Вопреки

Звонок с урока, и все ученики начали подниматься со своих мест, весело переговариваясь. Ойкава так и продолжил сидеть, откинувшись на спинку стула, и к нему обратились любопытные одноклассники, подшутив, не уснул ли он часом. Сеттер лишь улыбнулся в ответ, отмахнувшись и сказав, что ждал друга. Пока дежурные ушли в учительскую с преподавателем, он мог действительно побыть один. Несмотря ни на что, в голове было пусто. Ни единой мысли. Тоору попытался подумать хоть о чем-то, но выходило слабо. Сил хватало лишь на то, чтобы бесцельно блуждать взглядом по комнате. Сознание по-прежнему отказывалось воспринимать реальность. Оно просто не позволяло анализировать сложившуюся ситуацию, блокируя все воспоминания. Если бы его спросили, что он сейчас чувствовал, он бы с уверенностью смог ответить "ничего". Когда в коридоре стихли последние шаги и голоса, связующий поднялся, чувствуя неприятную слабость в теле. Оно словно бы отказывалось подчиняться. Пропустить тренировку показалось единственным правильным решением. Ничего, он все отработает завтра. Тоору не запомнил, как дошел до дома. Его походка была медленной и размеренной, с виду казалось, что он просто гулял и наслаждался своей компанией. В реальности же каждый шаг был автоматическим, каждый поворот в нужную сторону был результатом лишь того, что ноги-то помнят, куда нужно идти. Мама хлопотала на кухне и вышла поприветствовать сына, когда тот вернулся. Экс-капитан неловко улыбнулся, сказав, что совсем не голоден. — Сегодня был тяжелый и напряженный день, — прошелестел Тоору в оправдание, даже не соврав. Поэтому Ойкава-сан отпустила свое дитя к себе в комнату немного отдохнуть и восстановить силы, попросив, чтобы тот спустился поужинать, если все-таки захочет. Как только дверь комнаты сеттера негромко захлопнулась, тело и вовсе перестало подчиняться разуму. Он опустился на пол возле кровати, кинув сумку рядом. Спиной он облокотился о ножку мебели, устало рассматривая интерьер комнаты. Мысли начали медленно перетекать одна в другую. Словно бы его организм только-только начал оживать, до этого будучи замороженным холодными и безжалостными словами друга. "Нет никакой дружбы", — произнеслось в голове голосом Иваизуми, и грудь сдавило от болезненного спазма. По коже побежали мурашки. "Нет никакой дружбы и не было", — повторил он сам себе, почувствовав как к горлу подступил ком, а на глаза навернулись слезы. Он сомкнул веки и сжал зубы, но и это не помогло сдержаться. Соленые капли покатились по щекам. Он начал понимать. Только сейчас он начал понимать, что Иваизуми не отступится. Это действительно были его прощальные слова. Сейчас как никогда хотелось, чтобы Хаджиме не был человеком своего слова. Чтобы он бросался пафосными фразами, ничего из себя не представляя. Чтобы он завтра пришел и сказал, что он всего лишь пошутил. Все внутри сжалось в болезненный комок, а из груди вырвался тихий всхлип. Услышав себя в глубокой тишине, до этого царившей в комнате, Ойкава окончательно осознал, что нет смысла скрывать. Тут больше никто не отвернется и не сделает больно. В этой комнате только он. Нет свидетелей его слабости. Он попытался сделать вдох, но ничего не получилось, он лишь шевелил губами в попытке заглотнуть достаточно кислорода. Хотелось кричать, но выходил лишь какой-то полухрип-полустон. Руки снова дрожали, он не с первого раза ухватился за свою сумку, чтобы достать телефон и набрать хоть чей-то номер. Нужно было слышать хоть чей-то голос, чтобы успокоиться, чтобы начать дышать. С первого раза пальцы не попадали по нужным цифрам на блокировке экрана. Открыв последние сообщения, он увидел недавно пересланное Матсукавой фото. На мгновение он понял, насколько абсурдна была его мысль. Никто, черт возьми, не будет слушать его нытье. Никому это не нужно. От злости на самого себя он метнул телефон в противоположный конец комнаты. Хотелось перевернуть здесь все вверх дном, сломать, разбить, сделать все то, что сотворили с его собственной жизнью. Ненависть к самому себе и своей слабости