Сумеречная синева

В мае природа грозит нам пальцем, чтобы напомнить, что мы не боги какие-нибудь, а всего лишь чрезмерно самонадеянные члены ее большой семьи. Она дает нам понять, что мы — братья осла и карася, обреченного сковородке, прямые потомки шимпанзе и всего лишь троюродные братья воркующих голубей, крякающих уток и служанок и полисменов в парке. О.Генри. Брачный месяц май

Природа в еще не официально устоявшееся, но носящее это гордое название теплое время года, обычно еще сильнее, чем в остальные сезоны, напоминала непостоянную барышню со своим личным полком тараканов на выезде. Барышня эта иногда уступчиво топила остатки сугробов, вспоминая о своем статусе, но потом хмурилась и в срочном порядке давала по лбу, подначивая не расслабляться. Шныровские дни от погоды, правда, зависели лишь в одном ключе: превращаться в полярника лишь на время нырка или быть им круглосуточно. Дежурные в пегасне орали в любое время года, пеги похрапывали, денники исправно обваливались, рискуя задавить весь честной народ тяжелыми деревянными балками, а шныров успешно приговаривали к их ремонту. Еще одной отличительной чертой являлись занятия Меркурия, которые не отменились бы даже в случае слияния трех миров, раскола горы и акции доброты, проводимой Гаем. Сегодняшнее занятие проходило вместе с Максом, держащего наизготове арбалеты и несколько шнепперов. Макс, по сути, выполнял скорее компанейскую и устрашательно-держательную функцию, так как занятие проводил все-таки Меркурий. Изобретательность Меркурия Сергеевича на этот счет славилась не первый год, равно как и тяжелые тренировки наполовину с трудновыполнимыми штрафами за лень и неудачи. Сегодняшнее занятие обычной стрельбой не ограничивалось: от младшего шныра требовалось пробежать стометровку, преодолевая препятствия в виде раскиданных шин и бочек с арбалетом наперевес, запрыгнуть на шаткое сооружение из досок и сбить хотя бы несколько банок, хитроумно привязанных к дереву леской и постоянно раскачивающихся из стороны в сторону. Шныры пыхтели, ругались, но бежали. Лучше всего задание далось Фреде: быстрая, ловкая, упрямая, она без особых проблем перескакивала через препятствия и забиралась на кучу досок. Даня же, за счет своих длинных ног преодолевший расстояние чуть ли не галопом, сбился на возвышенности и оказался погребенным под бывшими частями денника, дощатых тропинок и прочего незаметного обычно, но вызывающего болезненные ощущения за счет своей непоколебимой твердости при непосредственном контакте, хлама. Сашка с Риной, только что вернувшиеся от Гавра — от сего вымотанные, но с горем пополам справившиеся с заданием, вместе с остальными младшими шнырами, Меркурием, Максом и вовремя подоспевшим Улом вытягивали погребенного Даню. Тот орал цитатами из Лермонтова, жаловался на тяжелую жизнь гения и горестно вздыхал, когда его руки и ноги, посягая на сюжет одной из басни Крылова, тянули в разные стороны. А на горизонте уже стучался в окно полдень, уже заранее готовящийся перетечь в не такой уж и томный вечер. Уникальность ШНыра как места, увы, заканчивалась лишь уникальностью и физическую часть не миновала. Счета продолжали существовать, долги не спешили убегать в закат, махая рукой на прощание, а счетчики за газ, воду и электричество наматывались, будто цепь велосипеда непутевого спортсмена, способного осилить только небольшой холмик, но посягнувшего на крутую гору. Афанасий, который по давно сложившейся традиции занимался делами подобного рода, дожидался прекрасных моментов, когда в глазах начинали плавать циферки, счета за свет виднелись исключительно в конце туннеля, а слово «газ» превращалось в дымок и начинало грозить пальцем, и с полным моральным правом начинал ворчать: — Вот как во времена первошныров было? Хочешь света — на тебе факел и свечку, водички — вон речка рядом, а сейчас что? Чем сильней человек зарастает мехом цивилизации, тем меньше остается от самого человека. Кавалерия, стоящая у окна, с беспокойством оглядывалась на него: — Обличительные речи уничтожают не меньше комфорта. Но с одним поспорить трудно — чем длиннее зубы самоограничения, тем сильнее шныр. Правда, самоограничением это кажется с нашей современной точки зрения. Во времена Митяя же это было скорее обыденными реалиями… Афанасий слушал, покорно кивал и возвращался к работе. В день повествования Кавалерия предпочла насквозь распахнуть окно, пуская буйный ветерок в кабинет. Ветер резвился, скользил по кабинету, пытался хулиганить, атакуя бумаги на столе и коленях Афанасия, но, смущаясь, слабел и отступал, не причиняя заметного вреда. Кавалерия задумчивым взглядом смотрела на протоптанную дорожку у нее под окном и молчала, своим молчанием высказывая больше, чем иной человек — словами. Остро развитым гуманитарным чутьем Афанасий понимал, что его состояние не является для Кавалерии секретом: она чувствовала это не хуже Меркурия, а умножая на тонкий женский подход — даже лучше. Только вот спрашивать напрямик