — Почему ты просто ушел? — слова были насквозь пропитаны осуждением, и Такао просто не мог не ощутить этого — он замер с открытым ртом, уже не в силах отвести взгляд. — Ты знаешь, я бы всё поняла. Приняла бы любой ответ, если бы услышала его от тебя — успокоилась, во всяком случае, но теперь… Я не могу понять, почему ты просто не сказал правду? Если мои слова тебя смутили или даже испугали, мог бы просто сказать… Что я тебе не нравлюсь. Принять это было бы даже проще.       Такао дернулся так, словно она его ударила — он сделал шаг назад, открыл рот, чтобы сказать что-то, но так и не смог. Изуми не могла знать, но внутри него в этот момент шла самая настоящая война: и, если бы он был точно так же рассудителен, как Мидорима, если бы имел чуть более жёсткое сердце или не умел любить и привязываться к людям так сильно, тот тут же и поставил бы точку, не только на разговоре, но и на их отношениях — точно так, как и хотел с самого начала. Но чувства победили разум. В какой-то момент он понял, что не может. Самообладания, накопленного за эти месяцы, не хватило — Такао всё ещё боялся сделать Изуми больно, но он уже не мог отчаянно изводить их обоих, заставляя её искренне верить в ложь. Плюнув на логику, переступив через собственные же принципы, Такао поддался внезапному порыву, и эмоции пробили ледяную стену в его душе, захлестнув с головой — уже очень давно Казунари не ощущал ничего подобного, и это чувство окрылило его, спутало мысли, окончательно заглушив разум. Не отдавая себе отчета, не заботясь ни о чём, он молча шагнул вперед и крепко прижал Изуми к себе, так что девушка даже опомниться не успела, а уже уткнулась лбом в его плечо.       Перед глазами всё смешалось. Сердце стучало о рёбра так сильно, что защемило грудь. Они оба стояли, не в силах пошевелиться: Изуми была ошарашена и не знала, чего ей ещё ждать от Такао в его состоянии, да и сам он едва ли понимал, что станет делать теперь. План провалился с треском. Чувства оказались сильнее логики. Дороги назад уже просто не было.       — Я бы никогда тебе такого не сказал, — произнес он наконец, усталым и охрипшим голосом, наклоняясь к её уху. — Потому что это ложь. На самом деле… я люблю тебя, очень сильно люблю и… уже довольно давно. Едва ли не с первого дня — ещё когда ты с трудом выносила моё общество, я уже был не в себе, чувствовал, что очарован… Глупость, да? Когда ты только хмурилась, глядя на меня, и отворачивалась, я подолгу смотрел тебе в спину, разглядывал тайком и ловил каждое слово. А тот вечер, ещё до поездки, когда мы случайно встретились на баскетбольной площадке, помнишь? Я увидел тебя в том платье и понял, что пропал — из омута мне было уже не выбраться, оставалось только тонуть в нём все глубже и глубже, а я никак не мог остановить себя, просто не мог справиться…       Такао резко замолк, сжимая крепче дрожащие плечи девушки — так, словно только теперь до него дошёл смысл собственных слов, а Изуми зависла в осознании реальности происходящего, потому что не верила в то, что только что услышала: все эти признания свалились на неё слишком неожиданно, нахлынули громадной волной, стиснув грудь и лишив дыхания. Такого просто не могло быть. Скорее всего, она просто видит сон.       — На протяжении долгого времени я был слишком не уверен в себе и напуган, чтобы выразить свои чувства, — продолжил Такао, наконец справляясь с эмоциями. — Знаешь, я… каждый раз, когда смотрел на тебя, ловил твой нахмуренный взгляд и слышал колкости в свой адрес, думал о том, что ты никогда меня не полюбишь. Мне было так больно и одиноко, но я… Даже не попытался сделать хоть с этим хоть что-то. Я ведь привык, что в мире все случается само собой, думал, сражаться за победу надо только на площадке, а все, что за пределами — это жестокий и хаотичный мир, где всё идёт своим чередом, где нет ни справедливости, ни удачи. В бессильной и бессмысленной злости на этот мир я слишком низко опустился… И теперь с ужасом думаю о том, к чему это привело.       Честно говоря, Изуми потеряла нить этого проникновенного монолога ещё где-то на втором предложении — в её голове билась одна ясная, безумная мысль, заглушающая всё прочие ощущения: он любит её, давно любил, а она даже не заметила этого. Мысль сама по себе была настолько странной, что девушке было трудно просто так в неё поверить — игнорируя раскаяние Такао, не обращая на его слова совершенно никакого внимания, она подняла голову, коснулась его щеки самыми кончиками пальцев и, глядя прямиком в блестящие серые глаза, прошептала:       — Повтори.       — А? — тот не сразу опомнился, слегка ошарашенный тем, что его так резко прервали, но на удивление быстро понял, что Изуми имела в виду. — Я люблю тебя. Но… Постой. Послушай меня. Я… не должен сейчас это говорить. Даже думать о таком после всего того, что случилось по моей вине… это просто…       Изуми снова не слушала. Её бросило в жар, и голова кружилась — девушка ощутила дрожь, поднявшуюся откуда-то изнутри, из самых глубин души, и поняла, что с ней что-то не так. Она несколько раз моргнула, но взгляд всё равно туманился — вдруг, что-то теплое скользнуло по щеке и упало на рукав. Изуми подняла руку и провела ей под глазами — слёзы. Она в самом деле плакала. Пройдя через столько испытаний, когда нервы сдавали и хотелось просто исчезнуть, с каменным, бесцветным лицом, теперь, когда следовало бы радоваться, она роняла слезы и сама не могла понять, почему. Девушка не чувствовала горечи — страшное облегчение настигло её, но она никак не могла выдавить из себя улыбки, у неё не получалось остановить поток слёз, скользящих по щекам. Такао сразу заметил это. В этот раз он взял её за подбородок и наградил внимательным, серьезным до боли взглядом.       — Ты столько мучилась из-за меня, — произнес он, наконец. — Ты разве не поняла этого? Я встречался с Судзуной только затем, чтобы заставить тебя ревновать — мне казалось, это единственный способ, самое верное решение.... Но из той же самой ревности, своими словами и действиями, оттолкнул тебя, заставил искать утешения у Такеро и… Ты сама знаешь, к чему это привело. Ты чуть не погибла из-за моей неосторожности. Я должен был быть внимательнее к тебе, но прислушался к собственной гордости и… Теперь я просто не смею смотреть тебе в глаза без стыда, поэтому и прошу всё забыть.       И тут Изуми осознала всё, от начала и до конца — то, о чём говорил Такао, не казалось ей бессвязным набором слов, а его мысли не скрывались за семью печатями — да, прошло немало времени, но девушка была уверена, что в конце концов она научилась понимать его, хоть немного. Продравшись сквозь тонны лжи и ледяные стены, разгадав прозрачный взгляд его стальных глаз, она отыскала смысл в происходящем, основную причину и нить, связывающую воедино череду дурацких и бессмысленных событий.       Такао не смог признаться ей в своих чувствах, когда у него была возможность. Но позже, сомневаясь слишком долго, он эту возможность потерял, наделал каких-то глупостей и теперь винит себя за это — винит настолько, что не может даже смотреть на неё спокойно, чего уж говорить о чём-либо большем. Его поведение, слова… Всё это значило совсем другое — не то, что она думала. Он так упорно избегал её вовсе не потому, что не мог ответить на чувства, а совсем по иной причине — по глупой и весьма надуманной, если взглянуть на это теперь.       Придя к такому выводу, Изуми сделала последнее, чего могла ожидать от себя в такой момент — засмеялась. Смех вышел какой-то сдавленный, перемешанный с тихими всхлипами — он испугал их обоих и прозвучал как-то дико в сложившейся ситуации.       — Ты… чего? — Такао посмотрел на неё с испугом и резко побледнел. — Чего такого я сказал?       — О боже, мы с тобой такие идиоты… — прошептала Изуми, вновь приблизившись к нему всего на мгновение, а затем так же внезапно отстранилась и спросила серьезно, но всё ещё не убирая с лица своей нервной улыбки: — Неужели… Неужели ты в самом деле считаешь себя виноватым?       — Я… — он совсем не знал, что ответить, и замер, продолжая растерянно таращиться на неё.       — А Хибари? Она тоже так думает? — девушка сильно забеспокоилась, вспомнив о том, какое у подруги было стыдливое лицо, когда они в последний раз разговаривали.       — Она… может… Не знаю, — Такао покачал головой и отвернулся, потому что поведение Изуми совсем сбило его с толку.       