вдруг придала сил. Он вскочил на ноги и смел все со стола одним махом руки. Сорвав с себя пиджак, он отбросил его на пол, туда же скинув и мешающие очки. Зачем ему что-то видеть, если он пытался разрушить все, до чего мог коснуться? Внезапная мысль о родителях остановила, и Тоору снова обессиленно сполз спиной по стене на пол, простонав и вцепившись в волосы руками. Одну ладонь он переместил себе на горло, чуть сжав его, словно пытался удушить самого себя. Он всего лишь хотел кричать и биться в истерике, но продолжал останавливать себя, зная, что так о его состоянии узнают даже соседи. Ойкава задыхался. Перед глазами все было все таким же расплывчатым, то ли из-за не прекращающих литься слез, то ли это слабое зрение делало свое дело. Все внутри разрывалось на части от любых воспоминаний, связанных с Иваизуми. Он не понимал, как ему теперь жить, ведь каждый миллиметр его жизни, каждая ее секунда были заполнены именно этой чертовой дружбой. Стало невыносимо горько от осознания, что так было только у него. Потому что Хаджиме сказал все слишком уверенно. Его Ива-чан никогда не умел врать, а значит его слова не были ложью. Каждое новое воспоминание все сильнее сжимало сердце, заставляя едва ли не физически чувствовать эти болезненные спазмы. "Наши пути разошлись. Лишь вопрос времени", — он с частотой истинного мазохиста продолжал накручивать себя, пока окончательно не выбился из сил. Пока не стало тошно от самого себя еще больше. Когда слезы уже высохли, он рассматривал валяющийся на полу телефон и только устало думал, повторяя себе как мантру: "Забудь и играй в волейбол. Все что могло закончиться, уже закончилось". Он так и уснул в тот вечер, сидя на полу с подобранными к груди коленями. Словно бы даже во сне пытался закрыться от всего. На утро от жалости к самому себе стало противно, так что Тоору даже не попытался заглянуть в зеркало, когда приводил себя в порядок. Он делал все так, как и всегда. Для этого не нужно было видеть себя в отражении. Он хотел провести этот день с пользой, но все валилось из рук. Что уж говорить про тренировку. Он откровенно не знал, как себя вести в присутствии Иваизуми. Что-то по-прежнему отзывалось глухой болью, пробивающейся сквозь выстроенные стены. Эти наскоро возведенные барьеры хоть как-то спасали его от неминуемой гибели. Он старался вообще не особо акцентировать внимание на асе, лишь пару раз на пробу сделав ему пас. Ранее удачная комбинация перестала работать, все только и могли, что удивленно переглядываться, когда Ойкава с Иваизуми не могли показать командной работы. Только лишь Макки с Маттсуном понимающе смотрели на товарищей, принимая большинство пасов от их сеттера, не таких уж точных и идеальных, какими были раньше. Тоору начал снова ошибаться в подачах. Это стало и вовсе последней каплей. Иваизуми нестерпимо хотелось подойти к этому идиоту и вмазать ему хорошенько, чтобы вся дурь мигом вылетела. Только он понимал, что это отнюдь не дурь, что он и сам не спал всю ночь. Он не смог простить себе и никогда не простит, что довел друга до того состояния, в котором тот был вчера. Хаджиме каждый раз одергивал себя, чтобы не задержаться на фигуре экс-капитана более длительным взглядом, чем того требовала бы ситуация. Он сдерживал себя, чтобы не заговорить с Ойкавой. И кто бы мог подумать, что это окажется так сложно выполнить. Ему становилось смешно от своих недавних мыслей, что был бы рад, оставь его приставучий экс-капитан в покое. Оставил. Только вот особого удовольствия спайкер от этого не испытывал. Ошибка на ошибке. День ото дня. Это начинало даже раздражать самого Тоору. Когда их взаимное с Иваизуми игнорирование друг друга длилось уже три дня, он понял, что обычными тренировками ничего толком не добьется. Следствиями этих выводов стали дополнительные тренировки и занятия в зале едва ли не до помутнения в сознании. А это случалось с ним в последнее время довольно часто. Он почти не ел, а ночи проводил, изводя себя мыслями. Он усердно готовился к экзаменам, нацелившись на Токио, чтобы