Вопреки

Ожидание, наверное, самое мерзкое, что только можно было придумать. Это похоже на пытку, и с каждой секундой воздуха в помещении становилось словно бы меньше. В легких, в прочем, тоже. Для Иваизуми эта якобы успокаивающая комната с громко тикающими часами на стене казалась камерой пыток. Сколько еще нужно тут сидеть и ничего не делать? Он зажмурился и в очередной раз зло выдохнул. Перед глазами застыл образ побледневшего Ойкавы, болезненно сжавшегося на полу волейбольной площадки. Хаджиме бессилен, он ничем не мог помочь, и за прошедший чертов час не поменялось ровным счетом ничего. Он по-прежнему ничего не мог сделать, и это чувство, объединившись с убийственно медленно текущим временем, душило, заставляло злиться на самого себя все больше. Руки сжимались в кулаки от клокочущей в душе ярости. Пальцы короткими ногтями едва ли не до крови впивались в кожу ладоней. И это отнюдь не отрезвляло. В больнице было все так же светло, как и всегда, когда Иваизуми бывал здесь, чтобы навестить отца. Хотя за окнами уже давно как начало смеркаться. Лампы неестественным светом били по глазам, а уютно обставленная комната ожидания превращалась в клетку с затхлым (по крайней мере так казалось) больничным воздухом. Он густым дымом проникал в легкие, оставляя осадок, и медикаментозным запахом впитывался в кожу. Все бесило. Хотелось сорваться с места, разбить пару горшков с растениями, источающими аромат свежей зелени и влажной земли, и наконец пойти увидеть Тоору. Руки слегка подрагивали, а мысли сумбурным потоком носились в голове. Никакие чертовы вдохи-выдохи не помогали, потому что страх наперегонки с ненавистью к себе пытались затопить сознание. И весь его мир сейчас крутился вокруг одной картинки из воспоминания. Каждый раз, как только эта застывшая гримаса боли на лице друга перемежалась с тем взглядом, полным отчаяния и молчаливых просьб, хотелось вырвать себе язык за "больше не друзья и никогда не были", а потом прострелить голову, да дважды, чтоб наверняка. Черт возьми, и ведь было же все нормально. Настолько нормально, насколько это вообще могло быть в их ситуации. Иваизуми услышал шаги буквально в нескольких метрах от себя, а затем почувствовал, как его спины коснулась чья-то ладонь. Он вскинул взгляд, надеясь, что хоть сейчас ему скажут, что с этим придурком Ойкавой все будет в порядке. Чувства раскаленной лавой бурлили где-то в районе грудной клетки. — Иваизуми, постарайся хоть ты не довести себя до срыва, — обеспокоенно проговорил тренер Ирихата, убирая свою руку со спины ученика. Уж больно резко тот отреагировал, даже вздрогнув. Хаджиме невесело усмехнулся. Он сейчас не это хотел услышать, но спасибо за запоздалую заботу. Он и так уже на грани сумасшествия. — Я стараюсь, — почти беззвучно произнес спайкер, уставившись взглядом в свои теперь уже сцепленные пальцы. Так ему не хотелось по крайней мере крутить в руках телефон или что-то вообще делать. Так ему не хотелось кулаками пробивать стены и разбивать костяшки в кровь. Все раздражало. Он был напряжен, казалось, скажи ему хоть одно неверное слово, и натянутая струна внутри него лопнет, превращая все его тело в кровавые ошметки. До чего же было непривычно видеть Иваизуми в таком состоянии. — Мы все сейчас переживаем. Ойкаву отправили на операцию, поэтому все должно быть хорошо. У него просто повысилось внутриглазное давление, — тренер не знал, насколько убедительно звучали его слова, но его подопечный выглядел настолько подавленно, что тому нужна была хоть какая-то информация. И эта самая информация не должна была добить его. Хотя, кого он обманывал, после такого было очевидно, что Ойкава и хорошо — это что-то совершенно разное и не очень-то совместимое. — Значит, скоро можно будет его увидеть? — с дрожью в голосе переспросил Хаджиме. Он не знал, насколько приятно самому Тоору будет встретить его даже в больнице. Но сейчас видеть Ойкаву — хотя бы все тем же болезненно бледным с синяками под глазами и искусанными губами — было едва ли не жизненно необходимо. Он чувствовал, что будет самой настоящей мразью, если просто оставит друга вот так, как он был сейчас. Он не то, что