Летучий мечтатель

Зангетсу мотался и скакал по внутреннему миру, как сайгак. — А я не хочу, не хочу по расчёту, а я по любви, по любви хочАЙ! Яхве не выдержал этого безобразия и прицельно запустил в него сапогом. Нервишки сдавали. Пустой достал настолько, что его хотелось прибить чем-нибудь тяжёлым или, на худой конец, высечь по заднице ремнём. — Совсем, что ли, с ума сошёл?! — тут же взорвался в претензиях Зангетсу, потирая ноющий затылок. Сапог он поднял и поспешил вернуть адресату такой же быстрой почтой. — Вот уйду я от вас, сами себе маску делайте… из папье-маше! И, высказав эту страшнейшую угрозу, Пустой помпезно отвернулся и гордым шагом направился в сторону восточного региона — там несколько домов были непозволительно целыми. Яхве, тяжко вздохнув, вновь обул поношенный сапог на правую ногу и мысленно дал себе обещание, что в следующий раз не постесняется выкорчевать флагшток и пустить в ход наказания уже его. — Когда же этот деспот уже успокоится, господи?.. — обречённо пробурчал он в атмосферу, скукоживаясь от усталости на своём шесте и пытаясь хоть чуточку подремать.

***

Ичиго неспешно прохаживался по своему внутреннему миру. А точнее, по тому, что от него осталось. Дома уже не могли называться домами, и всё вокруг валялось бесформенными руинами. Было понятно сразу, кто в этом виноват, поэтому Пустого парень проклинал мысленно, но с душой и с такой фантазией, что сам поражался своему словарному запасу. — Разве у меня здесь есть вороны?.. — секунду спустя мутно пробубнил он, прищуриваясь. — Зачем мне пугало?.. Вдалеке и вправду, как показалось Куросаки, стояло огородное чучело на высокой покренившейся палке. Парень ускорил шаг, и за два прихода уже стоял у странного нечто, которое было похоже то ли на современное искусство, то ли на кучку чёрной ветоши на шесте. — И что это такое, позвольте спросить?.. И вот, когда капельку дрожащая рука парнишки дотронулась лоскута развевающейся на ветру ткани, произошло невероятное. Пугало внезапно ожило, подняло патлатую тёмную голову, и на Ичиго с ненавистью уставились два узких кроваво-красных от недосыпа глаза, под которыми залегали фиолетово-синие мешки в пол-лица. — Батюшки святы! — тут же тоненько пискнул Ичиго, отскочив от духа-квинси на добрых два метра, как мячик-попрыгунчик от стены. — Что ты такое?! — Мальчик мой, неужели ты тоже сбрендил? Разве не признал? — С-старик?! — даже стал заикаться от шока Ичиго, разглядывая недельную ежистую щетину. — Л-ладно, я вижу, здесь доводят не только меня. Не буду просить подробностей, просто скажи мне одно. Что задумало это дитя барабашки? — Зангетсу? — Зангетсу. Образ Яхве вздохнул с такой усталостью, что у Ичиго непроизвольно защемило сердце. Приосанившись, насколько позволял ревматизм, он попытался объяснить положение своему подопечному как можно доходчивее и с душой:

Я квинси-дух, я квинси-дух. Зангетсу? Тот вообще опух! Бежит с мечом, резвится… Ну как с таким водиться?! Фу, какая гадость! — не выдержав, сплюнул в сторону старик. Эх, куда ж здоровье делось?! Здесь Ад, а не работа! Живу я… словно менос! А мне б поспать, А мне б поспать, А мне б поспать… охота…

— Слушай, старик… — осторожно вклинился Куросаки, боясь потревожить и без того на ладан дышащие квинсевские нервы. — А из-за чего он так распоясался? Я же, вроде бы, его даже не трогаю… Но тут Яхве бросил на него взгляд настолько злобный, что рот у Ичиго закрылся сам, как по щелчку выключателя. Доходчивые объяснения продолжились в более простой форме:

Я квинси-дух, я квинси-дух. Ты не к тому пришёл, лопух. Проблема здесь в занпакто. Вот с ним общайся как-то! Эх, жизнь моя жестянка! С Пустым одни заботы. Он вредный, как… поганка! А мне б поспать, А мне б поспать, А мне б поспать охота!