не потерять хотя бы это. Пришло время погонять себя еще и в физическом плане. — Выглядишь ты жутковато, — несмело усмехнулся Макки, как-то оставшись с Ойкавой, когда тот попросил отработать пасы. Такахиро и сам считал, сколько эти двое не разговаривали друг с другом. Шел седьмой день, а вся команда лишь надеялась на то, что их сенпаи помирятся. — Ты хотел сказать "жутко красивым"? — в своем обычном наигранно высокомерном тоне проговорил сеттер, на что доигровщик только тяжело вздохнул. — Нет, я хотел сказать "жутко затраханным", — выдал третьегодка, на что Ойкава покачал головой и поцокал языком. — Макки-Макки, разве можно так выражаться? — связующий безуспешно пытался пристыдить товарища, но у Ханамаки такое чувство как стыд уже давно атрофировалось. — Можно, особенно когда никаких других эпитетов даже я подобрать не могу, — Ойкава только обиженно фыркнул, но прекрасно понял, какую мысль пытался донести до него Такахиро. — Токио и FIVB, Макки. Я думаю, мне даже не надо пояснять, — прошептал связующий, подкинув мяч сокоманднику. — Значит, ты все-таки в токийский университет? — он даже и не знал, как реагировать на такое. Это было иронично, но Иваизуми все же добился того, чего хотел. — В период между окончанием экзаменов и поступлением у них будет что-то типа лагеря. Они будут смотреть, кого брать на бюджет и прочее. Так что мне нужно сидеть не только над тестами, раз уж мы не попали на национальные, — еще немного поделился информацией экс-капитан, посчитав, что это явно не то, что нужно скрывать. Хотя, конечно же, он мог сделать все назло Хаджиме и остановить свой выбор на Сендае. — Вот оно что... И все же следи за распорядком дня, — не смог не сказать Макки, поняв, что в глаза Иваизуми потом смотреть не сможет, если хоть как-то не попробует повлиять. — Ага... — отдал очередной короткий пас Ойкава, тут же скомандовав. — Бей! Доигровщик не стал сопротивляться, подпрыгнув и ударив по мячу, на что Ойкава довольно улыбнулся. Видимо, он сам выбрал такую траекторию, чтобы спайкер мог пробить прямой буквально в сантиметрах от боковой линии.

***

Уже середина ноября, и учителя решили, что пора начинать заваливать школьников очередными проверочными и контрольными работами. Осенний семестр скоро должен был подойти к концу, а там дальше финишная прямая для третьегодок. Сплошные экзамены. Ойкава, откровенно говоря, плюнул на посещения врача, в прочем, как и на все его рекомендации. Разве что таблетки по-прежнему принимал. Ему нужно было заниматься уроками и оттачивать свои навыки в волейболе. Бессонница и нежелание есть были лишь побочными неприятными эффектами. Но тут уж ничего не поделаешь. И ладно бы врач. Но Тоору уже начало откровенно выводить из себя, что все, кому не лень, указывали ему на то, как он изменился, или на что-то в таком духе. В число таких входила и Нами, хотя с ней он старался быть искренней и откровенней. По крайней мере, она была той, кто действительно знала про ссору с Иваизуми. Ойкаве пришлось переступить через себя, чтобы рассказать хоть что-то. — Ты почти ничего не ешь, а я так старалась приготовить для тебя бенто, — ласково проговорила девушка, в очередной раз надавив на жалость. Это был хороший метод заставить связующего съесть хоть что-то. — Я как обычно совсем не голоден и слишком бодр, — с улыбкой ответил Тоору, мысленно закатив глаза. Ну не говорить же ей, что ему кусок в горло не лез? Она и сама должна была понять. — Ты все еще переживаешь из-за Иваизуми-куна, — печально вздохнула девушка, до этого момента не поднимавшая подобную тему. Ойкава даже насторожился, а сердце гулко ударилось о ребра, напомнив о недавнем разговоре. — Не совсем. Как только я поступлю в Токио, думаю, я смогу поменять свой образ жизни. Там с этим строго, — экс-капитан постарался ответить как можно более уклончиво, чтобы вообще не затрагивать такие вопросы как, "переживает ли он за Ива-чана или нет". — Это все же из-за него. Он с тобой так поступил, а ты еще жалеешь о потерянной дружбе, — было видно, что Курамори хотела