The Austrian

Nuremberg prison, February 1946 Я не мог дождаться окончания слушания, чтобы уже спокойно пойти обратно к себе в камеру. Я был ужасно болен и уже тысячу раз проклял свое решение вообще пойти в зал суда. К вечеру мне стало еще хуже, от гриппа или какой-то другой заразы, временно поселившейся в моем организме. Я отказался от ужина, не найдя даже сил подняться с кровати, и только покачал головой на вопрос моего охранника через окошко в двери. Этот чертов слепящий свет еще к тому же никак не выключали, и это вызывало еще большую боль в глазах, напоминающую ту, которую я испытывал после второго мозгового кровотечения. Я натянул одеяло на голову и свернулся в дрожащий клубок, обливаясь потом и трясясь от холода в то же время. Я даже не пошевельнулся, когда военный полицейский окликнул меня после очередной проверки: - Кальтенбруннер! Голову закрывать нельзя, ты же знаешь правила! Я был уже в полусознательном состоянии из-за высокой температуры, а потому и не понял, действительно ли он это сказал, и кто это вообще был, и где я был, и почему кто-то настойчиво вытягивал одеяло из моего сжатого кулака, разворачивая меня и трогая мое лицо. Второй голос присоединился чуть позже, и кто-то перевернул меня на спину, засучил мне рукав и вколол в вену иглу. Затем они расстегнули мою рубашку и начали прижимать что-то холодное и круглое к разным точкам на груди, вызывая противные мурашки своими настойчивыми прикосновениями. Мне было больно даже чувствовать одежду на себе, а они продолжали мять мне горло, нажимать под подбородком и за ушами, пока я из последних сил не ударил их по рукам и не отвернулся к стене. - Оставьте меня все в покое. Я уже умер, - пробормотал я, еле шевеля горящим языком. - Я вполне уверен, что вы еще очень даже живы, - спокойно отозвался голос. - А теперь повернитесь-ка ко мне и выпейте это лекарство. У вас и так легкие не в лучшем состоянии, и нам уж точно не нужны никакие осложнения от бронхита, не так ли? После того, как я проигнорировал его просьбу, тюремный доктор, как я впоследствии узнал, аккуратно, но решительно, просунул руку мне под спину, приподнял меня до сидячего положения и прижал что-то сильно пахнущее травами и химией к моим пересохшим губам. - Открывайте. Ну, откройте же рот. Не заставляйте меня просить вашего охранника вам силой его открыть! Я тогда хотел только, чтобы они все оставили меня уже в покое, и если прием этой отвратительной травяной смеси заставил бы их исчезнуть, я решил не сопротивляться. Он был прав, тот доктор, чьего лица я так и не смог разглядеть, потому как они наконец-то погасили свет, и единственным его источником была открытая дверь в камеру, когда он сказал, что мне станет намного лучше. По правде говоря, я впервые за долгое время почувствовал себя беззаботно-спокойным, и даже счастливым что ли, после второго укола, что он мне сделал. Морфий. Я улыбнулся, понимая, почему Геринг развил такую к нему зависимость много лет назад, и почему он всегда находился в таком прекрасном настроении. Морфий был самой добротой, самим умиротворением, но только до тех пор, пока эффект его не начал выветриваться, оставляя меня в еще более поганом состоянии, чем раньше. Он снова вколол мне еще одну дозу на следующее утро, но на этот раз намного меньше первой и пристально наблюдал за моей реакцией после того, как проверил остальные жизненные показатели. - Смешные вы люди, - заметил я, поглаживая мое одеяло, которое вдруг стало невероятно мягким, не испытывая той эйфории, что вчера, но уже и не чувствуя никакой боли. Просто очень приятное онемение во всем теле. Я улыбнулся доктору. - Вы лечите меня от гриппа, чтобы я не дай Бог от него не умер, только чтобы повесить позже. - Это уж не мне решать. Я просто делаю свою работу. И вас еще даже не вызывали