сам себе не простил бы такое отношение, он даже позволить себе чего-то подобного не мог. Слишком переживал за Тоору. Если, конечно, все его чувства можно вообще описать таким простым словом "переживал". — Не знаю. Врачи все скажут. Скоро должны приехать его родственники. Кажется, его мама и сестра, — Ирихата все еще не знал, хорошо это или плохо, если они будут волноваться за сеттера в этой комнате ожидания вместе. Потому что родственникам точно скажут, что случилось с их сыном на самом деле. Иваизуми мог вспылить. Оставалось только надеяться, что они со скорой помощью вообще не опоздали и что операция пройдет успешно. — Понятно... — старшеклассник не знал, что и думать, но интуиция мерзким внутренним голосом продолжала шептать, что это он виноват в том, что случилось с Ойкавой. Что это он не замечал или просто не хотел замечать, как тому плохо. Что это он не остановил друга, пока тот не извел себя окончательно. Что это он совсем не хотел вспоминать о том, какой же этот чертов Ойкава притворщик и актер. Что это он, черт возьми, довел друга до подобного. Ожидание, определенно точно (теперь он в этом уверен), самое мерзкое, что только можно было придумать. Слишком много времени на то, чтобы изничтожить себя до такой степени, что хочется сдохнуть. Настенные часы отсчитывали секунды слишком громко, чтобы не слышать этих раздражающих звуков. Он видел время, но совершенно не понимал, сколько вот так просидел, бездумно пялясь на циферблат. Он лишь продолжал молчаливо ждать. Почти-тишину разрушила Ойкава-сан, сразу же подошедшая к тренеру и Иваизуми, как только заметила их. За ней пробежала и старшая сестра Тоору, извинившись перед медсестрой у стойки за спешку и за нарушение покоя. Глаза у матери были красные, и, казалось, вот-вот она снова расплачется. Хитоми, в общем-то, выглядела не лучше. Стоило признать, они все тут сейчас были как на иголках. Иваизуми нехотя пришел к выводу, что без них было лучше. Не было бьющих по голове голосов, не было желания уйти отсюда поскорее, не было чувства обжигающего стыда, когда он смотрел в глаза матери его друга. Потому что вот он, смотрите, вот он виновник того, что ее сын загремел на операционный стол. От одной только мысли внутри разгоралась дикая злость, и он сжимал челюсти с такой силой, с какой бойцовские собаки вцепляются в противников. На некоторое время все затихли, а он продолжал смотреть в пол. То в голове было до омерзения пусто, как в разрушенных поселениях после цунами, разве что какие-то остатки воспоминаний и мыслей продолжали мелькать. То мозг разрывался от потока образов, собственных слов и чужих действий. Это было похоже на экскурсию по собственной жизни, в которой везде был Ойкава (его просто катастрофически много). Внутренний голос нашептывал самые неприятные варианты развития ситуации. Операция — это ведь опасно. А что, если... Подобное Иваизуми даже не пытался додумывать, потому что он даже не хотел представлять себе это самое "что, если". Да только сознание упорно подкидывало картины серых будней, разбавленных злостью на самого себя и постоянной скорбью. Своя же собственная фантазия сейчас устраивала для него прогулку по "Райскому саду", заполненному всевозможными цветами и могильными плитами. Какие цветы любил Ойкава? Господи, какой абсурд. — Ойкава-сан? — воцарившуюся на некоторое время тишину прервал чей-то голос. Хаджиме не хотел обращать на него внимание, но по-другому не получилось. Особенно, когда речь пошла о Тоору. — Что с моим сыном? — голос у нее дрожал. Она с какой-то надеждой смотрела на врача, видимо, как-то связанного с проведенной операцией. Мужчина в белом халате был похож на того, кто связывает миры пациентов больницы и их родственников или близких. — Не волнуйтесь. Парню повезло, что мы успели. Не стоит винить себя. Такое происходит нечасто, но острые приступы становятся очень опасными. Само главное, что все уже позади. Теперь только реабилитация. Думаю, нам стоит поговорить в кабинете и обсудить дальнейший курс лечения. Госпитализация необходима в любом случае. Хаджиме уже хотел было подорваться с места, возмутиться, сказать что-то. Но какие-то