показать, насколько она поддерживает своего парня, но подобные слова только возмутили сеттера. — Не надо. Давай не будем об этом. Ты не понимаешь, о чем говоришь, — он мягко улыбнулся девушке. С каждым обвинением в сторону его друга дышать становилось все труднее. Он как-то видел на сайтах, что это называлось панической атакой. Тоже какое-то нервное расстройство. Ну и весело же ему по жизни. — А как тогда мне еще говорить? Это самое настоящее предательство, — девушка явно не собиралась отступать и продолжила гнуть свою линию. Тоору умоляюще на нее посмотрел. Он и так позволял ей слишком многое, зачем ей проверять границы его терпения? — Нами, повторю еще раз, ты не понимаешь... — Зачем ты оправдываешь его? Он же виноват! Он причинил тебе столько боли, — Ойкава чуть не высказал, что ее слова ранили не меньше. Он терпеть не мог, когда его аса в чем-то обвиняли. — Это не так, — только и смог проговорить Тоору. В мыслях он действительно искал оправдание Хаджиме. Он не раз уже думал о том, что друг о нем пытался так позаботиться. Просто злило, что тот решил все за обоих. — Почему ты говоришь, что я неправильно называю его? — непонимающе и возмущенно проговорила Нами, недовольно сдвинув брови на переносице. — Я не знаю. Просто давай не будем обсуждать это, — устало выдохнул парень, переведя взгляд с ее лица на проходящих мимо беседки ребят. Видимо, они закупились в автоматах и наелись сухомятки. Он старательно отвлекал себя от удушающих мыслей о Хаджиме. — Тогда выкинь его из головы. Вы же больше не друзья, — зло выдохнула Курамори, и Тоору удивленно на нее посмотрел, действительно не ожидав чего-то такого от нее. Ему не хотелось сейчас верить в то, что твердил разум. Но и отвергать этот факт он не мог. Он зря ей открылся. — Боже, — пораженно выдохнул Ойкава, грустно улыбнувшись. — Ты действительно не знаешь ни обо мне, ни о нем ровным счетом ничего, но продолжаешь убеждать меня в чем-то. Иди в класс, Нами. — Но... — она попыталась возразить, даже подскочив с места от вспыхнувших в ней эмоций, но парень пресек все ее попытки. — Иди. Скоро будет звонок, Такацуки-сан не любит, когда опаздывают, — хотелось тишины. Молчать Ойкава обычно мог либо наедине с собой, либо с Иваизуми, в остальных случаях чувствуя себя некомфортно. И уж сейчас он нуждался в этом как никогда. Девушка обиженно фыркнула, подхватив сумку, и направилась в сторону здания школы. Сеттер проводил ее взглядом, а после прикрыл глаза, попытавшись успокоить сумбурный поток мыслей и накатывающие болезненные спазмы в голове. Еще больше он убеждался, что все, что он делал, — это только ошибался. И выход из этой ситуации был только один. Нужно было порвать все связи, а потом начать жить в Токио. С чистого листа. В руку удобно лег телефон, и Ойкава без особых раздумий написал сообщение, поднявшись с лавочки. Он встретится с Курамори после тренировки. А пока есть "свободное" время и нет желания идти на литературу, он решил лишний час потратить на тренировку подачи. Тоору снова начал чувствовать прогресс своих способностей. Хотя бы это скрашивало все его последние дни, да и мотивировало заниматься еще больше и усерднее. Что только беспокоило Иваизуми. Сеттер все еще делал странные ошибки, часто отвлекался, словно отключаясь от игры. Но как только он начинал работать, их команда снова набирала очки. Хаджиме понимал, что ни к чему хорошему это все не приведет. Но и сделать с этим уже ничего не мог, чувствуя, что Ойкава теперь сам себе хозяин и ни с чьим мнением считаться не будет. В этот раз экс-капитан не остался в зале, чтобы дополнительно себя помучить. Только потом Иваизуми понял, в чем дело, когда ребята сказали, что видели его с Курамори. Ас Сейджо мог только глушить в себе такое неправильное и невовремя появившееся чувство ревности. Они же больше не друзья и никогда ими не будут. Толку тогда от этой бессмысленной злости на самого себя, Ойкаву и ни в чем не виноватую девушку. Хотя внутренний голос так и продолжал ехидно нашептывать, мол, посмотри, Хаджиме, как тебя удачно заменили.

