In infinitum

Сколько звезд на небе, столько обманов таит женское сердце. Гипократ

***

- И тогда мальчик увидел огромное дерево, с пышной и цветущей кроной, и он спросил у учителя: "О великий ходжа, зачем это творение Аллаха пустило свои корни именно здесь? Почему Всевышний выбрал это место?". На что мудрый учитель ответил... Шехзаде, Вы совсем устали, пора бы и отдохнуть, - я непринуждённо потрепала полусонного Махмуда по каштановым кудрям и, отложив тоненькую книжонку, сладко поцеловала его в щёчку, но упрямый наследник по-детски наивным взглядом уставился сначала на мой заметно округлившийся живот, а после окинул усталым, но крайне заинтересованным взором улыбающийся лик. - Мария, почитай ещё, я совсем не хочу спать, интересно же. Обещаю, что не буду капризничать. - Но ведь уже поздно, мой шехзаде, завтра мы увидимся снова. - А если нет? Вдруг ты опять куда-то пропадёшь? Себкати Султан, что всё это время с кислым выражением лица статно восседала на подушках и внимала каждому слову своего изнеможенного и измотанного дневными играми сына, хищными глазами прожигала моё искрящееся от счастья лицо и, поджав губы, умоляюще взирала на могущественную Валиде Султан, что не меньше моего упивалась счастьем и томной атмосферой добра, воцарившейся в этих апартаментах. Махпаре Султан глубоко вдохнула ночной, холодноватый и свежий воздух, струящийся пышными слоями из дверного проёма, ведущего на террасу, и одобрительно кивнула, с нежностью схватив уставшего внука и крепко чмокнув его в пухлую щёчку, подставленную самим ребёнком. Женщина сожалеющим взглядом оглядела раздувшуюся от гнева невестку и вздёрнула подбородок, в спешке спустив озорного шехзаде на пол и легонько подтолкнув его к матери, из-за чего мальчик мигом оказался в заботливых руках любящей матушки, но крайне раздосадованной и совсем не думающей о нём в этот мрачный для неё и наполненный горечью вечер. - Салиха, забери сына и уложи его спать. Шехзаде не положено бодрствовать в такое позднее время, - Валиде Султан вскинула восхитительные карие глаза и жестом попросила служанок подсобить матери наследника, но та вежливо отказалась и неуклюже приподнялась с лилового цвета подушек, поправив роскошный подол искрящегося платья. - Как прикажете, моя госпожа. Доброй ночи Вам, - голос хасеки прозвучал несколько понуро, но в то же время угрожающе, поэтому султанша-мать лишь моргнула в ответ на пожелание невестки и не стала боле её задерживать. Себкати Султан на прощание пронзила меня испепеляющим взором, отчего душу обволокло пренеприятное ощущение угрозы, а по спине пробежал едва заметный холодок, отразившийся внезапной болью в области необъятных размеров живота, ибо даже мой ещё неродившийся сынок почувствовал тревогу. Она ненавидела меня. Искренне, всем сердцем ненавидела, и даже, наверное, желала мне мучительной смерти, а потому её уход вызвал невероятное облегчение и позволил наконец успокоиться, ибо присутствие главной женщины правителя не на шутку меня беспокоило - я даже сказку наследнику не могла прочесть без излишних пауз и оглядок на свирепую султаншу. Сколько бы Мустафа не убеждал меня в безопасности его супруги и её неспособности причинить хоть какой-либо вред мне и малышу, я отдалённо ощущала угрозу, исходившую от Салихи, поэтому каждый раз вздрагивала при её появлении, ведь с болью осознала, что моя вина перед ней несказанно велика и что мы больше никогда не сможем стать подругами. - Смотрю, после рождения сына у Хафисе Салиха стала слишком нервной, ведь ещё ты, Афифе, Хюмашах и Хатидже носите храбрых шехзаде. Несчастная... Никак не может понять, что она не единственная султанша в этом дворце. Есть ещё Алидженаб Кадын, Хафисе Кадын, но мне кажется, что милую и спокойную Алидженаб Себкати не так боится, как тебя. Ты - её главная соперница, ибо была её служанкой и знаешь многое о госпоже, а значит сумеешь предугадать её действия. У тебя есть преимущество, которого нет у остальных, - внезапно заговорила Махпаре Султан, на мгновение уставившись в одну точку, но тут же переведя на меня свой нарочито любопытный и заботливый взгляд. - Не знаю, госпожа, я не считаю себя особенной. Я всего лишь делаю то, что должна - берегу ребёнка, которого ношу, храню эту крохотную частичку нашей любви. Служу династии Османов, - как можно беззаботнее произнесла я и мило улыбнулась, с трепетной нежностью погладив огромный живот, в котором на единый миг ощутила резкий толчок. - Ты умница, Шехсувар. Останься, поужинаем. - Не смею отказать, великая Валиде Султан. В ту же секунду статная султанша приказала нескольким своим