обрывочные мысли не желали формироваться во вменяемые фразы, и он сдержал себя. Едва справился с нахлынувшими с новой силой эмоциями, но смог. Ведь не стоило поднимать шум. Никому от этого не стало бы легче. Он потом все узнает у Хитоми. Слова врача как-то вернули его в реальность, совсем немного, действительно самую малость успокоив. Только вот ждать приходилось по-прежнему. К Ойкаве наверняка еще некоторое время точно не будут никого пускать. Мысли об этом всем все так же душили, а чувство вины пожирало изнутри. Как же противно от себя. — В общем, все лучше, чем могло бы быть, — пробормотала Хитоми, когда вернулась к тренеру и лучшему другу ее брата. — Иваизуми, ты только не сердись на него потом. — Почему я должен на него сердиться? — шумно выдохнул доигровщик, подняв взгляд на Ойкаву. Уж кто-кто, а он точно не имел право злиться на друга. — Футоши-сан сказал, что Тоору сам себя довел. Оказывается, Тоору был на лечении у невролога. Я даже не знала этого. Он принимал какие-то таблетки, делал в общем-то все, чтобы ухудшить свое состояние, сам того не замечая, и все это вылилось вот в это, — она прервалась, словно делая передышку. Иваизуми переживал еще одну атомную войну внутри себя. Каждое слово подтекстом гласило "Ты виноват" и "Как ты мог этого не заметить?". — Футоши-сан сказал, что причиной могли быть и эмоциональные переживания, и физические нагрузки. Острый приступ закрытоугольной глаукомы. Честно, я даже не представляю, что это такое... — Я тоже, — обреченно выдохнул Хаджиме, пораженно смотря на Хитоми. У нее слезились глаза и дрожал голос. Она точно так же не могла поверить в это все, как и Иваизуми. — Я тоже ничего не знал... — Он мог ослепнуть, понимаешь? — она бессильно опустилась на диванчик, закрыв глаза ладонью и всхлипнув. — Боже, я не знаю, что теперь будет. — Он же сказал, что все будет в порядке, — с какой-то почти полностью разбитой надеждой проговорил старшеклассник. Он, в общем-то, и сам представить себе не мог, что теперь будет. Еще полчаса назад он вообще не знал, жив ли его друг и насколько все серьезно. Так что сейчас, как бы ужасно это не звучало, все шло не по самому худшему сценарию. — Я понимаю.. Просто мне не верится. Все же было хорошо, — сестра Тоору прикусила нижнюю губу, глубоко вдохнув, видимо, попытавшись так себя успокоить. — Он ничего не говорил, был постоянно таким улыбчивым. Иваизуми даже не нашел, что ответить на подобные слова. Казалось, что ему сейчас под ребра засунули нож и прокрутили им несколько раз, чтоб было побольнее. Потому что все было действительно нормально до их ссоры. Ойкава следил за собой, жил в некотором роде по режиму. Разве что те таблетки все портили. Все покатилось по наклонной после тех неаккуратно, но вполне себе намеренно брошенных слов. Хаджиме поймет, если его не простят за такое. Если его не захотят больше видеть в своей жизни. Это будет вполне объяснимое решение. Да только он сам себя переоценил, посчитав, что легко и без всяких проблем сможет игнорировать Ойкаву. Он уже попробовал, и ничего не вышло. Тем более, не выйдет и теперь. Еще больше его злила мысль о том, что, возможно, та самая Нами наверняка все знала. Знала и ничего с этим не делала. Было даже обидно оттого, что какой-то девчонке Ойкава доверил больше, чем ему (он же считался его лучшим другом, не так ли?). И он все не мог понять, то ли это была просто обида, то ли и вовсе ревность. Это же ненормально, когда ты не можешь представить свою жизнь без какого-то человека? Когда ты эгоистично хочешь, чтобы кто-то принадлежал только тебе. Чтобы постоянно был рядом. Когда ты, черт возьми, ревнуешь его ко всем, с кем он общается. Потому что тебе нельзя даже на метр подходить к нему. А сейчас оставалось только ждать и отсчитывать секунды, минуты, часы до того момента, когда к Ойкаве можно будет прийти. Стоило подзапастись терпением. Он готов упасть в глазах друга еще ниже, но он просто обязан восстановить хоть часть той дружбы, что у них была. И потом он будет снова ждать, когда Тоору наконец придет в порядок. Он просто всегда будет рядом. Действительно. Ведь кто лучше Иваизуми знает что-то про ожидание?