***

В обеденный перерыв Тоору привык уходить в школьный двор, трапезничая в небольшой беседке. Даже если холодно. Обычно он был здесь с Нами, но теперь приходилось сидеть одному. Да и по нему не скажешь, что он очень-то уж расстроен из-за своего вынужденного одиночества. Никто теперь не учил его, никто не упрекал, что он почти не ест и много тренируется. Абсолютная монархия в этой полуразрушенной жизни. Можно было вдоволь поупиваться властью над своей шкуркой, пока он не отправится в лагерь. Уж там-то с него методично слой за слоем эту шкурку будут снимать, проверяя его результаты общих умений по нормативам и заставляя работать хлеще, чем если бы он загонялся с тренировками сам. Это был не лагерь, а натуральное рабство в феодальной Японии века эдак пятого. Тоору не знал, выдержит ли он со своими нервами нечто подобное. Буквально вчера после всех тех разговоров с Нами у него снова случился приступ головных болей. Это так часто происходило с ним, что казалось, словно боль — его новый лучший друг. Благо, что этот новоявленный бестбро хотя бы оставлял его в покое достаточно быстро. Так или иначе в теле потом ощущалась жуткая слабость еще на ближайший час. Свежий прохладный воздух на улице помогал дышать глубоко и ровно. Но в груди по-прежнему что-то тоскливо сжималось и ворочалось. Сидеть вот так вот абсолютно одному было непривычно. Он никогда и не думал, что когда-нибудь такое случится. Да только разговоры с Курамори лишь еще раз убедили его, что не стоит больше ни с кем пытаться откровенничать. В итоге все все равно заканчивается тем, что он остается один. "Мне надоело, что ты постоянно думаешь о ком-то другом", — в сердцах высказала прошлым вечером девушка, даже повысив голос. Тоору только улыбнулся ей в ответ. — И что ты предлагаешь? — память услужливо предоставила ему весь диалог, как только он вспомнил те слова. — Что я предлагаю? Я просто говорю, что не хочу больше ни с чем и ни с кем делить твое внимание, — капризно проговорила Нами, и это поведение ему чем-то напомнило его самого. Он ведь был точно таким же эгоистичным ребенком-собственником. — А если я с подобным раскладом не согласен? — Ойкава вопросительно на нее посмотрел. Наверное, он сейчас выглядел в ее глазах жуткой скотиной. — То я тебя брошу, — она скрестила руки на груди, упрямо посмотрев третьегодке в глаза. Он усмехнулся, поняв, что та, видимо, считала себя центром его личной вселенной. Очень ошибочное мнение, стоило заметить. — Тогда бросай, — выдохнул Тоору, и эти слова дались ему с такой легкостью, что ему показалось, словно это он избавился от тяжкого груза, а не она. Курамори даже опешила, в удивлении раскрыв маленький ротик. По морщинке меж бровей можно было понять, что та сейчас ляпнет какую-нибудь гадость. Так и получилось. — Ты просто помешан на своем Иваизуми, как и на этом глупом волейболе. Вот встречайся с ним и с мячом. Удачи, — гордо фыркнула девушка, уйдя домой, провожаемая удивленным взглядом сеттера. Кажется, с каждой новой дамой сердца находится все больше причин расставаться с ними. Хотя, пожалуй, она была права, что Тоору помешан на общении с Хаджиме не меньше, чем на волейболе. Потому что оба эти понятия слишком тесно переплелись, пройдя по его жизненной дороге красной нитью судьбы. Смешно даже от того, насколько эта нить оказалась тонкой и некрепкой.

