Сумеречная синева

Куда проще представлять себе кучку людей, засевших в какой-нибудь прокуренной комнате, плетущих заговоры за бутылкой бренди, избалованных своей властью, обнаглевших от своей избранности. Ты цепляешься за это представление, потому что иначе тебе придется принять неоспоримый факт: порой самые дурные вещи случаются из-за самых обычных людей, что вычесывают собак и рассказывают детишкам на ночь сказки. В один прекрасный момент эти обычные люди выходят на улицу и делают ужасные вещи с другими обычными людьми. О нет, гораздо легче все валить на Них. Если дело в Них, то никто ни в чем не виноват. А если дело в Нас, то что такое Я? Я ведь часть Нас. Иначе быть не может. Частью Них я уж точно никогда себя не считал. Мы всегда часть Нас. А плохие вещи делают Они. Терри Пратчетт. Патриот

В одном из тех московских двориков, в которых, казалось, со времен первого пришествия никогда не было оживления и движения, а любой вышедший из подъезда человек воспринимался существом лишним и ненужным в заторможенном мерзлом существовании, лаяла собака. Лаяла громко, отчаянно, настойчиво в своей обреченности и жалости к собственному «я». Все существо пса сотрясала непреодолимая звериная тоска, которая, не способная задохнуться в самом существе животного, толчками вырывалась наружу. Собаку Рина услышала с четвертого этажа одного из подъездов. Лай пробивался сквозь культурно выбитое на лестничном пролете окно, начиная тонуть в сырости подъезда. Зашла она туда с Родионом недавно, стоически перенеся насквозь пропахший кошками лифт и миновав обшарпанную дверь ничем не примечательной квартирки. Дверь им открыл щуплый старичок в белой, заляпанной чем-то черным и очень авторитетным, майке и клетчатых застиранных шортах. Обувь он стоически игнорировал, поджимая грязные пальцы на ступнях. Старичка звали Савельичем: во всяком случае, так к нему обратился Родион, к этому моменту забравший у Рины пакет и отдавший старику. Савельич его поблагодарил, внезапно остро глянув на Рину. Та немного поежилась под зоркостью этого взгляда. — Этот год набора? — спросил он у Родиона. Тот оглянулся на нее, что-то припоминая. — Так тоже можно сказать. Савельич кивнул, будто это было единственное, что его интересовало. Затем его внимание полностью переключилась на содержание пакета. Рина, сдавшаяся своему любопытству, попыталась заглянуть в него через плечо старика, но Родион глянул на нее настолько красноречиво, что она невольно отступила на пару шагов. — Кузепычу передай, что я все сделаю, — понимающе глянув на Рину с небольшой хитринкой в глазах, снова обратил внимание на Родиона Савельич. Он и разговаривал преимущественно с ним: разговаривал расслабленно, как говорят со старым знакомым, которого видишь раз в год, но к которому не теряешь интереса и чьи привычки и характер не забываются. — Он сам зайдет потом. Наверное, — ответил тот. Рина безошибочно угадала в его голосе очевидное уважение: и настолько удивилась такому тону Родиона, который никогда не робел ни перед ведьмарями, ни перед Кавалерией, что снова внимательным взглядом вперилась в Савельича, пытаясь обнаружить, за что можно было зацепиться крючку уважения. Не нашла, но любопытство ее не отступило: небольшой, но все же шныровский опыт показывал, что чем нелепее и мельче выглядит человек — тем больше у него шансов на возвышенные поступки. Они уже вышли во двор и остановились под козырьком подъезда, вслушиваясь во все еще не умолкающий лай собаки, когда Рина решилась задать вопрос: — Кто он? Родион вытащил из кармана нож, на ощупь проверяя остроту лезвия. Остался вполне им доволен и, немного повертев лезвие между пальцев, спрятал обратно, на его законное место — Савельич? В прошлом талантливый кузнец. Да и сейчас мастерства не утратил. Делает фигурки полководцев из строительных гроздей. Собирает картины из шурупов. Кузепыч часто ему подковы и уздечки отправляет по старой дружбе. Рина кивнула, ничему уже не удивляясь. — Странный