***

В больничной палате было светло, да так, что обязательно бы заслезились глаза, если бы не были чем-то закрыты. Тоору хотел уж было рукой дотронуться до лица, чтобы снять с себя мешающую видеть ткань, да только тело подвело, не желая слушаться. В душу закрался страх, тяжелой поступью пройдясь по грудной клетке. Ничего не видеть и чувствовать легкую боль, разливающуюся по капиллярам глаз, было действительно страшно. Вынужденная обездвиженность только подливала масла в огонь. Даже пальцами пошевелить и то трудно, тело охватила дикая слабость. Голова снова начала болеть, то ли из-за глаз, то ли это просто его обычное состояние, когда что-то да болит. А может это наконец в полной мере вернувшаяся способность слышать давала о себе знать, потому что последнее, что он мог различить, было во время того приступа, и то голоса словно пробивались через толстую стену; даже всегда громкий Иваизуми, казалось, говорил что-то вполголоса. Сейчас же все было иначе. За окном пели (хотя казалось, что кричали) птицы, а рядом едва слышно шебуршала какая-то ерунда. Может, это была капельница? Тоору не разбирался. Он вообще первый раз лежал в больнице. То, что он в больнице, он понял сразу же, потому что даже в палате витал запах медикаментов, пронизывающий холодом и только лишний раз напоминающий, что с Тоору что-то точно не так. И мысли о возможном дальнейшем времяпрепровождении в этом месте не слишком уж радовали. Это все означало, что теперь он определенно точно влип. Это не походить пару раз к врачу, чтобы получить рецепт на таблетки. Что-то явно похуже и посерьезнее. Он понятия не имел, что тогда произошло на тренировке, да и помнил он свои ощущения, честно говоря, смутно, но это не предвещало ничего хорошего. Паника начала становиться все более ощутимой, из маленького щенка превращаясь в огромного скалящегося цербера. Вот-вот он вцепится в глотку и снова не даст вздохнуть. Он уже встал лапами на ребра, продавливая их и сжимая легкие в костяной клетке. Черт, и почему так страшно? Хотелось просто подняться и сбежать отсюда, не чувствовать этот запах, не ощущать едкий холод, не слышать всего этого. Больничные звуки были похожи на похоронную мелодию его будущего, да и настоящего, в прочем, тоже. Медсестра разрушила холодные объятия страха негромким хлопком двери. Она прошла к кровати и начала шуметь, словно показывая, что Тоору все еще жив. Что кому-то еще есть до него дело. Капельница была убрана (все-таки он угадал, и это была она). Он хотел подать признаки жизни. Ну или спросить, что вообще происходило и почему у него глаза закрыты чем-то непонятным, но даже шевелить губами было как-то сложновато. Казалось, ему вкололи что-то явно не очень хорошее, и из-за этого он не мог двигаться. Первое желание, появившееся на почве потребностей, — это попить хоть пару капель воды. Во рту было настолько сухо, что казалось, будто он неделю пробыл в пустыне под знойным солнцем без единого источника воды. Да уж. Проснуться в больничной палате было не самым приятным, что он когда-либо испытывал, и явно не входило в список его желаний. Хотя кто и когда вообще учитывал его желания? Вскоре способность разговаривать, пока что ставшая невнятным бормотанием, вернулась к нему. И жизнь вокруг закипела. На мгновение ему показалось, что было бы лучше, молчи он все время. С учетом того, что он еще и ничего не видел, это могло бы стать великолепной комбинацией. — Тебе нельзя пока что напрягать зрение и волноваться, — монотонно произнес лечащий врач, и Тоору едва сдержал себя, чтобы не усмехнуться, ядовито и надменно, как он это умел. Всем в общем-то и так плевать на его мнение, так