Девушка протяжно вздохнула и покачала головой. Она ни секунды не задумывалась над тем, что скажет теперь, потому что нужные слова приходили в голову сами собой — больше всего на свете Изуми желала быть искренней, поэтому она начала спокойным голосом, пока отставив в сторону эмоции:       — Знаешь, раньше я в самом деле… Винила других в собственных проблемах. И маму, и отца, и Хибари, даже тебя… Но потом всё изменилось. Многое из случившегося заставило меня понять, что невозможно добиться счастья, не прикладывая усилий, доверяя ответственность за свою собственную жизнь окружающим. Ты сам осознал это и должен понять, что я чувствую… — она слегка улыбнулась и продолжила уже теплее: — Послушай. В какой-то момент я начала считать, что не быть эгоисткой — значит брать всю вину на себя, но теперь вижу, что это совершенно не так. Поэтому тебе тоже стоит бросить это дело, в самом деле. Ты слишком о многом думаешь — должно быть, тебе кажется, что мир устроен просто и несправедливо, а потому не хочешь ждать честного наказания за свои поступки и наказываешь себя сам гораздо сильнее, чем должен. Прекращай это, пожалуйста. От того, что ты будешь ненавидеть себя, никому не станет лучше и ничего не поменяется. Это только принесет боль тем, кому ты дорог.       Изуми заметила растерянность в его глазах и продолжила:       — В том лагере… Мы все много ошибались. Подумай сам, разве я поцеловала Такеро не для того, чтобы тебя разозлить? Разве я не вела себя как полная дура без всякой причины, от простой обиды? Кроме того, это касается не только нас с тобой, но и Хибари, Мидоримы, даже Такеро… Сейчас можно много думать о том, как следовало бы поступить и что было бы, сложись события по-другому, но какой в этом смысл, если время назад всё равно не повернуть? — и наконец, она решилась на то, чтобы подвести итог, поставить точку в своем монологе: — Пойми, я никогда не винила и не стану винить никого в том, что случилось. Я верю, что изменилась, и смотрю только в светлое будущее. Этого вполне достаточно для меня.       Она взяла его за запястье левой руки и вздрогнула, потому что заметила тонкую розовую полоску, пересекающую бледную ладонь до основания большого пальца. Изуми догадывалась, чего стоила Такао его храбрость во время пожара, потому что помнила, какое пекло разразилось в ту ночь и чувствовала, как невольно ёкает сердце от одной мысли о том, что ему пришлось пережить, и какие переживания одолевали его на протяжении этих долгих месяцев, пока они были далеко друг от друга. Ей стало так грустно и так стыдно, что слёзы снова сдавили горло, но девушка старалась не выдавать своих эмоций.       — Закатай рукав, — попросила Изуми хрипло, опустив глаза.       — Зачем тебе?.. — он поздно догадался о её намерениях и машинально обнажил руку со всеми следами от шрамов, уже бледными, но чётко выделяющимися на фоне светлой кожи. Поймав на себе ошарашенный взгляд, Такао опомнился, но было уже поздно.       — Мне так жаль, — прошептала девушка, проводя по его запястью холодными пальцами. — В самом деле, это просто…       — Это ничего, — он немного испугался её реакции и постарался говорить небрежно, лишь бы хоть как-то успокоить Изуми, но та всё ещё дрожала то ли от стыда, то ли от испуга — он не мог понять. Печальная улыбка ни с того ни с сего тронула его губы. — Эх ты. Просишь, чтобы я ни в чём себя не винил, а сама своему совету не следуешь. Выходит так, что мне нельзя грустить, а тебе можно?       Изуми вздрогнула — она и сама не могла понять, что с ней происходит. Ладони Такао всё ещё были холодными — но его слова наполнились теплом, и голос звучал заботливо. Она не могла разрушить такой момент, поддавшись эмоциям, поэтому прошептала, краснея:       — Ты прав… и хотя это, наверное, неправильно с моей стороны — просить такое… — она осеклась, всеми силами стараясь смотреть в глаза Такао, а не на его руки, которые всё ещё сжимала в своих ладонях, — давай на самом деле всё забудем. Вместе. Начнем жить с чистого листа... прямо сейчас. Приняв во внимания лишь те выводы, что сделали на основе прошлых ошибок... разделим наши общие чувства и больше не будем причинять друг другу боль из-за недопонимания. В глубине души ты тоже хочешь этого… я уверена, так и есть.       Теплый взгляд Такао вспыхнул, и он медленно моргнул, глядя на девушку, затем открыл рот, чтобы сказать что-то — но передумал и молча, без всякого предупреждения, наклонился к её лицу. Изуми не отстранилась — только выдохнула судорожно, стараясь успокоить бешено бьющееся сердце, и скрыла взгляд за длинными ресницами. Такао осторожно коснулся самых кончиков её губ, но убедившись, что она не сопротивляется, углубил поцелуй, одновременно высвобождая свои руки и крепко сжимая в них уже её дрожащие ладони.       