— Всё-всё, ухожу! — понял многочисленные намёки (которые даже не намёками были, а прямым текстом) Ичиго, осторожно попятившись от изведённого квинси. А затем помчался прочь от этой убийственной ауры злобы и безнадёжности. — Господи, да здесь же никаких антидепрессантов не хватит! — сквозь одышку пропыхтел он, когда отбежал на безопасное расстояние и привалился спиной к покоцанной стене. — Точно по щам надаю, когда встречу. Сглотнув вязкую слюну и сделав глубокий вдох, чтобы хоть как-то унять беспокойное сердце, Ичиго понял, что разволновался не на шутку. Бешеный Пустой был страшнее вулканического извержения и хитрее женского коллектива, поэтому справиться с ним голыми руками, кажется, было довольно абсурдной затеей. Судя по тому, с какой лёгкостью тот ломал бетонные домики, сломать шейку Корсаки ему будет легче, чем разъединить столовые палочки. — Плохо дело… — подытожил Ичиго. Но не успела его голова придумать хоть какой-нибудь захудаленький план, как до слуха донеслись слова, полные такой грусти и печали, что хоть ведро для соплей неси.

Шипение волн и песок под ногами, Лиловый закат, небосвод с облаками. И пение чаек щекочет мне душу… Вот она, воля… Нет её лучше! Ах, если бы сбылась моя мечта! Какая жизнь настала бы тогда. Ах, если бы мечта сбылась, Какая жизнь тогда бы началась!

Ичиго, аккуратно выглянув из-за стены, от удивления даже раскрыл рот — Зангетсу тихонько ходил у валунов, мечтательно рассказывая небу о своих желаниях; массивный тесак, окутанный чёрной обмоткой, бездельничал неподалёку, в такт телепая свисающим бинтом от ножен. Сквозь густые кучевые облака с трудом пробивались блеклые солнечные лучи — они путались в белых волосах Зангетсу и играли лёгкими бликами на острых ключицах. Ичиго сглотнул. Почему-то по щам давать уже никому не хотелось. На смену обиде и злости пришло совершенно иное ощущение, которое ну никак не поддавалось пониманию и здравому смыслу. Куросаки присмотрелся тщательнее. И обомлел. Зангетсу привалился к запыленному окну и безнадёжно сполз по нему на землю. Всё его тело было в царапинах и ссадинах, словно у вольной птички, которая уже устала бить крылья о прутья тесной клетки. На белой щеке отчётливо поблёскивала в солнечном свете тоненькая влажная дорожка. — Так он на свободу хотел… — осенило Ичиго. — Блин. А я, оказывается, изверг. Сам-то под домашним арестом бате и не такое устраивал… И в тот же миг до рыжего дошло, что, в принципе, ситуация безвыходная — на волю такую скотину отпускать априори нельзя: конец света пока что не нужен никому. Зангетсу с трудом поднялся с колен, отряхнул пыль с посеревших хакама и сладко потянулся, разминая затёкшие мышцы. И в этот момент, когда занпакто с грацией хищника изгибался в пояснице, Ичиго отчётливо понял, что нужно предпринять. Пустой даже икнул от неожиданности, когда поперёк талии его цепко перехватили чьи-то руки и прижали спиной к чьей-то тёплой груди. Резко повернувшись, он встретился взглядом со знакомыми карими глазами, в которых сейчас почему-то плескались некие странные искры веселья. Ичиго улыбался широко и без лукавства, поэтому Пустой, по правде сказать, остолбенел от такой смелости и даже забыл о том, что по устоявшемуся сценарию должен вырваться и прихлопнуть наглую рыжую морду к чёртовой бабушке. Ичиго понятия не имел, что будет говорить. Однако, глядя на растерянное лицо Зангетсу и его большие чёрные глаза, слова пришли на ум сами собой:

Человек я простой. И скажу, не таясь, Что такой мощи я не видал отродясь! Как тебе удалось моё сердце зажечь?! Это ж надо — влюбился… в собственный меч! Говорить любви…

— А-а-а… — как даун, протянул Зангетсу от нелепости ситуации.

Я не мастак. Ты меня извини…

— А-а-а…

Если что не так!

Ичиго перехватил в руки белые ладони и резко дёрнул на себя — Зангетсу, непроизвольно поддавшись, привалился к его груди, уткнулся носом в шею и тут же раскраснелся, словно вареный рак.

Я такой человек — зря болтать не люблю. Если хочешь чего, ты не зверствуй, молю! Всё на свете отдам, чтоб тебя уберечь…

Пустой даже дар речи потерял, когда его острые скулы обхватили чужие ладони и прижали по щекам.

Ох, влюбился я по уши В собственный меч!

— Признаваться в любви, — слова осели жарким шёпотом на поджатых белых губах, — я не мастак. Ты меня извини... если что не так... И, встретившись с недоумённым взглядом занпакто, Ичиго мешкать не стал. Зангетсу тихонечко промычал в поцелуй, нервно цепляясь пальцами за чёрные рукава косоде.