***

К людям Ойкава приобщился только со звонком после обеденного перерыва, и то только потому, что того требовали занятия. Чувствовал он себя сегодня лучше обычного, так что даже не стал никого просить, чтобы его подменили на дежурстве. Вместе с Саэко он убрался в кабинете и немного во дворе, после чего мог быть свободен. Свобода его ограничивалась его же собственноручно составленным расписанием. Ребята уже во всю играли, когда он появился в зале, так что Тоору пока пошел переодеваться, чтобы потом разогреться и размяться. На месте Ойкавы сейчас среди третьегодок играл первогодка Накамура, каждый раз извиняясь, если пас проходил не очень гладко. Экс-капитан даже не стал сразу отвлекать ребят от игры, решив просто понаблюдать за ними. Тем более когда они уже более-менее сыгрались. Всяко лучше, чем если он сейчас выйдет, и снова что-то пойдет не так. Мысль о том, что ему на площадке таким образом вполне можно найти замену, пробудила дух соперничества, заставив вспомнить наконец и про чувство товарищества. Может, звучало это и пафосно, но оттого не становилось чем-то незначительным, когда выходишь на площадку. Когда первый сет был закончен, Накамура заметил сенпая, снова извинившись и поклонившись. Он что-то еще неразборчиво промямлил, никто даже не смог понять. — Ну-ну, Накамура-кун, — он широко улыбнулся кохаю, отчего тот даже смутился. Тоору взял его руку в свою и выставил тыльной стороной ладони вперед, хлопнув по ней своей ладошкой, дав пять. — Ты отлично постарался! Чуть больше уверенности в себе! — Спасибо, Ойкава-сенпай, — мальчишка восторженно посмотрел на третьегодку, снова низко поклонившись и счастливо выдохнув. Для него слова такого потрясающего игрока как их экс-капитан действительно значили очень многое. — Ну хоть кто-то меня здесь любит и ценит, — посмеялся сеттер, похлопав по плечу своего поклонника и пройдя наконец на площадку в первую зону. Что ж, начать лучше пока с легкой подачи. В этот раз связующий был собран и сосредоточен, играя так, как раньше, и даже лучше. Все выдохнули с облегчением, потому что их Ойкава наконец вернулся и стал прежним. Особенно расслабился Иваизуми, снова получая пасы и зарабатывая на них очки. Хаджиме вообще почувствовал отголосок радости за друга, ведь тот довольно быстро пришел в себя. Он снова мог хорошо играть, здраво оценивать ситуацию и чувствовать площадку. Разве что играл он без особого удовольствия, каждый раз рассчитывая все шаги до мелочей. С другой стороны, спайкер все еще не прекращал чувствовать ту необоснованную ничем ревность и каплю эгоистичной обиды. Но он просто не имел права на подобные чувства, ведь сам же растоптал их дружбу. Он бы никогда не признал это вслух, но без Ойкавы было тоскливо. Даже несмотря на то, что друг был рядом, буквально в нескольких метрах, он был чертовски далеко. Переход. Снова подача связующего. Иваизуми оглянулся назад, моментально узнав эту стойку. Руки по привычке легли на затылок, и Матсукава, стоявший рядом, повторил это действие, положившись на интуицию товарища. Слышно, как сеттер сделал разбег и оттолкнулся ногами от пола, совершив мощный прыжок вверх и ударив по мячу в наивысшей точке. Тот пушечным выстрелом пронесся над сеткой, и даже либеро не успел сделать прием, среагировав слишком поздно. — Еще раз! — выкрикнул Ватари, улыбнувшись и приготовившись к очередной подаче. Все на поле вдохнули поглубже, и по их лицам было видно, как те были напряжены и сосредоточены. Одно дело — играть с сенпаем по одну