Сестра Меркуцио

      Тибальту, допустим, лет пять или шесть — точно он уже не помнит. И маму тоже совсем не помнит, знает только, что похож скорее на нее, нежели на отца.       Что нужно мальчику в шесть лет? Деревянный меч, несколько друзей и хорошее воображение. И если с мечами и друзьями проблем не было, то особенным воображением Тибальт никогда не отличался. В шесть лет все мальчишки одинаковы: им и не объяснишь, что вот с этими играть можно и нужно, а вот с теми — ни в коем случае. Вот и носятся дружной толпой и тощий мальчишка Капулетти, и вся орава крепких Монтекки, и оба делла Скала. Они играют в войну. Пока еще не друг против друга, а в войну абстрактную, где никто никому не враг и не союзник, нет никакой тактики, а перемирие наступает, когда кормилицы позовут обедать. Детские забавы, но вся жизнь — она родом из детства. Если присмотреться, то разница все-таки проступает сквозь обычные мальчишеские будни: всех своих детей Монтекки вскармливают лично, ревностно оберегая от посягательств свое право на материнство. У Капулетти принято все-таки нанимать кормилиц — еще чего не хватало, чтобы ребенок слюнявил графские груди. В герцогской семье прислуга меняется настолько часто, что уже не уследишь, кто там кого растил и кто кому кем приходится. Чаще получается так, что детишки делла Скала вообще остаются без родительского присмотра.       Вот и сейчас младшенькую четырехлетнюю Тину оставили на попечение старших Меркуцио и Валентина, так что, ворчи-не ворчи, а надо собрать всю ответственность в кулак и хотя бы не потерять сестру где-нибудь на улице. Это как раз оказывается и несложно: Тина как приклеенная таскается за Меркуцио. Последнего вовсе такой расклад не устраивает, потому что мальчишки уже вовсю потешаются над импровизированной нянькой, и ему приходится ломать голову, чем можно занять девчонку, лишь бы сидела спокойно и как можно дальше. В конце концов приходится дать ей игрушечный меч и учить сражаться. Постепенно в эту игру подтягиваются остальные, с особенным энтузиазмом — Бенволио. Тибальт не то чтобы не любит маленьких детей; около года назад у его тети-графини родилась дочка — его кузина, и они с отцом теперь то и дело посещали то ее крестины, то именины, то еще что-нибудь. Пищащая беззубая девочка, не сходящая с необъятной груди кормилицы, Тибальту совсем не нравилась, и на Тину он смотрел с тем же снисходительным презрением.       Тибальту лет десять. Славный парнишка, разве что напрочь лишен мальчишеского очарования этих предшествующих половому созреванию лет. Уже видно, что еще чуть-чуть, стоит чертам лица начать заостряться, как последняя надежда на привлекательность будет потеряна. Обычно Тибальт молчалив, но небезинициативен; один из тех, без кого компания не развалится, и из тех, кто не развалится без компании. В Верону каждое лето приезжает Парис — то ли двоюродный, то ли троюродный брат Герцога. Стало быть, двоюродный или троюродный дядя всех троих делла Скала. Всего на пару лет старше, Парис парень серьезный, добрый и довольно неглупый. Только ужасный нарцисс, что не удивительно: мало того, что уже понятно — вырастет он исключительным красавцем, так еще и вот-вот унаследует графский титул и целый замок у озера. Тибальту он нравится, да и Парис не против его компании — частенько, когда отец Тибальта ведет какие-нибудь важные и очень взрослые дела с Герцогом, мальчики остаются вдвоем и изо всех сил делают серьезные лица. Надолго их не хватает, и оба, смеясь, сдаются и беседуют обо всем подряд.       А вот в ком Парис души не чает — так это в двоюродной племяннице. Тина растет, по-прежнему отданная в их мальчишескую компанию, но каждое лето на пару месяцев исправно переходит в безраздельное парисово владение, чему особенно радуется Валентин — он до сих пор дуется на сестру за то, что она присвоила такую важную часть его имени. Парис всегда привозит ей дорогие подарки и обожает таскать на герцогские приемы. Из-за этого Меркуцио шутит, что он не иначе как собрался на ней жениться, чем вызывает возмущение Бенволио, и шутит уже над ним. И так до тех пор, пока кто-нибудь не даст ему повода переключиться на что-то новое. Тибальту такие шутки совсем не кажутся смешными, но он молчит и улыбается, потому что в этой компании один негласный лидер — Меркуцио.       