для дачи показаний. Откуда вам знать, каким будет результат вашего слушания? Я мягко рассмеялся над наивностью его слов. - Я - бывший шеф РСХА и лидер СС, подчинявшийся непосредственно Гиммлеру. Я был главой Гестапо. Моя подпись стоит на сотнях приказов о "специальном обращении." Что вы думаете судьи сделают? Наградят меня золотой звездочкой на лоб и отпустят? - Он всегда такой саркастичный или это морфий? - доктор повернулся к доктору Гилберту, который только вошел ко мне в камеру, чтобы справиться о моем состоянии. Или позлорадствовать, что было гораздо более вероятно. - Всегда, когда он не играет невинно обвиненную жертву при других. Тогда он так тих и покорен, что слезу может вышибить. Некоторые уже сделали эту ошибку и поддались его чарам. - Психиатр скрестил на груди руки, выразительно на меня посмотрев, явно имея в виду тесную дружбу между мной и агентом Фостером, который посещал меня время от времени к огромному неудовольствию того же Гилберта. - К счастью, мне удалось приложить знание психиатрии, чтобы раскусить его истинный характер. Он хитер, как лис. Он знает, что я это знаю, и потому так сильно меня не любит. Я никак не отреагировал на провокацию и только улыбнулся, уже закрывая глаза. Они обменялись еще парой комментариев по поводу моего здоровья и наконец оставили меня в покое. Я вздохнул с облегчением, отвернулся к стене и тихо усмехнулся той мысли, что доктор Гилберт не был единственным с таким обо мне мнением. Большинство из моих подчиненных в РСХА скорее всего с ним согласились бы, и чем больше они меня ненавидели за все те унижения и сарказм, что я на них регулярно щедро выливал, тем более саркастичным и ненавистным я становился, как если бы питая монстра, что они сами сотворили. Берлин встретил меня, австрийца, которого никто не ожидал увидеть назначенным на этот пост, с недоверием и предубеждением, а меня слишком мало волновало их мнение, чтобы я попытался хоть как-то его изменить. Думаю, тот факт, что я немедленно окружил себя одними австрийцами, которых я тут же назначил на ключевые позиции, также не добавило мне популярности в глазах берлинцев. Из всего личного состава РСХА только один человек, по абсолютно необъяснимой для меня причине, принял мою сторону. СС Хелферин Аннализа Фридманн. Я вспомнил, как сидел за столом в моем кабинете в начале 1943, поздно вечером, с пустой бутылкой бренди передо мной и с кофейной чашкой, наполненной окурками, потому как пепельница была уже давно переполнена, и прижимал дуло пистолета к виску. Я был уверен, что той ночью все закончится, раз и навсегда. Моя жизнь была полнейшим, безнадежным и бесцельным бардаком. Я чувствовал себя как в клетке в этом холодном и таком чужом городе, где я ненавидел всех и каждого вокруг, а себя и подавно. Но что было хуже всего, так это то, что я только что потерял единственного человека, который все еще заботился обо мне и бескорыстно любил меня, пусть я и не понимал за что. Когда пару дней назад Рейхсфюрер Гиммлер позвонил мне домой в Линц с соболезнованиями о смерти моей матери и спросил, не нужно ли дать мне увольнительную на какое-то время, я собрался с силами, вежливо отказался, сославшись на то, что долг перед страной для меня был превыше всего, и пообещал вернуться сразу после похорон. Единственное, о чем я его попросил, было не говорить никому ничего в офисе. Я уже привык к их ненависти, но я не знал, смогу ли я справиться с их жалостью. Гиммлер сдержал свое слово, и когда я вернулся на следующий день в РСХА, я с облегчением заметил, что все сновали вокруг в их обычном рабочем режиме. Только вечером, когда настало время идти домой, это наконец накрыло меня. Я возвращался в пустой дом, к своей пустой жизни, и некому было даже больше позвонить, когда все, что мне нужно было, так это