приближенным хатун принести подносы с изысканными яствами и новыми сладостями, специально придуманными для султанши самим Лале Агой, ведь будучи либерально настроенной султаншей она всегда искала определённых поводов для введения новшеств во всех сферах дворца, даже на султанской кухне. Благодаря венецианской матери падишаха гарем узнал десятки новых вкусностей, которыми госпожа щедро угощала рабынь в дни особых праздников, не жалея для этого ни времени, ни монет. Вот и сегодня стол Валиде Султан пестрел от великолепия принесенной еды: перепёлки, ревани, плов, ореховый суп, лукум и множество неизвестных мне блюд, от одного вида которых аппетит набегал сам собой, поэтому султанша быстро отправила всех слуг из покоев и пригласила разделить с ней трапезу, чему я отнюдь не стала противиться. - Ешь побольше, тебе нынче полезно набрать массу, чтобы беспрепятственно родить малыша. Я не люблю это блюдо, а ты очень худенькая, - госпожа добродушно улыбнулась и лично подала мне чашу с безумно любимыми мною яблоками со взбитыми сливками, поставив тарелку напротив меня и вручив серебряную ложку. - Но если подумать, то Салиха тоже не из крупных девушек, но родила падишаху Махмуда и малышку Хатидже. - Вы правы, госпожа. Чтобы выносить ребёнка нужно заботиться о здоровье. - Я восхищаюсь тем, с каким спокойствием ты относишься к новым наложницам моего сына. Не закатываешь истерик, не кидаешься на них и не угрожаешь выдрать все волосы, в отличие от остальных девушек. Даже мне в своё время не хватило должной выдержки из-за великой любви к моему покойному султану Мехмеду, я писала ему письма на протяжении долгих лет, когда повелитель находился в заточении после низложения. Наверное, ты слышала историю Гюльбеяз, рабыни точно рассказывали, - султанша повела бровью и откусила кусочек от тонкого ломтика свежего хлеба, аккуратно поправив ладонью огромную корону, увенчавшую её голову. Я без тени сомнения кивнула и вдохновенно коснулась ложкой края яблока, подняв глаза на задумавшуюся Валиде Султан. - Слышала, Валиде. Моя смиренность исходит от благородной любви к великому падишаху. Он говорил, что не может привечать меня одну, так как титул повелителя всего мира обязывает его иметь много наложниц, однако в сердце Мустафы только моё имя. Я веду себя как правоверная мусульманка, соглашаюсь со своим мужем, ибо о таком поведении рассказывал мне сам правитель. Я должна сберечь и родить нашего шехзаде, плод прекрасной и всеобъемлющей любви. - Я сейчас кое-что скажу тебе, запомни это на всю жизнь. Шехзаде, конечно, ценны, т.к. они впоследствии могут стать падишахами и благодаря им мы становимся султаншами, кадинами. Но настоящая сила сокрыта в девочках, султаншах крови, ибо если бы у меня не было Хатидже, Фатьмы и приёмной дочери Гюльсум, то я не смогла бы пережить тяжёлые времена и стать Валиде Султан. Дочери - твоя главная поддержка, твоя сила, а если их ещё и выгодно выдать замуж, то можно обрести сильных союзников в лицах их мужей. Султанши - вот настоящая сила, вот истина, что противоречит устоявшемуся стереотипу о всесильности матери шехзаде. - Я учту это, моя госпожа. Ваши советы очень важны для меня, Вы - мой свет, - я непринуждённо улыбнулась и подалась вперёд, поправляя полы пышного, но на редкость скромного платья, великодушного подаренного мне самой Айше Султан, что больше остальных беспокоилась о состоянии моего здоровья и примерном самочувствии малыша. Конечно, поначалу мне было нелегко справиться с ревностью и принять новоиспеченных фавориток правителя, но поддержка моего Мустафы помогла смириться с нынешним положением и найти временное успокоение. Он смог мудро проявить и показать то, что требовалось каждой влюблённой женщине: я чувствовала его любовь, именно чувствовала всем сердцем, а потому мне не пришлось терзаться в догадках и залечивать сердечные раны. После каждого хальвета с очередной наложницей повелитель обязательно приглашал меня, по-детски наивно строил жалостливые глазки и виновато улыбался, преподносил дорогой подарок и дарил незабываемую ночь, отчего обижаться на него было невозможно, да и бессмысленно, ведь падишах в первую нашу встречу предупредил, что титул обязывает его иметь несколько жён. Больше всех меня раздражали некогда любимая мною Салиха Султан (не зря на Родине моей матери говорили, что от любви до ненависти - один шаг) и чрезмерно заносчивая Афифе Хатун, которая, не успев забеременеть и родить шехзаде, сразу стала задирать нос и называть себя султаншей, остальных же кадин правителя более или менее можно было переносить. С Алидженаб и Хафисе я в скором