In infinitum

POV Автор

Хатидже Султан никогда не любила дождь. Её поистине раздражал этот монотонный звон раздутых капель, что, подобно отчаянным самоубийцам, бесстрашно срывались с небес и с внушительным треском разбивались о покатую крышу мрачного дворца Топкапы; она не выносила тяжёлых, хмурых свинцовых туч, что в такие дни по обыкновению скапливались над минаретами мечетей и закрывали своими толстыми, округлыми боками ласковое солнышко. Не по душе ей был и этот гремяще-звенящий парад водных струй, стремительно вливающихся в заскучавшие овраги и наполняющих их до краёв; не мил ей и назойливый, порывистый ветерок, то и дело вздымающий пышные юбки многослойных султанских нарядов, бесцеремонно стягивающий шелковые платки с покрытых голов кадин и просачивающийся в любую щель, в абсолютно каждый уголок холодного дворца. Госпожа не считала дождь символом Божьего прощения, как того требовала исламская религия и во что с благоговением веровала её царственная мать, ни единожды не восторгалась им. Но сегодня, в этот полный яростной горечи и слёз день, когда вся семья падишаха скорбела по безвременно ушедшей Айше Султан, она неожиданно изменила своё мнение о данном явлении природы, перестала гневаться на серые облака и ненавидеть мокрые улицы. Султанша бережно ловила нежной ладонью холодные капли и цепко сжимала их в кулаке, всеми силами сдерживая небесную воду и не давая ей просочиться сквозь пальцы, однако потом сама расслабляла усталую кисть и отпускала крошечных пленников на волю. Дождь помог ей воссоединиться с природой, безмолвно объяснил многие непреложные истины, ради которых человек появляется на этом свете и ради которых день ото дня раздирает слипшиеся веки. - Аллах-Аллах, ну и выдался денёк! - Уммю Гюльсум небрежно сбросила с плеч влажную накидку и, погрузив пальцы ног в длинный ворс роскошного персидского ковра, с облегчением вздохнула, а следом за султаншей подтянулись и остальные сёстры, словно буйный ветер прорвавшись в огромные покои. Пока дочери покойного падишаха медленно стягивали с себя промокшую одежду и отбрасывали тяжёлые чалмы, Гюльсум деловито подозвала свою самую верную служанку, негритянку Гюзиде Хатун, и без промедления приказала принести всем крепкого горячего чая, при этом учитывая тонкие вкусы каждой из султанш: Хатидже нравился чёрный чай с ромашкой, Бехидже - с жасмином, Эметуллах предпочитала чай без добавок, Фатьма - с апельсином или лимоном (с любым цитрусовым), но сама Уммю получала море удовольствия от чашки свежесваренного кофе и не признавала другие напитки, кроме традиционного шербета. Рабыня выслушала все наставления и, кивнув в знак согласия, быстро удалилась из просторных комнат, заставив евнухов захлопнуть за ней двери. - Ты права, сестра-султанша... Мне было тяжелее остальных, ведь я выросла подле тётушки, слушала её наставления и разделяла её взгляды на жизнь и обычаи. Покойные Айше Султан и Гевхерхан Султан были моей главной опорой после Валиде Турхан Султан, - Бехидже, предварительно оглядев обитую бархатом софу, небрежно плюхнулась на неё и положила руки на высокую спинку, тем самым заняв самую удобную позу, а рядом с ней уселись раздосадованные Хатидже и Эметуллах, тоже безумно любившие покойную султаншу. Самая младшая из сестёр, Фатьма, недавно потерявшая так и неродившегося ребёнка в результате острого кровотечения, одиноко разместилась на идеально взбитых подушках, откинув отёкшие ноги на шёлковую ткань и жестом приказав другой темнокожей служанке сестры Уммю помассировать ей ступни. Несмотря на то, что у госпожи уже была маленькая дочь от умершего супруга, вторая беременность протекала значительно тяжелее и болезненнее, нежели первая, ибо ни одного дня не проходило без жара и жуткой тошноты, иногда сопровождаемой лёгким воспалением в области шеи, из-за чего султанша часто шутила, что этот ребёнок станет для неё последним. Собственно, так и случилось, ибо несчастной девушке так и не удалось взять своего малыша на руки. - Да, жаль тётушку, - вздохнула запыхавшаяся Фатьма Султан и подложила под голову ещё одну подушку, максимально удобно устроившись на полу. - Вы видели султанзаде Османа? Он приехал на похороны матери вместе с младшим братом, султанзаде Селимом. Девочки, Осман такой душка! Широкоплечий, высокий, красивый... Так и источает