Тибальту одиннадцать. Парис только что отбыл в свой замок, лето подходит к концу, детство тоже, пестрая мальчишеская компания блуждает по городским садам. Тибальт, разумеется, здесь не единственный Капулетти, но именно он, как вероятный наследник титула, сполна чувствует, как что-то изменилось. Он все меньше разделяет безрассудные и порой жестокие забавы, на которые их подначивает Меркуцио. Что это за развлечение — кидаться в голубей камнями? А пугать до полусмерти почтенных матрон, выскакивая из кустов, когда те мирно отдыхают на полуденном солнце? Возможно, дело в том, что отец обращается с Тибальтом слишком по-взрослому, постоянно напоминая об ответственности. А возможно, в том, что все они все чаще замечают, как их родители, представители разных гербов, готовы перегрызть друг другу глотки из-за любой мелочи. В такие моменты Тибальту кажется, что мир балансирует на острие копья и вот-вот куда-нибудь опасно качнется. Ну, он и качнулся. Достаточно было легкого толчка.       Тина вовсе не росла пацанкой, как можно было бы ожидать. На ее образование мать угрохала огромную кучу времени, сил и денег, так что к девяти годам девочка спокойно играла в куклы или читала книги, пока старшие братья, как сумасшедшие, неустанно повергали родителей в ужас. Положа руку на сердце, Тина даже отдаленно не обещала вырасти красавицей, чем приводила мать в отчаяние. В вопросе ее замужества оставалось полагаться на родовитость и воспитание.       В такие хмельные летние вечера Меркуцио всегда особенно расходился. Солнце уже висело над самым горизонтом, а все занятия в городе были решительно переделаны, поэтому толпа взрослеющих юношей томно слонялась по городской площади. Меркуцио пинал камешки, это охотно подхватывал Бенволио, остальные просто задумчиво щурились на закат. Меркуцио цокнул языком, и это сработало как щелчок кнута: все дружно повернули головы туда же, куда их главарь. На скамье у фонтана сидели несколько младших девочек, играя в куклы. Самая красивая была у Тины — златовласая, в небесно-голубом атласном платьице — ее девочке подарил Парис, когда приезжал в Верону. Нетрудно догадаться, что именно станет мишенью Меркуцио.       Вся беда в том, что Тина его не боялась. Если Валентин вообще уже больше года как уехал учиться и всяческие контакты с сестрой прекратил, то жизнь в одном доме сделала их с Меркуцио прямо-таки кровными врагами. Родителям и прислуге то и дело приходилось врываться в комнаты, заслышав боевые визги, и разнимать брата с сестрой. Заводилой всегда был Меркуцио, рыжий, как пламя, он так же не мог спокойно существовать как огонь на ветру. Тина росла кругленькой и мягкой, но была, тем не менее, почти так же вспыльчива. Мирно сосуществовать эти двое не могли с тех пор, как Тине перевалило за шесть.       У кого в детстве была любимая игрушка, тот легко сможет представить чувства Тины.       — Отдай, — ровно сказала она.       Все девчонки разбежались и теперь издалека таращились на поигрывающего златовласой куклой Меркуцио. Он красовался: в последних косых лучах солнца волосы вспыхивают огнем, лисьи глаза прищурены, длинные пальцы медленно откручивают кукле голову; — первое осознанное желание восхищать девочек.       — А то что? — Медленно растягивает Меркуцио. Ему только одиннадцать, голос еще не начал грубеть, однако он уже умело использует интонации, схватывая на лету тонкости общения взрослых.       — Меркуцио, не надо. Отдай, — голос Тины все еще ровный, но в глубине глаз уже вспыхивают опасные огоньки.       — Забери.       Кукла взлетает вверх, и ее перехватывает кто-то из Монтекки. Бенволио стоит, бросая беспомощные взгляды на Меркуцио. Начинается свалка, и девочка бросается в ее центр; скорее всего, не из-за самой куклы, а из-за несправедливости, по которой Меркуцио может забрать ее вещь просто потому что сильнее. Скорее всего, именно это, именно этот надменный смех, именно это мерзкое подначивание в конце концов приводит к тому, что она замирает посреди площади, вдруг перестав метаться за перебрасываемой из рук в руки игрушкой, и из глаз ее катятся крупные слезы. Она отворачивается.       Тибальта тошнит от таких забав. Он стоит в стороне довольно долго, и, когда Тина плачет, наконец, не выдерживает.       — Отдай ей игрушку.       — Что? — Меркуцио так резко разворачивается на каблуке, что рыжая челка на секунду взметается в воздух.       — Верни ей куклу.       — Эй, я разве ей запрещаю? Пусть заберет.       — Отличного соперника нашел — девятилетнюю девчонку. Как раз тебе под стать.       — Ты хочешь быть вместо нее, Капулетти? — Щурится Меркуцио, и за его спиной неуверенно смыкается ряд. У Тибальта уже сильно вытянулись ноги и руки, ломается голос, а красная жилетка немного тесна в плечах; он выглядит старше всех. Тина на него даже не смотрит, она старательно смаргивает слезы — проявление женской слабости в суровом патриархальном мире.       — Я не собираюсь повторять снова: верни сестре игрушку и найди кого-нибудь себе по силам.       — Ну давай. Отбери.       Гормоны делают свое дело, и завязывается драка. Она настолько бессмысленна, что Тибальт уже жалеет, что вообще в нее ввязался. С другой стороны, молчать было еще противнее.       Они уже не дети, они прекрасно понимают, что в этом городе к чему: так детские игры в войну перерастают в войну реальную, с разделением на врагов и союзников, войну, которую нельзя прервать, отправившись пообедать. У них еще нет своих клинков, но дерутся они с яростью диких зверей — не за куклу, за идею. Равновесие нарушено, чего и следовало ожидать, вот оно: ты не такой как мы, значит, ты нам не друг. И не имеет значения, что еще год назад вы были не разлей вода; взросление — время отделять и отсеивать.       Победивших нет, все проиграли. Капулетти злобно косятся на выводок Монтекки, а Меркуцио торжественно вручает Тибальту куклу. Теперь ясно, на чьей стороне остается главарь стаи, а красных воронят стоит немедленно вытолкнуть из синего гнезда. С хохотом и улюлюканьем мальчишеская толпа удаляется, по пути распугав несчастных девчонок.       — Ладно тебе. Не плачь, — Тибальт угрюмо протягивает Тине ее куклу.       — Он постоянно это делает. Все время. Это нечестно, — слез в ее глазах не становится меньше, кажется, они только становятся гуще и уплотняются, из детских превращаясь во взрослые, более соленые.       — Ну, мы родных не выбираем, — Тибальт пожимает плечами, мечтая сбежать от покрасневшего и опухшего девчоночьего лица.       — Спасибо. Ты хороший, — ее лицо наконец светлеет.       Тина всхлипывает разок и делает кое-что очень странное: обнимает Тибальта. Тот выбирается из ее объятий, как из чумной ямы.       — Не за что, — действительно, совершенно не за что. Разве что, ради дурацкой игрушки он только что потерял всех своих друзей. Тибальт понимает, что в этом он, по большому счету, виноват сам, но против воли внутри вспыхивает искорка ненависти к глупой девчонке. Неужели так сложно было не разрыдаться из-за идиотской куклы?       Тибальту пятнадцать. Отец считает его совершенно взрослым, так что последние пару лет Тибальта сложно чем-либо удивить: на вино и распутных женщин он с лихвой насмотрелся в отцовских борделях. Не так давно он вкусил и то, и другое, и, если честно, в вине тепла и смысла было гораздо больше. Отец все чаще нарывается на пьяные стычки, и это страшно его напрягает. Возможно, дело в том, что у парня нет никакой отдушины, но кажется, что все его тело — сплошной комок нервов. Тощий, высокий, сутулый и бледный комок нервов. Можно великолепно владеть мечом и быть прекрасным наездником, но какой от всего этого прок, если в Вероне столько красавцев, а ты никуда не денешься от своего лица? Тибальт с досадой вслед за отцом пьет и перебирает женщин, которым плевать на его лицо, пока он им платит.       Май выдался теплым, но дождливым. Весна тоской сжимает сердце всякому, кто вступает во взрослую жизнь, и Тибальт становится все более бледным и нервным. Отец натаскивает его на немую борьбу с любым проявлением вражеского герба, а парень с удивлением замечает, что весь дом Капулетти беспрекословно тянется за своим угрюмым лидером. Тибальт чувствует себя вожаком стаи и все больше предпочитает слоняться где-нибудь в одиночку, переживая сильные головные боли, которые начали мучить его еще в тринадцать.       Тибальт был свидетелем смерти своего отца. Старшего хозяина все любили, он был крепок телом и словом, силен умом и духом и красив лицом и душой. От него Тибальт унаследовал сильный профиль, глубокие глаза, высокий рост и широкие плечи. Однако ни капельки не пошел в него характером, отец был открыт, весел и любил развлечения. С прислугой, особенно старшей, отец обращался грубовато-нежно, по-хозяйски щедро, так что всякий готов был кровью присягнуть господину на верность. А Тибальту что было делать?..       