времени завела дружеские отношения, а потому уже состоявшиеся как матери они всячески помогали мне справиться с трудностями беременности и раздавали ценные советы, дарили скромные подарки и амулеты с молитвами, а я в свою очередь смогла примирить их спустя столько времени и сделать хорошими друзьями. Это были те немногие женщины из дворцового окружения, которые без тени злобы и зависти смотрели на меня и искренне желали поскорее разрешиться от бремени. - Эх, чего я только не пережила, - Гюльнуш Султан неожиданно стукнула ложкой по серебряной тарелке, что говорило о резко пропавшем аппетите султанши, и отложила её в сторону, скрестив тонкие руки на поясе и предавшись тяжёлым воспоминаниям. - После того, как Мехмеда низложили, мы с моими султаншами перебрались в Старый Дворец по приказу новых хозяев дворца Топкапы. Нельзя сказать, что переезд дался нам легко: были и слёзы, и горечь обиды, и тоска по любимому человеку, заточённому в гордом одиночестве, но это пыль рядом с тем, что пришлось испытать нам позже. Мустафе повезло, он единственный жил в Эдирне, чем нарушил многовековые традиции, а я самозабвенно продолжала молиться и ждать, когда султан Сулейман предстанет перед Аллахом, ибо он был болен водянкой сердца. Но Мустафу на недолго удалось заточить в Кафесе... Сколько слёз было пролито... - Госпожа, лучше не вспоминайте о плохом, - я нежно коснулась рукой её ладони, но она отрицательно покачала головой и приосанилась, словно хотела поведать о чём-то важном, и только тогда продолжила нелёгкий для неё разговор. - Каждое утро я просыпалась и боялась, что Валиде Дилашуб Султан отдаст тайный приказ уничтожить моих сыновей. Мудрая Муаззез Султан некоторое время помогала нам и высылала в качестве подарков деньги из собственных сбережений, дабы в случае бунта мы могли подкупить одну из сторон, и мысленно всегда была рядом с нами. Неудивительно, что спустя месяц после воцарения султана Сулеймана Хатидже Муаззез Султан скоропостижно скончалась. Дилашуб любила решать свои дела с помощью яда... Она из тех женщин, которые, получив власть, становятся тиранами. Ненависть к ней пронзила моё сердце. Я до дрожи боялась, что однажды и мне придёт подобный конец, что и меня отравит эта безумная женщина, которую не переносила на дух покойная Турхан Султан (теперь мне понятно, почему), но Аллах помиловал меня и моих детей. Валиде Дилашуб умерла, а вскоре на престол взошёл шехзаде Ахмед, сын покойной Муаззез Султан, и при нём мы с дочерьми смогли вздохнуть с облегчением. Он был верен слову, данному им умирающей матери моего повелителя Мехмеда, потому наша жизнь заметно улучшилась. Мустафа до сих отлично ладит с сыном покойного султана Ахмеда, шехзаде Ибрагимом, и нам не о чем волноваться... Но когда умер султан Мехмед, повелитель моего мятежного сердца, мой благочестивый охотник, услада души моей, я не могла дышать... Душу разорвало на части, а всё вокруг казалось таким мрачным, серым, бесхитростным, словно Аллах лишил меня способности видеть в мире хоть что-то хорошее и светлое... - Наверное, тяжело терять любимого человека... Очень больно.., - я попыталась успокоить расчувствовавшуюся Рабию Султан, но она словно витала в облаках, обитала в собственном тонком мире, невидимом для остальных любопытных глаз. - Поистине больно, Шехсувар... Но у меня были славные дочери и храбрые сыновья, ради них я и продолжала жить, делала для них всё, что только могла. Мустафа меня искренне любит, считается с моим мнением, боготворит. А вот Ахмед... Ахмед холоден ко мне, сторонится своей матери. Сынок считает, что на престол должен был взойти он, а не Мустафа, поэтому уже почти 4 года обижается и не желает видеть меня... Но он и раньше не питал ко мне особых чувств, не был так привязан, как нынешний падишах Мустафа, - Эметуллах Султан недовольно причмокнула и печально усмехнулась, обратив на меня свой пронзительный взгляд. - Не сиди сложа руки, ешь, а то ещё ни к чему не притронулась из-за меня. - Ну, что Вы, госпожа... - Ешь, хатун, набирайся сил. Не смотри на меня, я не голодна. Я тяжело вздохнула и, схватив огромную серебряную ложку, под пристальным взором наблюдательной Валиде Султан осторожно набрала в неё немного сладких взбитых сливок, от одного вида которых разыгрывался нешуточный аппетит. Что-то блестящее и искрящееся всеми цветами радуги внезапно привлекло моё внимание и я, сведя брови к переносице, хмуро оглядела представленный десерт, внутренности которого подозрительно сверкали, отчего Валиде заметно насторожилась и с особым интересом воззрилась на удивлённую хатун. Я аккуратно отодвинула