непомерное благородство! Душка. - Фатьма, это же харам! Уймись! - вспылила самая старшая из сестёр - Уммю Гюльсум - и поджала под себя ноги, облокотившись на спинку дивана и впившись свирепым взглядом в разгорячившуюся султаншу. - Ты замужняя женщина, хвала Всевышнему. К тому же, Осман - сын нашей тётушки. - Насколько я помню, законы Шариата не запрещают нам браки с кузенами. Это возможно, - ехидно улыбнулась младшая и, тщательно поправив влажные волосы, с неохотой велела рабыне массировать чуть энергичнее, ибо султанша уже успела привыкнуть к её однотипным медленным движениям и изрядно заскучать. - Но даже зная то, что мы никогда не будем вместе и что Осман не любит меня, я не перестану тешить себя надеждами и любоваться ним издалека. Я останусь верной своему супругу. - О Аллах, и в кого же ты такая любвеобильная? У несчастного Османа горе, ему некогда думать о твоей неземной красоте, сестра-султанша, - Хатидже покачала головой и принялась за сочное румяное яблоко, с громким хрустом откусив от него недюжинный кусок. - Есть в кого, поверь, - светловолосая Бехидже хитро улыбнулась и осторожно отхлебнула лимонного шербета, что всё это время одиноко стоял на низеньком столике, а в её глазах сверкнул непонятной природы интерес, будто султанша услышала нечто крайне важное. - Одни похождения нашего отца, покойного Мехмед Хана, чего стоили. Увлёкся хорошенькой распутницей из местного кабака, привёл её в гарем, да ещё и покои выделил, в то время как я чувствовала себя обузой для Валиде Турхан Султан, так как до самого замужества мне пришлось жить в её апартаментах. Благо, наша достопочтенная Гюльнуш Султан позволила мне некоторое время побыть в её скромной резиденции. Чего султанше только не пришлось пережить... Бехидже обожала своих взбалмошных, порою капризных и обидчивых, даже на сотую толику заносчивых, но до безумия добродушных сестёр, и они с благодарностью отвечали ей не меньшей любовью, ибо от светловолосой госпожи никогда не исходило беспричинных упрёков; она действовала тактично и слаженно, не вмешивалась в личные дела сестёр, за что её с трепетом ценила султанская семья. Дочь Гюльбеяз безмерно уважала величественную Рабию Гюльнуш, не строила безнадежно козней против былой соперницы матери, умертвившей её, не лезла на рожон и ни единожды не попыталась пойти поперёк воли матушки своего любимейшего брата, поэтому после долгих лет обид и отчуждений она приобрела заслуженный почёт и благоволение Махпаре Султан. Венецианка пусть и не называла Бехидже своей дочерью, как это происходило с Уммю Гюльсум, но периодически приглашала её на чаепитие или ифтар, радушно принимала её крошечных детей и с превеликим удовольствием дарила им подарки. Спустя столько лет между ними воцарились мир и гармония, которых они обе подсознательно жаждали, но чаще боялись себе в этом признаться, дабы не показаться слабыми и сломленными. - Матушка сильна духом, пережила тяжёлые дни. Мы должны быть ей благодарны, что в дни скорби и отчаяния она не покидала нас и разделала с нами все горечи и утраты, - снова подала голос внезапно разоткровенничавшаяся Фатьма, хотя обычно султанша предпочитала не распространяться о своих глубоких чувствах. - Но Осман очень красив! Если бы я могла выбрать свой рай, то предпочла бы быть рядом с ним. Аллах свидетель, что я говорю правду. - Мы ей о матушке, а она снова о несчастном Османе! - единовременно вспыхнула разгневанная Гюльсум и раздосадованно всплеснула руками, неуклюже пролив на ковёр свежесваренный кофе и вызвав стремительную волну истерического смеха, заполнившего уютные покои и жутким эхом отразившего от ледяных плит. - Успокойте кто-нибудь эту глупую, если уж она не слышит воли старшей сестры. - Уммю, пусть немного помечтает, разве это плохо? - сдержанно вмешалась миролюбивая Эметуллах, с наслаждением попивая терпкий напиток из округлой чашечки, и легонько толкнула напряжённую сестру в бок, отчего она испуганно подпрыгнула и принялась бубнить, словно дряхлая и побитая тяжёлой жизнью старушка. - Таков удел дочерей султана: мы свободны лишь в своих самозабвенных мечтаниях, ибо по факту рождения мы все лишены права голоса. Нас никто ни о чём не спрашивает, не интересуется личным мнением, словно мы и не люди вовсе. А если ещё и отобрать самое сокровенное - мечты, то наша