что нет смысла даже его выражать. — Как скоро меня выпишут? — это в принципе единственный вопрос, который его беспокоил, потому что нельзя было пропускать переводные контрольные, раз уж тренировки сорвались. — Посмотрим по твоему состоянию. Меньше двух недель даже не надейся здесь провести. А про тренировки на ближайшие полгода вообще забудь. Это слишком большие нагрузки для твоего организма. — Ну хоть экзамены мне можно будет писать? — Ойкава постарался быть вежливее, но ситуация его не радовала. Он придет в школу только в начале декабря. Придется писать кучу тестов. Возможно, все праздники он должен будет проходить в эту чертову больницу. Боже, кому из своих ангелов-хранителей он так чертовски много насолил? — Экзамены — да, но не тренировки. Думаю, твои родители теперь за этим тщательно будут следить. И таблетки тебе больше лучше не принимать, успокоительные только спровоцировали приступ, — Тоору был благодарен, что мог не видеть лицо этого "спасителя", но по голосу мог определить, что его терпят едва-едва. Эй, это же стандартные вопросы! Какого черта? — Хорошо, я вас понял, — Тоору вздохнул, слегка поерзав на уже надоевшей кровати, в ответ услышав "славно" и хлопок двери. Лежать на больничной койке было просто невыносимо, даже несмотря на то, что у него была частная палата (родители позаботились). Все вокруг раздражало. Необъяснимая злость и на себя, и на весь мир поднималась изнутри и подкатывала к горлу, желая сорваться с губ гадкими язвительными словами. Желание откровенно нахамить всем и каждому подавлялось усилием воли. Ведь смысл? Никому это не поможет. А особенно, ему. Шум в голове был фоновым, как и легкие импульсы боли, проносящиеся по его мозгу. Это было похоже на сломанный телевизор с раздражающим шебуршанием вместо каких-то нормальных звуков. Казалось, после того приступа содержимое его черепной коробки вообще должно было просто взорваться, сгореть, вскипеть. Тут уж теперь не разберешь, что именно тогда происходило. — Тоору, милый, тебе нельзя волноваться, — повторяла слова врача мама, как только смогла наконец увидеть сына. Кажется, он пролежал здесь уже бесцельно прожитые два дня. Глаза иногда развязывали и ему закапывали какую-то ерунду, от которой не было никаких приятных ощущений (и не должно было быть). Разглядеть что-то было невозможно ни до, ни после закапывания, все было мутно и неясно. И это немного так настораживало и помимо этого еще и пугало. — Тебе нужно поесть, Тоору. Врачи рекомендуют для восстановления диету и витамины. Не отказывайся, — с другого бока наседала сестра, и Тоору с ними соглашался. Потому что не было смысла спорить, он не выйдет отсюда, пока не будет здоров окончательно. Хотя он уже сомневался, что в его случае пункт "здоров окончательно" будет когда-либо выполнен. На утро третьего дня в больнице хотелось взвыть от скуки, потому что к нему могли приходить только в определенные часы посещения, и больше никто не мог его навестить. Да и кому, в общем-то, это было надо? Проснуться вечером (или это был все еще день?) третьего дня оттого, что ладонь крепко сжимали, было, мягко говоря, непривычно. Рука явно была неженская; слегка загрубевшая кожа на большой ладони, и хватка крепкая-крепкая. Тоору подумал бы, что это отец, если бы не знал, что Ойкава-сан в это время на работе. — Ты спишь? — шепотом произнес рядом сидящий посетитель, и даже дыхание перехватило. Сердце у Ойкавы зашлось быстрыми ударами, казалось, вот-вот оно пробьет грудную клетку. Ему на секунду захотелось снять повязку и оглянуться, чтоб проверить, точно ли Он обратился к нему. Не узнать этот голос было нереально. Прямо как в глупых