край печёного яблока и обнаружила, что вся моя любимая сладость просто усеяна этими сверкающими кусочками, но, сделав тщетную попытку перестать подозревать всех подряд и мысленно успокоив себя, что это может быть обычным сахаром, мизинцем погрузилась в белую воздушную массу, резко ощутив острую боль на кончике пальца. В этот момент я с ужасом осознала, с чем секунду назад имела честь столкнуться, поэтому недовольно поморщилась и визгливо вскрикнула, испугав растерянную Валиде Султан. - Это битое стекло! Настолько мелко раскрошено, что сразу и не догадаешься! Госпожа... - я через неимоверную боль вытащила раненный палец из десерта, и крошечная, пузатая капля крови сорвалась с кончика мизинца, алыми струйками мгновенно рассыпавшись по однородной, белой липкой массе и спустя мгновение впитавшись в неё. - О Аллах! - Гюльнуш Султан истерично закричала и неожиданно всплеснула руками, приложив их ко рту, будто это ей подсыпали битые стёклышки в любимое кушанье, оттого она и вскочила с места, принявшись беспокойно метаться из угла в угол, в то время как я недовольно бормотала себе под нос и старательно останавливала кровотечение, прижав край рукава к открытой ранке. - Как такое возможно? В покои Валиде Султан приносят яства с ядовитой начинкой... Уму непостижимо! Ты как, Шехсувар? - Хорошо, я же ничего не пробовала... А если бы я это съела? Что бы случилось со мной и моим малышом? - гнев в одно мгновение накатил на меня стремительной волной, озером из кипящей лавы застыв в моём сердце и превратившись в несокрушимую силу, в исполинский камень, и я с волнением и трепетом обхватила округлый живот, тщетно пытаясь прижать его к себе. Одинокая слезинка больно обожгла нежную кожу щеки и торопливо скатилась вниз, попутно очерчивая каждый изгиб моего тела и осев на ажурной ткани толстого лифа. - Милая, не плачь, я обязательно накажу всех, кто повинен в этом! Дазнешах! Шебнем! - Валиде Султан нервно дёрнулась и деловито окликнула служанок, которые сию же минуту, будто вольный весенний ветер, ворвались в покои и оказались подле главной и самой могущественной женщины империи, что заботливо прислонилась ко мне и тщетно силилась успокаивать, пока я с остервенением теребила небесно-синий шелковый платок и неистово, надрывно рыдала. - Вы нас звали, о, венец, укрытый паранджой? - Немедленно сообщите моему сыну о том, что Шехсувар Хатун бессовестно пытались причинить вред в покоях матери падишаха, угрожали жизни ребёнка в её чреве. Прикажите евнухам допросить всех, кто приносил нам ужин и готовил его, в особенности Лале Агу. Я, конечно, не подозреваю его, он чрезвычайно верный мне человек, но будет не лишним убедиться в его непричастности. - Как пожелает наша драгоценная Валиде Султан. Женщины неуклюже поклонились управляющей гаремом и поспешно скрылись из виду, старательно захлопнув за собой мощные резные двери, но от их ухода мне стало в разы тягостнее и печальнее, словно из души высосали всю радость, какую только можно было найти. - Это всё Себкати Султан, я знаю, султанша. Она велела навредить мне и моему шехзаде, - я с жадностью впилась глазами в лицо матери правителя и вовсе не желала отводить взгляд, в то время как в душе клокотала целая буря эмоций, каждая из которых разрывала моё сердце и предательски терзала его при каждом удобном случае. Я с особой презрительностью вспоминала имя этой ядовитой змеи, решившей от меня избавиться самым подлым способом, смаковала каждую обиду, любое нечаянно сказанное ею словечко, сумевшее надолго запасть в душу и прорости в нём семенем неприязни. Я металась между правдой и ложью, но не находила столь желанной истины. - Не говори о том, чего не знаешь. Она - мать моих внука и внучки, наложница падишаха, султанша. Она не могла совершить такой подлости, - грозно парировала мне удручённая Рабия Султан, печально осознавая всю бессмысленность её слов, ибо других подозреваемых пока не было, но султанша продолжала защищать невестку всеми возможными способами. - Мало ли завистников в гареме. - Это Салиха, вот увидите. Вы ещё вспомните мои слова, Валиде. Это она, - без тени сомнения пробормотала я и с отвращением оттолкнула чашу с десертом подальше от себя, чтобы ещё больше не огорчаться от вида испорченного блюда. Эметуллах Султан больше не стала спорить со мной и совсем поникла, угрюмо уставившись в укрытый персидскими коврами пол и по-матерински тепло прижимая меня к себе, отчего я на миг погрузилась в мрачную бездну, окутанную сероватой дымкой, а вскоре и вовсе уснула на руках у грозной, порою жестокой, но заботливой и понимающей Валиде Султан.