услышать простые слова ободрения: "Все будет хорошо в конце концов, Эрни. Ты со всем этим справишься, я точно знаю. Я люблю тебя..." "Я люблю тебя." Столько женщин говорили мне эти слова, и они не вызывали абсолютно никакого отклика во мне, только разочарование и раздражение бездомного бродяги, который бросается в темноте на блеск золотой монеты, только чтобы увидеть на её месте простой кусок стекляшки. Единственная женщина, от которой я так хотел услышать эти слова, которая могла спасти меня и дать мне хоть какую-то надежду, никогда их не скажет. Она скорее всего уже ушла домой, к своему чудесному мужу, о котором все в РСХА так лестно отзывались, и которого даже я не сумел возненавидеть, как сильно не пытался. Конечно, она любила его, такого интеллигентного, умного и почтительного; наверняка он-то в отличие от меня не напивался до беспамятства с завидной регулярностью и не просыпаться в постели женщин, имя которых даже не помнил. Нет, Генрих Фридманн был образцовым подчинённым; всегда готовый в срок с очередным докладом, всегда имеющий ответ на любой вопрос, всегда беспрекословно следовавший всем указаниям, но и не боявшийся высказать свои мысли, если считал, что его путь решения проблемы был лучше. Обычно, я таким вот умникам отвечал что-то вроде "плевал я на твое мнение, будешь делать все, как я скажу," но никогда почему-то не мог ему такого сказать. Я и обругать-то его толком не мог, как я частенько делал с моим любимым Шелленбергом. Фридманн был настолько джентльменом, с каждым волоском на своем месте, с всегда идеально выглаженной формой, всегда тщательно выбритый - в отличие от меня, особенно когда я просыпался не в своей постели с больной с похмелья головой, и шел прямиком на работу весь лохматый, с темной щетиной, и еще более от этого злой - что я не мог унизить его до своего уровня бранными словами. Да, конечно она любила его. Разве могла она полюбить меня? Что я вообще думал, когда мечтал, что она наконец сдастся мне? Нет, она была слишком правильной, слишком хорошо воспитанной, чтобы становиться чьей-то обыкновенной любовницей. Они так идеально подходили друг другу, муж и жена, что на них смотреть противно было. Нет, она никогда меня не полюбит, никогда... С этими мыслями я осмотрел пистолет, что держал в руке, снял с предохранителя и прижал дуло к виску. Не помню, как долго я вот так просидел с закрытыми глазами, перебирая в памяти каждую незначительную деталь моей жалкой жизни и плача от горького разочарования во всем, от жалости к себе и облегчения, что все это скоро закончится. Я сделал глубокий вдох и начал медленно надавливать на курок. - Герр Группенфюрер? Вздрогнув при звуке голоса за дверью, который я никак не ожидал услышать, я быстро спрятал пистолет у себя на коленях и вытер лицо рукавом рубашки, как раз за секунду до того, как она открыла дверь. - Вас что, стучать не учили?! - Буркнул я, пряча глаза в совершенно бесполезных бумагах, которые я притворился, что перебираю. - Простите, я не думала, что вы еще работаете. Краем глаза я увидел её, Аннализу Фридманн, стоящую в дверях и разглядывающую меня глазами взрослого, который только что поймал ребенка за чем-то постыдным и не знал теперь, что делать: наказать его или всё же пожалеть. - Почему вы до сих пор на работе? Почему домой не поехали? Я же распустил всех в пять, - сказал я, частично чтобы заполнить паузу, а частично потому, что мне действительно было любопытно, почему она и вправду осталась в офисе. Не из-за меня же? - Я ждала телеграмму касательно ситуации с Варшавским гетто, - ответила она. Я наконец забросил свои попытки притворяться, что работаю и посмотрел на нее. - Я же вам сказал, что это может подождать до утра, перед тем как отпустил вас. - А я забыла, - бесстыдно соврала она, глядя мне прямо в глаза