сторону сетки, а совсем другое — принимать его улучшенную просто дьявольскую подачу. Мяч снова оказался у Тоору, тот чуть улыбнулся, прокрутив мяч в руках, но потом слегка зажмурился, снова открывая глаза. Mikasa взмыла вверх, практически не вращаясь, и сразу же за ней прыгнул и связующий, послав мяч в пятую зону, куда и рванул Ватари помочь Киндаичи с приемом. Все неотрывно следили за происходящим на площадке на стороне у кохаев, пока не услышали неестественный звук падения и тихий стон. У Иваизуми все внутри похолодело, как только он увидел побледневшего Ойкаву. Связующий так и не поднимался с пола, его била крупная дрожь, а трясущиеся руки обхватили голову, чуть сжимая в кулаках волосы. Лицо исказилось гримасой боли, но никто даже не мог сдвинуться с места, застыв каменными изваяниями и шокировано смотря на сенпая. Первый пришел в себя Хаджиме, подлетевший к другу, чтобы помочь ему хотя бы сесть. — Ойкава, черт, что с тобой... — его голос дрогнул, а ответом на риторический вопрос послужил тихий стон сквозь сжатые зубы. Это подействовало на всех остальных: кто-то побежал за школьным медбратом, третьегодки окружили товарища, а Мизогучи достал телефон, решив сразу вызвать скорую. Но долго они вокруг просто стоять не смогли. Ойкава был готов едва ли не выть от боли, пронзающей всю голову. Он не понимал, где стены, где земля или потолок — все смешалось. Глаза словно выжигали, а в голове происходили взрывы, яркие болезненные вспышки. Спазмы охватили все тело, не дав и вздохнуть. Приступ не проходил ни через минуту, ни через пять, ни даже когда прибежал взволнованный медбрат. Тоору сходил с ума, и начало казаться, словно он весь состоит сплошь из нервов. Прикосновения, которые должны были успокаивать, лишь отзывались очередными дикими вспышками импульсов в голове. Словно в его черепной коробке в каждую клеточку мозга заложили детонатор. А в глаза продолжали заливать плавленый свинец. От боли начало тошнить. Все это стало не менее проблемным, потому что тошнить было нечем. Ойкава ничего не ел сегодня. Сухой кашель разрывал легкие, а спазмы все продолжались. Связующий уже чувствовал, как сознание медленно угасало, то ли от избытка боли, то ли от бессилия. Вовремя приехала скорая помощь, медсестра сначала тоже недоумевала. Как только глаза парня открыли, чтобы проверить, как тот реагирует на свет, медработники тут же засуетились. Что-то сказали про срочную операцию и острый приступ глаукомы. С врачами поехал тренер Ирихата, сказав, чтобы Мизогучи позаботился об остальных ребятах. Иваизуми просто не мог поверить своим глазам. У него дрожали руки от нахлынувшего адреналина и все еще не отпускающего страха. Он не хотел верить в произошедшее. Он практически сразу же сорвался с места в раздевалку, переодевшись и по-быстрому уложив всю одежду Ойкавы в сумку. Он выбежал, по пути набрав сообщение отцу, чтобы он подобрал Хаджиме по дороге из школы в городскую больницу. Иваизуми-сан не стал задавать лишних вопросов, выполнив просьбу сына. Пока они ехали, в салоне машины царила угнетающая тишина. Старшеклассник нервно перекручивал в руках телефон, то смотря в одну точку, то беглым взглядом окидывая местность за окном, чтобы понять, долго ли им еще ехать. Он понятия не имел, что произошло. Он не представлял, что теперь будет дальше. И больше всего убивало ожидание неизвестно чего. Было страшно. Ведь стоило ему только подумать, что все начало налаживаться, как его мир перевернулся с ног на голову всего за одно мгновение.