он. Какой-то… — Нейтральный? — Родион, пребывавший в достаточно неплохом для него настроении, пружинисто соскочил с бетонного порога, напрочь игнорируя ступеньки и пошел в сторону узкого проулка, служившего для закрытого со всех сторон панельными многоэтажками дома одновременно связью с внешним миром и надежной защитой. — Ему свои кузнецкие цацки на себе повесить надо, чтобы ты поверила в его мастерство? — Нет, — с тенью обиды отозвалась Рина. Вскоре исчезла и эта тень: на Родиона обижаться было делом бессмысленным. Да и за грубость его слова считать было трудно: к волку не подходят с претензиями о том, что на них рычат. Наоборот, благодарят: ведь все ограничивается рычанием, а не укусом. — Савельич как-то связан со ШНыром? Родион невесело хмыкнул: — Он не шныр, никогда им не был и явно уже не будет. Но вот воли и самоотдачи у него хватит на десяток наших, — в голосе его отчетливо послышалась снисходительность. — Такие люди незамеченными не остаются, даже если их в свое время не привела золотая пчелка. Рина слушала, процеживая важную информацию сквозь тон. — А если?.. — внезапно начала она, но умолкла. Лающая собака залилась особенно отчаянным визгом и захрипела, умолкнув. Смутившись сама своего длительного концерта, она отползла к ближайшему люку и, положив голову на лапы, замолкла. Страдания ее явно меньшими не стали, но гнетущее ощущение осталось и распространилось на остальных. Родион смотрел на собаку нечитаемым, прозрачным взглядом — так, что сразу становилось понятно: не собаку он видит, что-то другое, более щемящее и близкое. Рина, поддавшись порыву, хотела привлечь его внимание, дернув за рукав, но вовремя передумала. Родион спустя минуту сам пришел себя, сбрасывая с себя вязкую паутину застывшего сожаления. Не оборачиваясь на нее, он резко развернулся и быстрым шагом направился к выходу со двора. Рина, удивленно моргнув и поняв, что дожидаться ее не будут, поспешила за ним.

***

Непостоянство погоды не стало менее заметным, погрузившись в суету городской жизни. Сухость земли гармонично заменялась глубокими лужами, не испытывая на этот счет никаких угрызений совести: прошедший за время их пребывания у Савельича слепой дождь скромно сдался погодным условиям и стыдливо спрятался за ближайшей тучей. Разгар весны, откашливаясь от остатков зимнего холода, бодро шагал по улицам окончательно просыпающейся Москвы. Девять-десять часов утра — период счастливых работников, к этому моменту только неспешно выползающих на работу, старушек, летом старательно прячущихся по домам и желавших заранее получить свою дозу ультрафиолета и раздолбаев-школьников, окончательно к этому времени окосевших от учебной нагрузки и протестующих самым быстрым, легким и доступным способом: не радующие родное учебное заведение своими визитами вообще. Рина шла по узкому тротуару, находясь от шагающего впереди Родиона ровно на таком расстоянии, чтобы на глаза лишний раз не попадаться, но и не отставать. Родион, кажется, о том, что за ним кто-то волочится, помнил едва ли. Упрекать его в этом было трудно: сосредоточенный на своих мыслях, он заодно и выполнял курс проводника-навигатора, при этом удачно немногословного. Рина, проводящая много времени в компании Ула и Меркурия, научилась глубоко уважать умение обходиться минимумом слов, при этом не теряя качества сказанного. Но уважение к чужому достоинству, увы, не подразумевало под собой его наличие, поэтому Рина, не уставшая к тому времени разглядывать снующих туда-сюда людей, но ощущавшая острую необходимость поделиться этим хоть с кем-то, не удержалась. Перед этим она, конечно, любовно завернула желание говорить в смягчающую обложку повода, не желая повторять судьбу пресловутого лося в кустах черники (лось в ее ориентированном на писательство воображении ходил туда-сюда, ломал ветки и почему-то жутко напоминал Даню): — Разве на главных площадях не везде установлены закладки? Родион, как Рина до этого и предполагала, действительно забывший