бесталанная жизнь навсегда потеряет смысл, останется лишь отдалённый привкус горечи. Пусть мечтает, если ей так хочется; признай, сестра-султанша, Осман недурен. - Ну... Что ж поделать, предамся легкомыслию. Султанзаде хорош, но его брат Селим в разы симпатичнее, - Гюльсум наконец сменила гнев на милость и томно вздохнула, одарив всех ослепительной белоснежной улыбкой и с отвратительным звоном поставив чашечку из-под кофе на поднос, а услужливая негритянка тут же вцепилась в него хрупкими пальчиками и в спешке выбежала из покоев, дабы не мешать беседующим султаншам. - А по мне Селим грубоват внешне, но зато он храбрый воин и заботливый муж, если судить по однобоким рассказам Зульфии Ханым, - нервно хихикнула Хатидже и смущённо ссутулилась, в одно мгновение переменившись и сделав серьёзное выражение лица. - Вы видели, как Шехсувар Кадын рыдала около гроба Айше Султан? Словно мать родную потеряла. - Неудивительно, ведь она воспитывалась во дворце тётушки, - Уммю Султан неохотно встала с удобной софы и, проделав короткий путь к тяжёлой дубовой двери и лично удостоверившись, что в коридоре не снуют туда-сюда досужие сплетницы-рабыни, с невероятно довольной улыбкой плюхнулась на прежнее место, заставив сидящую рядом Хатидже поморщиться и придавив её ногу своим грузным телом. Несмотря на всю видимую стройность, госпожа оказалась весьма тяжеловатой. - Я тогда и приметила её, когда гостила у султанши, мне сразу приглянулась эта умная,образованная девушка. Будто знала, что её ждёт большое будущее. В те дни она была такой маленькой, совсем юной и наивной, не вкусившей всех прелестей гаремной жизни, зато сейчас - истинная хасеки, недаром брат присвоил ей сей титул. Одевается под стать Валиде, не скупится на наряды и украшения. Айше Султан заменила Шехсувар дом и семью, стала верным другом. Понятно, почему девушка льёт слёзы по её кончине. - Зато Афифе не проронила ни слезинки, стояла в ташлыке с каменным лицом. Даже Салиха плакала, прижавшись к Алидженаб, но только ни эта стервятница. Ничего святого нет, - на одном дыхании выпалила Эметуллах и решила принять эстафету от младшей сестры, так как тоже опустилась на укрытый подушками пол и устало протянула ноги искусным массажисткам. - Мне очень нравится, как ведёт себя Салиха, - подала голос отрешённая от мирских проблем Фатьма, пребывающая в томной эйфории от слаженных движений слуг, уверенно нажимающих пальцами на гладкие ступни юной госпожи. - Ни с кем не ссорится, завоевывает почёт в гареме благодаря своей благородной силе и влиянию, действует мудро и скрытно, держит свои переживания в тайне. Как умно она спланировала покушение на Шехсувар! Никто бы не догадался, если б та не увидела блеска и не засунула палец в кушанье, к тому же, Салиха не давала поводов для подозрений. Умная женщина. Однако, Хафисе и Алидженаб не отстают от неё в уме и власти, особенно последняя, ведь пользуется авторитетом как Баш-кадина падишаха. - Хватит о них, мне уже порядком надоели постоянные разговоры о гареме брата Мустафы, - возмутилась обычно спокойная Бехидже и, нахмурив свои тонкие чёрные брови, продолжила пить обожаемый ею напиток. Сёстры тут же единогласно умолкли, ибо все до единой знали, что утрата любимой тётушки заметно сказалась на состоянии Бехидже, которая, будучи уведомлённой о смерти достопочтенной Айше Султан, несколько дней не выходила из своих покоев, а нынешнее спокойствие лишь маска, требующаяся ей на данный момент. - Прости, сестра-султанша, я, наверное, зря затеяла эту тему, - удручённая Фатьма понуро опустила голову и пронизывающим взглядом окинула стройную фигуру златовласой сестры, облачённую в длинное чёрное платье с кружевным лифом. Та лишь покачала головой и печально улыбнулась в ответ виноватой султанше. - Прекратили грустить! Сейчас я вам такую историю расскажу... Под весёлые возгласы заливисто смеющейся Хатидже и удивлённые взоры заинтересованной Гюльсум сёстры и продолжили своё скромное чаепитие, сопровождающееся расслабляющим массажем, а потому чарующий, бронзовый закат они встретили довольными, успокоенными и счастливыми. Словно никакая печаль не тронула их трепещущих сердец, будто ни единое горе не смогло затронуть их девственно чистые души. Этот вечер стал началом новой жизни для каждой из них. Жизни без мук и терзающих тягот.