***

- Повелитель до сих пор зол на Салиху из-за этого происшествия с десертом, даже видеть её не желает, - Хафисе с издевательской улыбкой схватила кусочек лимонного лукума и небрежно кинула его в рот, прикрыв глаза от удовольствия. - И на праздник не пришла, болезная. Вот что может случиться, если всё время задаваться и не думать о последствиях. Покачиваясь в такт прерывистой восточной музыке, я неопределённо пожала плечами, тяжело вздохнула и окинула девушек долгим взглядом, будто осуждала их в непомерном злорадстве и глубоком равнодушии к беде молодой султанши. - Вообще, она довольно неплохая женщина, если узнать её поближе. Я служила Салихе Султан, поэтому знаю её лучше других. У каждого есть свои недостатки, госпожа не исключение. Просто она не смогла справиться с накатившей ревностью, - я отхлебнула немного яблочного шербета из высокого стакана и устремила наивный взгляд на удивлённую Хафисе, которая от неимоверного изумления приподняла бровь и округлила и без того большие серые глаза, обрамлённые пушистыми ресницами. - Эта женщина пыталась её убить, а она ещё и защищает несостоявшуюся убийцу! Дженаби, ты слышала это? - девушка легонько толкнула сидящую рядом кадину, дабы хоть чуть-чуть растормошить её и вернуть в реальность, на что черноволосая госпожа ответила неопределённым жестом, приведшим Хафисе в искреннее недоумение. Мать шехзаде Мехмеда тяжело вздохнула и повторно пнула женщину в бок, но в этот раз она обернулась, поджала пухлые губы и испепеляющим взором уставилась на зачинщицу. - Я же прекрасно слушала музыку! Тебе что, неймётся, Хафисе? Я бы ответила чуть позже. Считаю, что Шехсувар сама вольна решать, как ей относиться к Салихе и её поступкам. Не вмешивайся в то, что тебя не касается. Если бы Шехсувар сама начала эту беседу, то я бы охотно поддержала её, но а твои комментарии отнюдь не к месту. - Извините, Валиде Султан, что потревожила Ваше благородство! - Хафисе демонстративно откланялась и обиженно надула щёки, сложив руки на поясе и подвинувшись ближе к деревянной полке, отчего растерянная внезапным выпадом собеседницы фаворитка лишь фыркнула и покачала головой, осуждающе осмотрев её. - О Аллах, кто отправил тебя к султану? Ты же ещё совсем ребёнок! - раздосадованно покачала головой старшая госпожа и вовсе отвернулась от взъерошенной и внезапно огорчившейся наложницы, которую изрядно тяготило её положение младшей из фавориток правителя. - Скажи об этом Валиде Гюльнуш Султан! - Дженаби, Хафисе права, - нежданно-негаданно выпалила я и приосанилась, а глубокие и мудрые глаза статной черкешенки мгновенно заблестели, но этот вспыхнувший огонь интереса не продержался долго и вскоре потух, отразившись в загадочной улыбке встрепенувшейся Хафисе Хатун. - Я не обязана чествовать Салиху и благодарить за то, что едва не угробила меня и ребёнка повелителя в моём чреве, да и я не такой ангел, каким кажусь на первый взгляд, особенно если дело касается святого - семьи. Смогу за себя постоять в любом случае. В тот день в моём сердце разгорелось такое великое пламя, что никакие воды мира не в силах его затушить, ибо это пылающие стрелы слепой ненависти. Если Себкати Султан ещё раз попытается навредить мне и моим ещё неродившимся детям, я буду вынуждена принять меры. Никто не посмеет считать меня слабой, иначе я превращу его в пыль. - Ох, какие речи... Но ты дело говоришь, так и нужно поступать, - Алидженаб Кадын нежно улыбнулась и дружески похлопала меня по неистово дрожащей руке, а потому я пленительно-задумчивым взглядом окинула набитый изнеженными рабынями ташлык и отвела глаза в сторону. У жён повелителя есть только одно предназначение, вверенное им Аллахом: ублажать правителя и дарить ему крепких, здоровеньких сыновей для продолжения рода Османов. Но эта примитивная женская доля не освобождала нас от простых человеческих чувств, свойственных абсолютно всем: любви, ненависти, ревности и порою честолюбия, поэтому каждая из наложниц Мустафы разительно отличалась от другой, каждая имела свои достоинства и пренеприятнейшие недостатки, ибо вкус у повелителя был своеобразный. Любую из нас можно было охарактеризовать несколькими словами, полностью передающими сущность той или иной госпожи. Алидженаб (в гареме и среди остальных наложниц султана её часто называли мило и лаконично - Дженаби, и именно ей пророчили место следующей влиятельной Валиде Султан), например, мудрая, сдержанная и величественная, истинная султанша, хотя и не носила титула "султан" как такового, а скромно именовалась Баш-кадиной; Салиха - рассудительная, безумно любящая детей, в меру жестокая, способная в нужный момент проявить безразличие; Хафисе - беспечная (в силу своего юного возраста, поэтому у неё был нешуточный шанс измениться в грядущем будущем), весёлая, общительная и доверчивая; Афифе - чрезмерно заносчивая, любящая роскошь, но до умопомрачения ответственная и