о ее присутствии, цыкнул языком: — А когда штаны рвутся под заплатками, ты тоже удивляешься — они, мол, уже там штопались, в праве разрываться им уже отказывается?.. — Меркурий говорил, что во всех главных точках Москвы есть закладки. Вадюша заставлял учить их точное местоположение, — уникальность ШНыра не означала, что на его территории не работают общечеловеческие законы. Фраза, сказанная голосом с равной долей содержания уверенности и занудства, да еще и подкрепленная достаточно авторитетным источником, для многих становится почти несокрушимым аргументом. Родион едва слышно фыркнул: Меркурия он, как и все старшие шныры, уважал. Вадюшу, собственно, тоже, но к чистому уважению примешивались гранулы незлобного смеха. Чем старше становишься сам, тем четче видишь неидеальность преподавателей и тем сильнее стираешь грани возраста и авторитета. Первоклассники, всю младшую школу блеющие, боясь привлечь к себе внимание классной руководительницы, трясущиеся от кончиков плотно заплетенных косичек до любовно начищенных мамой туфель, на последнем звонке, не стесняясь, предлагали любимому учителю «по бокальчику». — Слушать надо все-таки внимательнее. То, что закладка когда-то там была, еще не гарантирует того, что там же она и останется. Не зря каждый день на борьбу с ними выпускают добрых дядь-топорников, которые за закладочку получают почти сезонный эквивалент дохода. Надо признать: справляются они не так уж и плохо. Взгляд Рины автоматически опустился на сумку, свободно болтающуюся у нее на боку. Забирать ее Родион все-таки не стал, не пытаясь проявить актерское мастерство и притвориться джентльменом. Поверить ему в любом случае было бы проблематично. Рина, уже хотевшая что-то ответить и бережно собирающая из наскребающихся из уголков сознания слов фразу, едва успела среагировать, стараясь не впечататься в резко затормозившего Родиона. Преодолеть физические законы и инерцию не удалось, но Родион даже не обратил особого внимания, когда она налетела ему на спину. — Что такое? — поинтересовалась Рина нечитаемым голосом. Чужих тараканов надо уважать или хотя бы не пытаться лишний раз подрезать им усики. Особенно если владелец этих тараканов потом спокойно может подрезать их тебе. Родион еще несколько секунд вглядывался в лица людей, стоявших у памятника очередному культурному деятелю, которого страна не забыла, навечно сохранив для себя в изваянии, затем все же снизошел до ответа: — Ребята из форта Тилля. Грамотные ребята, нерезкие, с твердой рукой. Рина выглянула у него из-за спины и прищурилась. Берсерков было трое. Одного из них Рина не без труда узнала: лицо маячило знакомым пятном, но указывать, где оно виделось ее раньше, отказывалось. — Урезанная культурная программа? Берсерки выгравируют на рукоятках топора изречения Байрона и будут идти в бой, наперебой вещая, что «Прекрасное не долговечно» и «Никого нельзя назвать счастливым прежде его смерти»? — несмело предположила Рина. Родион хмыкнул, не скрывая иронии и, двигаясь аккуратно, в скромности стараясь не попасться на глаза жаждущим культурно обогащаться топорникам, двинулся в сторону торгового центра. Рина, которую он теперь старался держать в поле зрения, напоследок оглянулась и вовремя проскользнула между желавших поймать ее в свой плен крутящимися в экстазе дверьми. В магазине Родион, предусмотрительно отошедший ближе от дверей, нырнул в полутемный закуток рядом с туалетами и, отвернув рукав свитера, коснулся кентавра. Фигурка вспыхнула ярко, разгорелась, и вскоре над нерпью появилось широкое жизнерадостное лицо. — Ул! — опуская процедуру приветствия, позвал Родион. Лицо Ула в этот момент отвернулось и проорало кому-то вглубь комнаты: — Да оставь ты в покое эту вилку! Ну торчит в стене, ну и пусть торчит: может, в этом ее глубинное предназначение! Не сбивай вилку с правильной стези! — Да она же скоро вместе с собой половину стены вывалит и вас, полудурков, за собой потянет! — отвечал ему голос, в котором