она опасалась, боясь не только услышать ответ, но и подтвердить свои наихудшие опасения. В те минуты, когда, казалось, Кавалерия оборачивалась, чтобы задать вопрос напрямик, все обходилось: она потухала, начинала задумчиво стучать пальцем по деревянной столешнице и разглядывать его с тем заметным материнским беспокойством, которое присуще преподавательницам старших классов, беспокоящихся за взрослых лоботрясов, находящихся под ее опекой. Афанасию под этим взглядом было неуютно; он ерзал на стуле, едва не ронял бумаги и очень сильно впечатлял этим Октавия, в последнее время особенно надутого себялюбивыми идеями. Дверь кабинета, тщательно продуваемая сквозняками, распахнулась, и в проеме показалась голова Оксы. Лицо ее озарила широкая улыбка, вполне оправдываемая отсутствием проглядываемого вблизи Вовчика. — Вы просили Кузепыча позвать, — звонко произнесла она, уже в полной комплектации появляясь в кабинете. Кавалерия приподняла бровь: — Если верить фактам — я действительно просила это сделать, так как по кентавру наш дорогой завхоз не отвечает. Но я, к сожалению для многих, пока что обладаю здравой памятью и прекрасно помню, что просила это сделать Гошу! Афанасий хмыкнул, слишком хорошо знающий всю подноготную таких историй. Типичное шныровское разгильдяйство. Предположим, начальство в не терпящей возражений форме требует позвать Кузепыча. Шныр кивает, выходит из кабинета, но по пути на него практически из-за угла наскакивает очередное дело, а свое он перепоручает первому попавшемуся под руку. Тот вздыхает и отправляется на поиски Кузепыча, но потом его одолевают сомнения и он останавливается. А правильно ли он все понял? Точно требуется Кузепыч, а не, предположим, Меркурий? И почему нельзя это сделать по нерпи? Потерявшись в рассуждениях, шныр отыскивает себе другое срочное задание, в содержании которого он хотя бы уверен, радостно сваливая свое задание на другого, не исключено, что путая важные детали. Поэтому не удивительно, если в конце концов вместо изначально посланного за Кузепычем шныра появится совершенно другой с цыганским табором и балалайкой наперевес. — Там… свои трудности, — замялась Окса, и Кавалерия устало вздохнула, не желая посвящать себя в очередной тугой комок приключений. Тут ее взгляд быстро прошелся по Оксе и задержался на ее правой руке. Та, заметив немой вопрос, отмахнулась: — Фикус в деннике прижал. Я его отодвигаю-отодвигаю, а он ни в какую. Хорошо, хоть Ул помог… Окса уже вышла из кабинета, когда Кавалерия позволила себе встать с места и нервно зашагать по кабинету. — Пора уже привыкнуть, что в нашем случае закон подлости — правило, а не исключение. А я как раз хотела отправить ее устанавливать закладку. Афанасий, буквально отодрав от своей штанины Октавия, удивленно посмотрел на нее: — Средние шныры этим же не… — осторожно начал он. Кавалерия тряхнула головой. Тонкий кончик косички дернулся, будто хлыст: — Я прекрасно осведомлена, но, увы, не могу послать на установку никого из старших! Все внезапно оказались погребены под целой кучей дел, даже носа высунуть не могут! Приходится поручать это средним, но Окса была самым здравым вариантом… — Родион сейчас в Москве, — Афанасий вспомнил о том, что полдня назад друг, сообщив об этом Кавалерии, отбыл в столицу. Директриса посмотрела на него с откровенным холодом: — Милый мой, учись вслушиваться в слова! Что Родион в Москве — это бесспорно. Но зарядная закладка-то в ШНыре! Мне, по правде говоря, не хочется его дергать туда-сюда, — чуть тише добавила она. Афанасий пожал плечами, ничуть не удивляясь подобному раскладу: — Ну попросить-то все равно можно. Он ведь завтра вечером все равно возвращаться планировал. Пусть кто-то из наших довезет ему закладку, а дальше и сам разберется. Никто не планировал свидание с родными? — Это я и пытаюсь выяснить, — вздохнула Кавалерия. — Если на то пошло, буду действовать по методу Суповны и Кузепыча: нагружать первого, кто попадется под руку. Опыт подсказывает, что внезапное поручение делает человека практически безоружным и столь же безотказным… Дверь кабинета скрипнула в очередной раз. Кавалерия и Афанасий синхронно повернулись в сторону вошедшего. В кабинет, едва не споткнувшись о высокий порог, зашла Рина, потопталась, восстанавливая равновесие и спросила: — Я отпроситься хотела. Вы меня пустите? — В Московию? — уточнила Кавалерия. — Ну… да, — замялась Рина, замечая пристальное внимание к своей персоне, — а что… — Ну нет, — категорически заявил Афанасий, уже прекрасно просчитавший все варианты и, благодаря своему бурному воображению, видевший уже дымящиеся руины вместо города. — Ну да! — внезапно для него не согласилась Кавалерия. — Будем рушить стереотипы. И надеяться, что ничего страшного за это время не произойдет, — она снова задумчиво посмотрела на Рину. — Хотя… «Надеяться», конечно, здесь ключевое слово. Та недоуменно переводила взгляд с нее на Афанасия и всем своим видом демонстрировала крайнее недоумение.