сёдзе-мангах, которые так любила его сестра. Но он бы действительно узнал этот голос из тысячи других. — Нет, — ответ прозвучал более жалко, чем того ожидал сам сеттер, сипло, почти безжизненно. Он почувствовал, как сжимающая его руку ладонь дрогнула. Хаджиме взглядом прожигал в друге дырку, и от этого хотелось провалиться под землю. Потому что под этим взглядом нельзя было не жить. — Я за тебя переживал, — Иваизуми говорил шепотом, и связующий не совсем понимал причину. — И сейчас переживаю, — словно он не разговаривал с другом, а молился, тихо, чтоб было слышно только ему и какому-то жителю Неба. Только Хаджиме давно уже понял, что канцелярия Свыше закрыта для него и его просьб. Он ведь уже просил как-то, чтобы с Ойкавой все было в порядке. — Да ладно тебе. Что за меня переживать, я вот жив и почти здоров, — невесело улыбнулся Ойкава. Шум в голове затих, и эта тишина казалась оглушающей. Слишком спокойно. Слишком радостно от этого простого диалога. Словно и не было практически месяца взаимного игнорирования. Сил обижаться на что-то не было, да и не хотелось. — Да уж, почти здоров, — и Иваизуми едва не добавил, что они оба "почти живы", потому что то, что было, играло не только против Тоору, но и против него самого. — Ива-чан, я даже с завязанными глазами вижу, какие ты строишь гримасы. Прекрати себя обвинять во всех грехах, — с легкой улыбкой и упреком в голосе проговорил сеттер, освободив свою ладонь из чужой хватки и ориентировочно коснувшись головы Хаджиме. Наугад было трудно определить, где именно была макушка, и пальцы сначала провели по виску, только потом пропуская через себя недлинные волосы спайкера, вечно торчащие ежиком. — Все-то ты знаешь и видишь, — усмехнулся Иваизуми, шумно выдохнув, поддавшись прикосновению. Может быть, завтра он будет очень-очень жалеть, что разрешил себе такие вольности. Потому что это было непривычно проявлять какие-то чувства, а тем более принимать их. Еще более непривычно было говорить о чем-то подобном. — Ойкава, прости меня. — Я бы пустил слезу, но, кажется, это будет проблематично, — чуть язвительно ответил Тоору, сам себя потом одернув. Это было похоже на защитный механизм "говорить прежде, чем думать". За подобное стало стыдно, потому что Иваизуми вообще обычно не извинялся. Они в общем-то и не ссорились так, чтоб кто-то из них извинялся всерьез. Хаджиме же слова друга расценил как вполне себе справедливое наказание. Он сложил руки на больничной койке и ткнулся в них подбородком, рассматривая Тоору. — Я действительно виноват. Думал, что у тебя все наладилось, с Курамори, да и вообще. А ты... Даже если ты простишь, кажется, я сам себе не прощу этого, — на мгновение такой родной голос дрогнул, и Ойкава почувствовал, как у него действительно заслезились глаза. Он не знал, каких усилий стоили эти слова его другу, но понимал, что с каждой секундой тот все больше наступал на горло своей гордости, выворачивая душу наизнанку. Только Ойкаве не нужно было объяснять, он понял это все, как только почувствовал, как крепко сжимали его ладонь в своей. — Я тебя простил уже давно, разве что злился, что ты все решил за меня. Я не обижался, правда. Я просто хотел, чтобы твои усилия не прошли даром. Я хотел попасть в Токио и быть в серьезных отношениях. Помнишь, ты же мне говорил об этом? — Помню, — на выдохе произнес Хаджиме, и Тоору готов был все отдать, чтобы хоть раз сейчас посмотреть на него. Это казалось каким-то личным проклятием, что он не мог увидеть друга. Что он не мог вбить себе в память все образы, начиная от того, какие занавески или жалюзи в этот момент висели в его палате, и заканчивая каждой чертой лица