Рина без труда узнала Афанасия. — Мое мнение таково: если так уж нужна вешалка, превратись на минутку в сапиенсов, возьми молоток, гвоздь, вбей гвоздь и желательно — не в пальцы, и наслаждайся плодами своего ручного труда! Не в состоянии сделать вешалку — бросай вещи в конце концов на пол, но не тыкай вилку в неположенное место! Да по стене уже трещина ползет! Скотчем ее заделывать будешь, что ли? А Кузепычу как объяснишь? — Пластилином залепим, — клятвенно пообещал ему Ул. — А вообще, не загружай мой мозг такими вещами! Ему и так уже, бедному, не очень сладко живется! Что там у тебя? — наконец соизволил он обратиться к Родиону. Родион молча повернул руку с кентавром так, чтобы в зону видимости Ула попала Рина. Тот мгновенно прекратил словоизлияния, прикрутив кран бурной словесности. Рина давно и не без помощи Яры заметила: между собой старшие шныры могли ссориться хоть до посинения и до последнего хрипа, бросая вещи, арбалеты и прочие радости жизни. Но друг за друга всегда становились горой. Даже незначительные конфликты они старались не выносить на всеобщее обозрение, медленно перекипая и выплескивая все недовольства адресно, друг на друга. — Волонтерская программа по доставке младших товарищей в любую точку Москвы? — поинтересовался Ул не без удивления. — Ага. И культурно-образовательная часть в качестве навязчивого сервиса, — кисло отозвался Родион. — А еще бонусный курс по влипанию в неприятности. Тут берики околачиваются в большом количестве. Не на вечерние танцы тех, кому за тридцать, собрались, надо думать. Трое у памятника, двойка стоит недалеко у входа в центр и еще двойка — на развилке у парка. Рина вздрогнула и удивленно посмотрела на него. Никого, кроме первых троих, она не заметила. Ул обеспокоенно молчал. Затем перевел взгляд на Рину: — Что ты там вообще забыла? — Ее закладку передать просили! — отозвался Афанасий откуда-то со стороны Ула. — И пакет! — добавила Рина. — Савельичу, наверное? — не удивился Ул. — Ясно. Рина хотела поинтересоваться, все ли знают, что она несла, помимо нее, но передумала. — Дело тут не чисто, — снова заговорил Родион. — Я могу попытаться подобраться поближе, но эту дурилу надо куда-то вывести. — Телепортировать? — предложила Рина, пропуская необидную «дурилу» мимо ушей. — На тот свет, — мгновенно отозвался Ул. — А отскребать то, что от тебя останется, я буду? — шикнул Родион, поворачиваясь к ней. — Телепортировать с зарядной закладкой? Иди лучше сразу в атомный реактор залезь! — Да и не факт, что не додумались поставить блокировку телепортаций. Если ждали, конечно, а не прогулки с коллегами устраивали, — добавил Ул, начиная куда-то двигаться. Грушевидное его лицо стало подергиваться в такт шагам: он явно спускался по лестнице. — Наверняка поставили, — согласился Родион, — молодцы ребята, предусмотрительные. — Как бы вам эта предусмотрительность боком не вышла, — недовольно ответил Ул, — а то останутся рожки, ножки и при большом везении закладка. В качестве украшения. Родион хмыкнул. К подобным ситуациям он относился с крайней степенью философии. — Я к Кавалерии, — сообщил Ул, — попрошу выслать пятерку на подмогу. — Не надо, — быстро ответил Родион, — вдвоем мы как-нибудь еще ускользнем, а куча народа только помешает. И стенки на стенку не выйдет — людей много. Я попробую выйти, — продолжил он, — выведу ее, — он снова кивнул в сторону Рины, — отсюда. А там уже и правда посылайте кого-то. Ул кивнул, соглашаясь: — Только без героических бросаний грудью на амбразуру, — добавил он. — А то я теперь человек нервный. Вдруг опять пойдешь половину фортов косить. Сказано это было вроде в шутку, но с явным предупреждением. Родион буркнул что-то недовольное и явно нелицеприятное, а затем отключился. Затем поднялся, выпрямился, оглянулся на Рину и вышел из закутка. — Тут будешь отсиживаться? — Всенепременно, — отозвалась Рина, в тот же момент выходя вслед за ним. В ответ она услышала лишь негромкое, но явно одобрительное хмыканье.