педантичная; Хюмашах - милая, добрая, понимающая, тянущаяся к учению и наукам, но честолюбивая, из-за чего её недолюбливала старшая кадын государя; Хатидже - простая, ни чем не интересующаяся, пассивная и большая охотница до восточной музыки; Анна София фон Виппах (она же Эмине Дюррюшехвар Ханым Эфенди) - европейски настроенная женщина, любящая моду и украшения, отзывчивая, готовая в любой момент порвать всех, кто причинит вред её детям, настоящая мать; Ханифе - жестокая, в меру напористая, необыкновенно женственная и утончённая, любит большие скопления людей и хвастать своей красотой, но, несмотря на это, она очень религиозна и умеет сострадать. У каждой был собственный, неприкосновенный мир, в котором она проявляла всю свою суть, пыталась найти ответы на многочисленные вопросы, но непременно ошибалась снова и снова, ибо всё на свете чертовски несовершенно. Вот и Дженаби с Хафисе так и не смогли полностью принять друг друга и смириться с всеобщими недостатками, ибо обида первой до сих пор была велика и затмевала многие здравые чувства, но мудрая и доброжелательно настроенная ко всем кадина умело скрывала истинные эмоции и старалась сохранять дистанцию между ней и юной матерью наследника, которой недавно едва исполнилось 14 лет. - Кстати, может хватит уже обмениваться колкостями? - вспомнила я недавнюю перепалку и нахмурила брови, одарив обеих девушек серьёзным, строгим взглядом, отчего они хитро заулыбались и поспешили перевести тему, чтобы лишний раз снова не поругаться. - Ты только погляди на Дюррюшехвар. Счастлива, как никогда, а раньше таки-и-ие истерики закатывала, если что-то шло в разрез с её мнением, - неторопливо протянув, повела бровью черноволосая Алидженаб и сверкнула своими прекрасными глазами, указав подбородком на искренне веселящуюся семью, чинно восседавшую в ташлыке напротив в окружении многочисленных рабынь. Я обернулась к ним и прикусила губу, цепким взглядом впившись в радостные лица смеющихся женщин. Дюррюшехвар Ханым величественно устроилась на софе, обитой синим бархатом, словно сама Великая Валиде, и располагающе улыбалась всем подряд, держа на коленях свою трёхлетнюю дочурку Эмине Султан, одетую под стать матушке, в исключительно европейском стиле, и изредка поглаживая по головке белокурого сына, которому по счастливой случайности Мустафа разрешил остаться с матерью в гареме, но, разумеется, до определённого возраста. Генрих всеми своими чертами напоминал сказочного принца, рыцаря, по преданию являвшегося за своей суженой на белом коне: светловолосый, голубоглазый, с умным выражением лица и горделивой осанкой, безумно симпатичный и благовоспитанный, мечта любой разумной хатун, а потому, достигнув совершеннолетия, он не сможет остаться в Топкапы, ибо в ином случае перепортит большую часть гарема падишаха. По крайней мере, так говорила досужая Шебнем Хатун. - Она у нас словно диковинная зверушка, - продолжила Алидженаб, вздернув подбородок и встретившись глазами с внезапно помрачневшей ханым. - Конечно, ведь раньше таких не было. Немка, да к тому же благородных кровей. Здесь подобные экземпляры - большая редкость, раритет. - Разумеется. Высокая, стройная, как кипарис, блондинка с голубыми глазами. И Генрих, и Эмине унаследовали её черты, но султанша - особенно. Маленькая копия своей матери, - подлила масла в огонь Хафисе и уставилась на малышку, мило играющую с деревянной фигуркой на коленях у матушки. - Не зря её так назвали. Вырастет большой красавицей и модницей. - Ай! - я почувствовала внезапный толчок в области живота, и жгучая боль разлилась по всему телу, не оставляя без своего внимания ни единую клеточку, обжигая всё моё нутро, и оттого необъяснимо стало ещё страшнее, ибо понимание всего происходящего мгновенно пронзило затуманенное сознание. - Не нужно музыки! Алидженаб с тревогой взглянула на меня и округлила глаза, тотчас же подпрыгнув с места и кинувшись ко мне, попутно подбирая подол роскошного белого платья, сплошь усеянного драгоценными камнями и украшенного изящными кружевами, оттого она казалась мне белоснежным спасительным ангелом, пришедшим облегчить мои муки, ибо боль усиленно начала набирать обороты. Кадина осторожно ощупала мой живот нежными пальчиками и поджала губы, в то время как тело снова сдавил непонятный спазм, а по ногам заструилось нечто теплое и до жути неприятное. Всё происходило слишком быстро, что я даже не успевала влиться в круг случайных событий, столь несвоевременно охвативших меня с головой. - Прекратите играть! Скорее позовите лекаря! - вскрикнула Баш Кадын под удивлённые взгляды недоумевающей Хафисе, тоже подавшейся вперёд в попытке помочь неожиданно раскричавшейся наложнице, и расслабляющая музыка тут же затихла, мерным звучанием осев где-то под куполом, а я постепенно начала ощущать, как равномерно слабеют и тяжелеют уставшие ступни и как земля беспощадно уходит из-под ног...