Это сильно отличалось от того, что Изуми испытала во время своего первого поцелуя с Такеро. В тот раз ощущения были мерзкими, и её буквально наизнанку выворачивало от отвращения, но сейчас всё было совсем по-другому. Душа ликовала, и по всему телу разливалось приятное тепло — больше всего на свете ей хотелось продлить это сладкое мгновение, чтобы как можно дольше наслаждаться им и окунуться в дурманящий омут, навеки позабыв о былых горестях, просто отдавшись происходящему с головой. Она смогла. Она добилась своего маленького счастья. И неважно, через что пришлось пройти — один этот момент, пожалуй, стоил всех страданий и слёз, потому что обещал принести в её жизнь многое.       Впрочем, тогда даже будущее не имело значения. Только снег, их поцелуй и счастье, одно на двоих.       Изуми в самом деле потеряла счёт времени, когда Такао наконец отстранился — он смотрел прямо на неё, не отрываясь, и кроме искренней любви, которую она сама сейчас испытывала, в глазах Казунари Изуми заметила грусть — но грусть эта была светлой и шла из самых глубин души, отражая собой весь стыд, насмешку над самим собой и над обстоятельствами, а также досаду на собственную ошибку и сожаление о тоннах бессмысленной горечи, которой больше не было места в их душах.       — Ты дрожишь, — произнес он, наконец, обнимая её за плечи, как будто только для того, чтобы скрыть своё смущение.       — Так здесь, вообще-то, холодно, — отозвалась Изуми недовольно, раздосадованная тем, что он заметил.       — Снег закончился, — Такао перевернул ладонь, и только две маленькие снежинки опустились на неё, мгновенно растаяв. — Ну надо же.       Изуми подняла голову и увидела небо — всё ещё задернутое тяжелыми белыми тучами, но окрашенное оранжево-розовым просветом у самого горизонта, где стеклянные небоскребы блестели в лучах закатывающегося солнца, врываясь верхушками в плотную завесу тумана. Редко в своей жизни девушке удавалось увидеть нечто подобное, и тот момент отразился у неё в памяти как что-то совершенно сказочное, необъяснимое — просто незабываемое чудо. Она подумала, что это очень символично — глядеть на то, как светлеет небо, и чувствовать, что жизнь её тоже окрашивается красками: она конечно не могла знать, что случится с ней дальше, но всё же искренне хотела верить в счастливое будущее.       — Можешь пообещать мне кое-что? — спросила она, наконец, и, поймав внимательный взгляд Такао, продолжила: — Не лги мне больше о своих чувствах. Что бы ты ни думал и ни испытывал, говори об этом прямо — я всё пойму. Не нужно заставлять меня впредь использовать телепатию, я в этом не очень сильна...       — Обещаю, — ответил он после короткой паузы со всей серьезностью, а затем, усмехнувшись, добавил: — Если хочешь знать, чего я на самом деле хочу прямо сейчас, так это не торчать здесь на холоде, а вернуться к ребятам и отпраздновать вместе с ними нашу сегодняшнюю победу.       — Не сомневаюсь, — пробормотала Изуми и скосила взгляд в сторону, краснея. — Вот только торт они тебе вряд ли оставили.       — Это почему? — Такао удивленно приподнял брови.       — Я сказала Хибари и Мидориме, что непременно тебя убью.       Он смотрел на неё в растерянности секунд десять, изумленно хлопая глазами, а Изуми только нервно посмеивалась, восстанавливая в голове свой последний разговор с подругой. Но к счастью, мерзнуть долго им не пришлось, потому что в этот самый момент Мияджи сама их нашла, и её звонкий насмешливый голос донесся с той самой лестницы, под которой они стояли:       — Эгей, ребята, я конечно всё понимаю, у вас есть о чем поболтать, но это просто невежливо — заставлять нас ждать так долго! — девушка почти перевесилась через перила и помахала им рукой, улыбаясь во весь рот.       — Как долго она там стоит? — нервно процедил Такао и покосился на радостную Хибари с заметным испугом.       — Надейся на то, что она только сейчас пришла, — тихо ответила Изуми, а затем прокричала, обращаясь к подруге. — Мы придём сейчас, подожди минутку!       Развернувшись, Такао незаметно коснулся её руки и спросил тихо, почти шепотом:       — Скажем им?       — Я боюсь, сердце Танаки этого не выдержит, — прыснула девушка и, сжав его ладонь крепче, потянула вверх по лестнице. — Какая разница, они всё равно узнают.       Такао взглянул на неё недоуменно, затем пожал плечами и бросился следом.       В этот день члены команды Шутоку праздновали победу до самой поздней ночи. Это событие стало настоящим возрождением для каждого из них — даже если дружной команде баскетболистов вскоре предстояло распасться, круг близких друзей и узы влюбленных — все эти связи становились крепче в сотню раз благодаря одному их общему счастью.       А на следующее утро небо полностью просветлело.