***

Торговый центр жил своей особой, суетливой жизнью. Прогуливаясь между стеллажами и витринами с вырвиглазных цветов товарами, минуя идущих ей навстречу и иногда выскакивающих крайне неожиданно людей, Рина думала, что в таких магазинах как раз и особенно хорошо видны различия между людьми. Эдакий домик, который строил, увы, не Джек — муравейник, где все суетятся, горделиво произнося, что они невероятно заняты полезными делами — но на самом деле, в отличии от тех же муравьев, не делающие практически ничего стоящего. Родион с ней все так же не заговаривал, явно не видя в этом особого смысла, но Рина все равно ощущала себя крайне неловко, как чувствует себя воришка, не пойманный на горячем, но понимающий, что произойти это может, и произойти скоро. О своем нахождении у ведьмарей в тот день Рина предпочитала не вспоминать, но память, как коварная соперница, услужливо подкидывала пережитые мгновения. Рина заталкивала память в глубины сознания, вяло, а иногда и усиленно, сопротивлялась, но потом взгляд ее падал на напряженную, неестественно прямую спину Родиона, с ужасом заставляя осознавать, что было бы, если она не… Размышления ее Родион прервал самостоятельно, уже по привычке резко затормозив и развернувшись. На минуту глянув ему в глаза, Рина наконец поняла, откуда брался ужас, тянущийся красной нитью при одном воспоминании: человек, похоронивший в себе свой поступок и забивший крышку гроба гвоздями, смотрит совсем не так. — Проснись и пой! — она моргнула, приходя в себя. Родион смотрел на нее с подозрительным прищуром, но спрашивать ничего не стал. — Что? — Это у тебя, дурила, надо спросить, — ядовито отозвался Родион, но Рина отчетливо уловила в его голосе нотки растерянности, тщательно замаскированные сарказмом, — но это уже твои психологические проблемы. Выходим через второй выход и идем в сквер неподалеку. — А дальше? — Рина мысленно отодвинула свои сомнения и раздумия на второй план. — А дальше — ноги в руки и возвращаешься в ШНыр! — Родион автоматически нащупал нерпь у себя на запястье. — Или куда тебе там. Но лучше в ШНыр, а дальше хоть на Марс без мозга и скафандра. Рина, из патологического упрямства заявившая себе, что к Мамасе все-таки доберется, позволила себя вывести из магазина. На улице после душного торгового центра, которой только просыпался и открывал свои двери, но все равно был достаточно многолюдным, улица показалась почти что прохладным пустырем. Глубоко вздохнув воздух и все-таки с грустью осознав, что дышать в Москве куда тяжелее, чем среди ставших уже привычными деревьев в Копытово, Рина задела рукой одно из немногочисленных растений и пальцами погладила листья. — Накинь капюшон, — бросил ей Родион. Сам он уже закрыл голову и, сверкая мрачно из-под него глазами , держал руку в сильно оттянутом кармане. В нем без проблем угадывался шнеппер. — Мне доставать? — предвидя ответ, Рина уже сунула руку в сумку. — Толку от тебя… — недовольно отозвался Родион, но возражать не стал. Слишком хорошо понимал, что в такие моменты любая помощь может оказаться неоценимой. Рина верно угадала эту интонацию и сунула шнеппер в карман, искренне надеясь на то, что он таки не выстрелит. Куковать в Артике ей хотелось не особо. Это не всегда хорошо сказывается на психическом здоровье. К этому моменту они уже дошли до небольшого скромного переулка, названному таковым только с большой долей лести. Людей не было. Лишь бродячие кошки, иногда заражавшиеся самовлюбленностью переулка и возомнившие себя по крайней мере гордыми пантерами, громко пели серенады. Рина успокоилась и с любопытством высунула нос из-под капюшона, прищурившись, глянула на вышедшее солнце. Солнце было большое, яркое и ласковое. Его хватало на всех. Возможно, нет, так оно и было, таким же было солнце и на двушке — только еще больше, ярче, теплее… Внезапно на солнце серебристой вспышкой зажглась искра. Рина зажмурилась от неожиданности, пытаясь сберечь зрение: вспышка была слишком яркой и больно била по глазам. В этот момент откуда-то справа от себя Рина услышала глухой мат Родиона, а затем почувствовала, как ее без особых церемоний сбили с ног и прижали к асфальту. — Какого… — попыталась возмутиться она, но не успела. Над ее головой что-то пролетело и разбилось, встретившись со стеной бетонного дома. Рину с головы до ног окатило градом мелких осколков.