***

Я никогда не чувствовала себя настолько счастливой и душевно полноценной, горячо любимой, и от этого божественного ощущения всеобщего восторга хотелось взлететь к небесам, дабы ангелы незримо подхватили меня на свои невесомые крылья и вознесли ещё выше, к неизведанным вершинам, где ни единожды не ступала нога грешного и развращённого действительностью человека. Мне хотелось верить в сказку, отдаться целиком непостижимой, несбыточной мечте, но как только я с райским упоением вглядывалась в это сморщенное, девственно-чистое и не тронутое вселенской печалью личико, то нечто невероятно сильно тянуло меня обратно к земле, возвращало в плен привычной реальности. Но это совсем не тяготило меня, даже напротив, окрыляло ещё больше и делало независимее. Этот день наконец настал, а потому вся султанская семья тщетно пыталась втиснуться в и без того набитые битком покои, давным-давно дарованные мне продуманной Валиде Султан по случаю моей беременности. Апартаменты не выдерживали мощного натиска членов династии Османов и супруг султана, несмотря на то, что их величина была второй по счёту после покоев Валиде, ибо все комнаты хасеки султанш были одинаковыми и ни чем не отличались от других, разве что индивидуальными атрибутами дворцового интерьера. Султанши в длинную шеренгу выстроились около моей постели и непрерывно продолжали играть в гляделки, однако победителем из этой заурядной игры сегодня явно выйдет Салиха Себкати, которая уже несколько минут подряд прожигала меня своим тяжёлым, хищным взором, словно силилась выказать всю ненависть, скопившуюся в её мятежном сердце. Удивительно даже ни то, что все наложницы повелителя вели себя на редкость скромно и тихо, особенно беременные на данный момент хатун, ни нежданный приход молодой гречанки, а то, что каждая с великим рвением стремилась преподнести новорожденному сыну господина грандиозный подарок, они даже соревновались между собой в дороговизне амулетов и мелких украшений. Но взгляд Салихи был невыносимо пронзительным, а потому от него хотелось спрятаться и больше не вылезать из уютного укрытия, но, как мне кажется, её любопытные глаза без особого труда найдут меня даже на краю света, не оставив не единой возможности спастись от бремени былого предательства, ставшего огромным пятном на моей душе. С триумфом передавая сына в руки счастливого повелителя, я бессчётное количество раз оглянулась на разгневанную мать шехзаде Махмуда, робко одарив её ехидной, ликующей улыбкой, а вполне предсказуемая реакция госпожи принесла мне бескрайнее удовольствие, отчего я на миг испугалась самой себя. Мне жуть как не нравилось чувствовать себя врагом и вести тайную войну со столь сильным оппонентом, имеющим в своём кармане кучу козырей. - Говоришь, роды прошли тяжело, хатун? - роскошно наряженный по поводу такого радостного события, султан обернулся к акушерке, всё ещё безучастно стоящей в углу и согнувшейся пополам в обязательном поклоне, и ласково улыбнулся ей, отчего женщина расплылась в ответной улыбке, не в силах сдержать упоительное восхищение. - Да, государь. Я 3 дня не отходила от роженицы, пока она полностью не пришла в себя, но нынче всё замечательно. Я лично осмотрела Шехсувар Ха... Султан, - повитуха ненароком осеклась, но тут же исправила досадную ошибку, отчего спокойная до этого Салиха брезгливо поморщилась. - Ханым и её малыш в полном порядке. - Ты заслужила награду, кадын. Сегодня же велю выделить тебе удвоенное месячное жалование! - гордо протянул новоиспечённый отец и восторженно-восхищённым взглядом, словно милое дитя, окинул мирно посапывающего шехзаде. - А теперь можешь идти, тебе стоит отдохнуть. - Да подарит Аллах Вам и Вашим шехзаде долгих лет жизни, повелитель, - на одном дыхании пропела ошеломлённая приятной новостью хатун и поспешно скрылась с глаз многочисленной султанской семьи, аккуратно захлопнув за собой тяжёлые резные двери. Мустафа с неохотой оторвал заинтересованный взгляд от новорожденного малыша и устремил его на меня, в единый миг столкнувшись с моими несказанно счастливыми, искрящимися радостью глазами, что так и кричали о невероятном благоухании и высоких чувствах, испытанных мною за эти долгие три дня, которые я с честью смело называлась матерью. Он легонько улыбнулся мне и подмигнул, отчего сердце налилось нескончаемым удовольствием и ощущением глубокой любви, что в полном объёме