Иваизуми. Весь этот разговор обошелся ему слишком дорого. Господи, и неужели нужно было попасть в больницу, чтобы наконец помириться с Хаджиме? — Ну вот. Я сейчас даже не злюсь. Ива-чан, я так рад, что мы снова общаемся, — слишком счастливо для пациента проворковал Ойкава. И от его улыбки даже Иваизуми стало как-то легче, потому что видеть друга таким было намного важнее всякой там гордости и невесть откуда взявшегося принципа "не говорить о том, что чувствуешь". Хотя по второму пункту они бы с Ойкавой еще посоревновались, кто из них наиболее мастерски его исполнял. — Я тоже рад, — сказал спайкер, на самом деле он не просто "тоже рад", а "чертовски рад". Потому что Ойкава сейчас был искреннее, чем когда-либо. Он уставший, все такой же бледный, губы все так же искусаны, только улыбался он широко и тепло. И нестерпимо хотелось увидеть привычный блеск в карих глазах. — Как тебе идея, если завтра придут ребята? — спустя некоторое время молчания проговорил Иваизуми. Тоору даже не заметил, что так и продолжал перебирать чужие волосы пальцами, словно гладил кота. Этот жест только сейчас показался ему немного смущающим, и даже удивительно, что Хаджиме не оттолкнул его руку, не забыв раздраженно цокнуть языком при этом. — Как по мне, так отличная идея, — довольно заявил экс-капитан, порадовавшись, что наконец-то его черные (из-за повязки все виделось только так) будни разбавят его товарищи и Иваизуми. — Тогда завтра они обязательно придут. Маттсун с Макки тоже хотели извиниться. Уж не знаю, за что они там молить тебя о пощаде будут, — усмехнулся спайкер, коснувшись руки Ойкавы и аккуратно отведя ее, положил на кровать. Он задержал свою ладонь на чужой немного дольше, чем вообще обычно позволял себе. — Надо бы почаще попадать в больницу. Вы сразу так нежно и трепетно ко мне относитесь, — наигранно обиженно фыркнул Тоору и услышал в ответ только усталый вздох. На самом деле он вообще не очень хотел отпускать Иваизуми. — Хотя я знаю, что вы всегда меня любите. Меня нельзя не любить. — Ну ты и задница, Ойкава. Даже тут продолжаешь выпендриваться, — и эти слова окончательно вернули все на свои места. Потому что Тоору почувствовал, как между ними исчезла не только легкая напряженность в общении, но и эти жалостливые нотки в каждом произнесенном звуке тоже перестали звучать. — Что есть, того, увы, не отнять, — чуть пожал плечами связующий, слыша, как Хаджиме поднялся с места. "Пожалуйста, не уходи, я здесь помру от скуки", — вертелось на языке, но так и не сорвалось с губ. — Уже поздно, — словно в оправдание сообщил он. — Медсестра меня скоро выгонять начнет, — Иваизуми хотел было сказать, что всю ночь бы с Ойкавой просидел, если бы не эти "часы посещения", но потом передумал, посчитав это чем-то лишним. — Тогда до завтра. И... спасибо, что вернулся, — он слышал отдаляющиеся шаги и жалел, что все же не мог увидеть его, да хотя бы проводить его взглядом. — До завтра, — согласился Хаджиме и коснулся дверной ручки, все в душе у него перевернулось, но просто потребовало продолжить. Только после этого он смог выйти и закрыть за собой дверь. Тоору еще несколько минут сидел и пытался воспринять все произошедшее. Самые странные и иногда даже абсурдные мысли начали посещать его, потому что его Ива-чан вообще обычно не был таким многословным. Его всегда нужно было читать по глазам, по жестам, по поступкам. Да только в голове так и продолжала крутиться еще несколько мгновений назад сказанная асом фраза: "Спасибо, что принял обратно". И если Ойкава и придурок, как всегда утверждал Иваизуми, то эти слова делали его едва ли не самым счастливым придурком на всем свете.