***

POV Шехсувар

Свечи отбрасывали длинные тени на мощные, холодные стены, образуя таинственные символы и диковинные узоры, искусно приправленные сотнями переливов мерцающего света, струящегося изо всех сторон в одну единственную точку; занавески предварительно задёрнули внимательные калфы, а потому в покоях повелителя царил лёгкий полумрак, который время от времени разрезала сероватая дымка от тлеющих трав и благовоний. Всё вокруг сверкало, пестрело бесконечным количеством цветов, оттого атмосфера и казалась во сто крат волшебнее, нежели на самом деле, а жемчужиной этого вечера стала я - темноволосая нимфа с вьющимися локонами, достающими до колен. Закружившись в вихре танца, я самозабвенно слилась с этой страстной восточной мелодией, перебегая из одной части покоев в другую, тем самым создавая ощущение настоящей бури, вспыхнувшей в моём мятежном сердце; красная ткань лифа с кружевными вставками плотно прилегала к телу, обрамляя аппетитные формы и выделяя каждый изгиб моего стройного тела, отчего Мустафа с вожделением взирал на разгорячённую танцовщицу. Покачивая бёдрами в такт музыке, я в едином порыве чувств извивалась под томные вздохи падишаха, заполняя всё пространство богатых комнат переливистым звоном золотых монет, коими в огромном количестве был украшен мой великолепный костюм. Шаг, ещё шаг, остановка, и снова движение, которое не прекращалось ни на минуту и не давало господину моего сердца повода заскучать, ибо та страсть, что была чистосердечно вложена в общий посыл танца, поглощала каждую клеточку его тела. Всё моё нутро налилась томительным жаром, воспылало в необузданном желании приблизить кульминацию и взорвать эту тишину своими ликующими возгласами, чтоб ни единожды выслушать из уст правителя хвалебную оду победительнице. И этот момент настал. С упоением стрельнув глазами в сторону любимого, я с особым усердием выгнулась назад и выполнила самое сложное действие, тотчас же принявшись энергично двигать бёдрами в ритме мелодии и волнообразными движениями ощупывать каждый сантиметр своего тела, соблазнительно приопуская то и дело взлетающие края сетчатой юбки. Мой халиф повержен, горе проигравшему, а потому я обольстительно притянула нижний край одеяния к лицу, загадочно прикрыв нос и упругие уста для пущего очарования, и триумфально завершила горячий танец, с томным вздохом рухнув в самом центре апартаментов и прикрыв глаза. Заведённый падишах с едва скрываемым восхищением оглядел белокожее тело своей фаворитки, в то время как в его бездонных глазах читалось бескрайнее желание, что прямолинейно намекало на крамольные, постыдные мысли, возникшие у него в голове. Это исключительное внимание стало для меня настоящим подарком, окупившим долгие дни подготовки к назначенному событию, ибо тысячи бабочек порхали в моём животе, когда я день изо дня с трепетом вспоминала о предстоящей встрече. - Мой мускус, моя огненная султанша, ясная звезда в небе над Стамбулом! Какая же ты... Совершенная, - прохрипел удовлетворённый зрелищем султан и дрожащими пальцами молниеносно велел мне подойти, а потому я неуклюже поднялась с привычного места и плавными движениями настигла повелителя. - Всё ради Вас, мой падишах, - томно пролепетала я, усаживаясь к драгоценному супругу на колени и обхватив его мускулистую шею. - Я бескрайне счастлива, что смогла развеять Вашу грусть и на недолго вырвать из бездны печали. Услышав эти полные искреннего сожаления слова, Мустафа