источал благословенный государь. Я снова поверила в его искренность и редкостное уважение ко мне, поэтому больше ничто так яро не интересовало меня в ту божественно-восхитительную секунду, кроме этих бездонных голубых глазах, в коих я уже давно имела неосторожность утонуть и запутаться в терниях сказочной привязанности, в коих бесстрашно видела океаны слепой, всепоглощающей страсти, принадлежащей исключительно мне. - Наш маленький наследник родился в один день с покойным Мехмед Ханом, - тяжело вздохнув и небрежно поправив рукава изящного платья, идеально сидящего по точёной фигурке женщины, печально улыбнулась Валиде Султан и повернулась к широкому окну, за которым снег крупными хлопьями устилал землю, накрывая её пышным белым одеялом. - Да пребудет он в раю. Это хороший знак, мой Лев. - Валиде истину говорит, брат, - с улыбкой произнесла великолепная сестра падишаха, красавица Хатидже Султан, и, тряхнув шелковой накидкой, начала искать поддержки у своей единокровной белокурой сестры Бехидже Султан, которая не медля кивнула и приподняла уголки губ в мимолётной улыбке. Ей же вторила и другая сестра государя, Уммю Гюльсум, по приказу которой в своё время и собирался гарем молодого султана. - Как ты его назовёшь, Лев мой? Лёгкими движениями, плавно переходящими в сладостное баюканье, господин начал качать наследника и упрямо шептать бессвязную молитву, длинные слова которой едва доносились до наших ушей, а потому мы лишь одновременно подняли руки и накинули кружевные платки, ожидая скорого окончания важной церемонии наречения. Султан не торопился и делал всё тщательно, без лишней спешки и суматохи, отчего глаза Салихи налились кровью, а на лице отразилась нескончаемая печаль, будто в этот счастливый для всех день у неё забрали что-то неприкосновенное, сугубо личное, лишили простых повседневных радостей, превратив жизнь несчастной в сущий ад. Женщина старалась держаться, но то и дело срывалась и бросала на меня отчаянный взор, который так и говорил о её глубоком сожалении, что из-за глупости не смогла завершить начатое дело и не подсыпала вместо стекла быстродействующего яда. Валиде Султан прекрасно видела душевные терзания молодой невестки и мудро сохраняла молчание, стараясь не вмешиваться в её дела без особой надобности, а потому её дочери то и дело кидали подозрительные взгляды то на меня, то на Себкати, тем самым понемногу сглаживая немой конфликт между госпожой и её бывшей служанкой. - Твоё имя - Осман! Твоё имя - Осман! Твоё имя - Осман! Я нарекаю тебя именем моего славного предка султана Османа Гази, дабы стал таким же великим правителем и продолжил завоёвывать мир, - наконец произнёс долгожданную речь мой храбрый султан, тем самым позволив мне узнать имя моего славного малыша, имя, вызвавшее бурю восторга и приятной гордости за собственного ребёнка. - Да пошлёт ему Аллах долгих лет! - Аминь! - Да сделает Всевышний его жизнь легендарной, а деяния - выдающимися! Пусть не знает ни бед, ни печалей! - Аминь! Сделав несколько робких шагов в сторону моего огромного ложа, правитель чинно остановился около протянутых рук счастливой матери шехзаде и с небывалой нежностью протянул мне этот крохотный, посапывающий комочек, который я тотчас же оплела руками и вцепилась в него мёртвой хваткой, притянув долгожданного ребёнка к себе. Осман преспокойно спал на моих руках, словно совсем не почувствовал смены обстановки, а весь его вид говорил о сытости и беззаботности маленького наследника, окутанного любовью и заботой со стороны его огромной семьи. Молодые султанши вытянули головы и любопытно смотрели на спящего ребёнка, словно никогда не видели подобных малышей, а в их глубоких глазах читалось великое желание взять наследника на руки и пусть немного, но лично покачать. - Поздравляю, Шехсувар, ты подарила нам прекрасного шехзаде! Дай Аллах, династия Османов никогда не пресечется, - молвила радостная Валиде Султан и подошла поближе, дабы лучше разглядеть новорожденного внука, а следом за ней хвостом увязались её дочери и внучки, мечтавшие подарить малышу чуточку своего драгоценного внимания. - Аминь, султанша, - я облегчённо вздохнула и аккуратно приоткрыла личико шехзаде, дабы все сидящие на моей кровати смогли свободно рассмотреть благословенного ребёнка и почувствовать хотя бы сотую толику того всеобъемлющего счастья, что нежданно-негаданно подарило мне материнство.