с тенью едва заметной улыбки на лице. - Ну так что, получили вы её? - спросил я в надежде на положительный ответ и то, что она наконец оставит меня в покое и пойдет уже домой к своему распрекрасному мужу. - Нет. - Вы что, всю ночь здесь собираетесь сидеть в ожидании? - Я выгнул бровь, стараясь звучать как можно саркастичнее. - А вы? Я чуть не расхохотался над её наглостью. Никакой другой подчиненный, мужчина-подчиненный, и даже некоторые вышестоящие рангом не позволяли себе разговаривать со мной с такой естественной уверенностью в себе, с какой говорила со мной эта девчонка. Она выглядела так официально в своей темной униформе, застёгнутой до самой шеи, со светлыми волосами, стянутыми в густой пучок над шеей, с её проницательными глазами, смотрящими на меня так настойчиво, что я отвернулся, боясь что она прочтет мои самые сокровенные мысли, заглянет в саму душу и увидит там все, что я так пытался скрыть ото всех вокруг, и даже от себя. Я осторожно отодвинул ящик стола и переложил туда пистолет. Последнее, что мне было нужно, так это чтобы она увидела его и начала задавать вопросы, а я знаю, что стала бы, как будто это её хоть как-то касалось. Да с какой стати ей вообще было до меня дело? - Идите домой, фрау Фридманн, вы мне больше сегодня не нужны. Она не пошевелилась. Я снова бросил на нее строгий взгляд, надеясь, что это произведет на нее большее впечатление, как это всегда происходило с остальными моими подчиненными. - Хоть я и должна признать, что я нахожу ваш талант отталкивать от себя людей достойным определенного восхищения, герр Группенфюрер, но от меня вы так просто не избавитесь. - С этими словами она направилась к моему столу своим легким, но в то же время решительным шагом и без дальнейших церемоний взяла мой китель со спинки стула. - Одевайтесь, я отвезу вас домой. - Я не поеду домой, у меня еще работы полно, - запротестовал я, но она и слушать не стала. - Во-первых, вы не в состоянии делать никакую работу, герр Группенфюрер. А во-вторых, вас завтра Рейхсфюрер ждет с докладом в девять, и даже не думайте, что я вас вот в таком виде к нему пущу. Это позор и для вас, - продолжала она свою поучительную речь, бесцеремонно взяв мою руку и засовывая её в рукав после того, как я не предпринял никаких попыток самостоятельно надеть китель. - И для меня, как вашего личного помощника. А я не хочу, чтобы Рейхсфюрер снова мне высказывал за ваш неподобающий внешний вид. - Мой внешний вид вас не касается, - упрямо проворчал я, выдернул китель у нее из рук и надел его. Про то, чтобы забрать пистолет из ящика теперь можно было забыть, и хоть у меня и был еще один дома, она уже испортила мое суицидальное настроение. - Почему вам все время нужно... "Совать нос не в свое дело?" Хотел сказать я и не смог, потому как это прозвучало бы слишком грубо даже для меня. Но она тем не менее всё равно все поняла без слов и улыбнулась мне без единого намека на упрек. - Потому что мне есть до вас дело, как вам такая причина? - Вас муж уже должно быть дома заждался, - я попробовал привести свой последний аргумент. Аннализа только махнула головой в сторону двери. - Я вам сейчас куда больше нужна, чем ему. Идёмте. Я последовал за ней в гараж, где она без труда нашла мою машину на её обычном месте и открыла для меня пассажирскую дверь. Я был слишком уставшим и пьяным, чтобы настаивать на том, чтобы самому вести, в потому молча забрался внутрь и отвернулся к окну. Аннализа завела машину и, после того как мы ехали какое-то время в тишине, спросила негромко: - С вами все в порядке, герр Группенфюрер? Я чуть не подавился слезами от искреннего участия, переполнявшего её голос. Я отвернулся еще дальше от нее и быстро стиснул глаза рукой. - Все отлично. Просто пьяный и усталый. Я почувствовал на себе её ищущий