Вечером. Это было вечером. Тибальт был так пьян, что при всем желании, даже если бы таковое имелось, не помнил толком, из-за чего разгорелась ссора. Смутно предполагалось только, что так или иначе была задета честь сестры отца. Графиню отец боготворил, поэтому, разумеется, пропустить мимо ушей не смог. Завязалась дискуссия, переросла в стычку и выплеснулась в открытое столкновение куда-то на площадь. Кончилось все тем, что из отца торчал чужой меч, а Тибальт сбежал с площади к озеру. Его стошнило, и он немного протрезвел. Парня искали, но он только сжимал голову между ладоней и зажмуривал глаза все крепче и крепче. Тибальт не был в порядке. В конце концов перед глазами замелькало, и тут это и случилось впервые. Сейчас Тибальт отдал бы обе руки за то, чтобы в тот далекий вечер оказаться без свидетелей. Но…       — Тибальт?       Это первое, что он услышал, придя в себя. В волосы забился песок и прошлогодняя листва, лоб болел от удара о что-то твердое, щеки и ладони в ссадинах. Тибальт запаниковал, не сумев сразу сориентироваться в темноте. В ушах шумело.       — Тебе больно? У тебя кровь.       Действительно, он почувствовал во рту привкус соленой крови — правая щека была сильно прикушена. Подняться не получалось.       — Что ты здесь делаешь? — Наконец смог выдавить Тибальт. Получилось не очень связно, но хотя бы понятно.       На берегу озера рядом с ним на коленях сидела младшая сестра Меркуцио в сером платье. Она склонилась над ним, пытаясь платочком вытереть его лицо от грязи.       — Я же знаю, что ты тут часто бываешь…       — Тебе-то что?       — Тибальт, тебя все ищут.       — Тебе-то что?       — Графиня Капулетти в истерике, ее едва привели в сознание.       — Тебе-то что?       Тибальт повторял это как заведенный вовсе не нарочно, просто это единственная фраза, которую, в попытке оградиться от информации, выдавал его мозг.       — Я никому не скажу, что ты здесь.       Юный Капулетти наконец собрал свои конечности в систему и сумел придать себе сидячее положение. Он тупо уставился на Тину.       Тринадцатилетняя Тина, конечно, та еще красавица. Плотная, блеклая и невыносимо серая, под стать своему платью, она с испугом смотрела на Тибальта и прижимала к груди любимую куклу, с которой все еще не расставалась. Тибальт сплюнул кровь и осмотрелся: тишь да гладь, больше действительно никого нету.       — Господи, что со мной было? — Прошептал он, стиснув яростно кружащуюся голову руками.       — Я не могла тебя дозваться минут десять, — сообщила девчонка, — я думала, в тебя что-нибудь вселилось, это было ужасно.       — Проваливай-ка лучше, пока тебя не хватились среди ночи.       Тина охотно поднялась на ноги, но в нерешительности остановилась.       — Боже, Тибальт, мне так жаль. Господин Капулетти…       — Прочь! — В сердцах пискнул Тибальт, на которого навалился вдруг ворох воспоминаний.       Тина замерла, в ужасе округлив глаза. Пару секунд спустя, она снова рухнула на колени и рывком обняла Тибальта.       Больше Тибальт никогда не плакал.       Тибальту семнадцать. Он все крепче сжимает меч, стискивает зубы и все глубже загоняет боль. Его маленькая кузина невыносима. Она — солнечный зайчик; смеется, освещая серебристым смехом самые темные уголочки тибальтовой души. Рядом с ней парень смущается и расцветает, ненароком стараясь понравиться милой Юлии. Но сестра упорно его то ли боится, то ли попросту признавать не желает. Неудивительно, что Тибальту так рано приходится ощутить, что это такое, когда в твоем сердце острый и ноющий кусок железа. Так люди не закаляются, так только становятся более ранимыми. Внешняя броня крепчает и утолщается, но внутри все болит и разваливается на части. Графиня любит его, почти как родного, но видит в нем, кажется, исключительно своего старшего брата — и никак не отдельную личность. В вине теперь, конечно, приходится себя ограничивать, но в общем и целом жить можно. Широкие плечи Тибальта все больше сутулятся с возрастом, лицо упорно не желает обретает привлекательности, а наоборот, становится только более асимметричным; крупный нос с горбинкой уже несомненно узнаваем, брови с каждым годом все чернее и гуще, угловатую челюсть Тибальт пытается сгладить волнами темных волос. Ноги становятся ужасно длинными, на полголовы вознося их обладателя над горожанами. Длинные пальцы похожи на паучьи лапы, хищно обнимающие меч. Тибальт-подросток производит странное впечатление: кажется, что он не вполне владеет своим телом; что оно двигается независимо от него. В одежде этот Капулетти давно презрел красный цвет.       Тибальту почти двадцать.