взгляд, как только мы остановились на светофоре. - Хотите поговорить со мной, герр Группенфюрер? - Нет! - Рявкнул я, надеясь, что ничем не прикрытая грубость заставит её наконец замолчать и оставить меня наедине с моими страданиями, которые я хотел испытать в одиночку, потому что я не нуждался ни в чьей жалости и не заслуживал ничьей любви. Она помолчала какое-то время, а затем произнесла, немного обиженно: - Вы знаете, что меня больше всего задевает, герр Группенфюрер? Что это не вы, это совсем не похоже на настоящего вас, и из всех людей я единственная, кто это видит и пытается вам помочь, но вы каждый раз отказываетесь от моей помощи. Почему вы так усердно стараетесь показаться хуже, чем вы есть на самом деле? Почему хотите, чтобы все вас ненавидели? Почему хотите, чтобы я вас ненавидела? "Потому что я так безумно боюсь, что ты меня оттолкнешь," я едва не прошептал ей в ответ, но вместо этого только сжал до боли челюсть, чтобы измученные слова не сорвались с губ в момент слабости. - Я пришла к вам в самый трудный момент моей жизни, после того, как похоронила брата и ребенка, - мягко продолжила она. - Я именно вам доверилась из всех людей. Я саму жизнь свою отдала на вашу милость, когда попросила вас помочь мне с Гейдрихом. Я не побоялась вам все рассказать. Так почему же вы так боитесь мне довериться? - Простите. - Это было все, что я сумел из себя выдавить, не разрыдавшись при этом в голос. - Прошу вас, давайте не будем больше... Аннализа понимающе кивнула, словно чувствуя мое крайне ранимое состояние, а затем накрыла своей маленькой теплой рукой мою и крепко её сжала. Я зарылся головой между воротом кителя и окном и закрылся другой рукой, пряча от нее свое мокрое лицо. Она тактично притворилась, что ничего не заметила и продолжила смотреть прямо перед собой, держа мою руку в своей всю дорогу до дома, убирая её только чтобы переключить передачи на светофорах. Я собрал все свои силы, чтобы выглядеть более или менее нормально, когда она открыла дверь моим ключом и включила неяркий свет в прихожей. Я надеялся, что хоть тогда она уйдет, но Аннализа проследовала за мной до самой спальни не произнеся ни слова, сняла с меня китель, усадила меня на кровать и даже стащила с меня сапоги, несмотря на все мои протесты. - Я поставлю вам будильник на семь, чтобы у вас было время принять душ, позавтракать и просмотреть ваш доклад Рейхсфюреру, - сказала она, заводя будильник с привычной мне уже решительностью и поставив его на прикроватный столик. - Ложитесь и отдохните как следует, герр Группенфюрер. Я напишу записку вашей горничной, чтобы разбудила вас, если проспите. Я оставляю вам стакан воды, если захотите попить ночью. Я запру дверь вашим ключом и отдам вам его завтра в офисе. Ваша горничная откроет дверь своим ключом. Мне придется взять вашу машину, чтобы доехать домой, но я пришлю её завтра утром к восьми с водителем Генриха. Постарайтесь поспать, ладно? И звоните, если вам что-то потребуется. Что угодно, даже просто поговорить, и не волнуйтесь о времени. Она улыбнулась, протянула руку и нежно отвела мне волосы ото лба. Я поймал её ладонь и прижался к ней губами, со всей любовью и благодарностью, что я испытывал к ней в ту минуту. - Почему вы так добры ко мне, фрау Фридманн? - Потому что вы были добры ко мне, когда я пришла к вам за помощью. А еще потому, что я знаю, что под всеми этими слоями холодности и сарказма, вы скрываете самое доброе, любящее сердце. Только вот вы даже самому себе не хотите в этом признаться. - У меня нет сердца, фрау Фридманн. - Ну конечно же, есть. - Нет. - Я покачал головой и ухмыльнулся, возвращаясь к прежнему шутливому тону, пряча последние следы слабости, какой ей довелось быть свидетелем. - И если вы кому-то скажете, что оно у меня есть, я буду все отрицать.