окончательно поник и заметно помрачнел, потерял былое влечение к пылкой возлюбленной, и я тотчас же осеклась, ибо знала, что сердечные раны повелителя всё ещё кровоточили и потихоньку сжигали его нестерпимой агонией, будто желали высосать из него всю жизнь. Он опустил могучие руки и безучастно устремил взгляд в пол, будто хотел таким образом отстраниться от насущных проблем и притупить боль от недавнего горя, но с каждой новой попыткой становилась очевиднее невозможность умиротворения. Падишах выглядел уставшим и обездоленным, испитым до дна и на редкость опустошенным, отчего биение моего сердца во сто крат участилось, словно силилось выпрыгнуть из груди, дабы более не тяготиться искренним состраданием и не видеть того ужаса, что несколько дней подряд творился в моей голове. - Эта печаль никогда не пройдёт, Шехсувар. Как забыть о смерти ребёнка, как вырвать воспоминания о нём из груди? Возможно, минувшее время успокоит мою душу и склеит осколки разбитого сердца воедино, но ничто не в силах вылечить меня полностью и вернуть к жизни. Каждый мимолётный взгляд на извечно плачущую Афифе причиняет мне невыносимую боль... Нашего маленького шехзаде Али больше нет, милая, понимаешь? Он ведь и месяца не прожил, Шехсувар! Месяца!.. - Я понимаю, что малыша уже не вернуть, на всё воля Аллаха... Но у тебя есть ещё дети, Мустафа! Вчера Хюмашах родила тебе прекрасного наследника, румяного и здоровенького, настоящего крепыша. Всевышний дал тебе возможность снова испытать радость отцовства, а ты так эгоистично повёл себя и огорчил несчастную роженицу своей кислой миной. Она посчитала, что ты не рад появлению её сына на свет, мы с Хафисе лично успокаивали её в течение долгих часов, ибо девушка горько рыдала из-за безразличия властелина. Так нельзя, Мустафа! - я старалась говорить с падишахом как можно открытее и безмятежнее, даже переходила на бестактные выражения, ибо только так можно было достучаться до спящего разума правителя. - Хюмашах плакала? - в небесно-голубых глазах повелителя отразилось искреннее недоумение, и он с досадой поджал губы и крепко-накрепко сжал мою ладонь, вцепившись в неё сильными пальцами. - Аллах-Аллах, я стал причиной для огорчений, обидел любимую наложницу. Какой я мужчина после этого? - Не переживай, мой халиф. Я велела слугам отправить ей от твоего имени коробку дорогих французских конфет, которую я однажды заказывала через султанского кондитера, а тот доставил её с земель неверных, - я как можно обаятельнее улыбнулась любимому мужчине и нежно чмокнула его в щёчку, вызвав на лице повелителя столь желанную, долгожданную улыбку, что подобна солнцу, вышедшему из за хмурых туч. - Как здорово ты придумала, моя мудрая госпожа! Спасибо, что снова выручила твоего покорного раба Мустафу, - государь счастливым взглядом смерил затихшую рабыню и, легонько коснувшись губами тыльной стороны моей ладони, преподнёс её к щеке и снова с нетерпением запечатлел поцелуй на гладкой коже руки. Я красноречиво промолчала в ответ на чувственный порыв истосковавшегося по ласке правителя, однако в сердце властвовал сокрушительной силы тайфун; в водовороте мыслей и сладостных ощущений вскружилась голова, помутнел рассудок, а пылающее тело охотно поддалось властным рукам турецкого господина, в страстных объятиях которого я с завидным постоянством забывала об истине и сложности бытия. - Я вылечу тебя, родной мой, подарю династии много шехзаде и султанш... Ты только не отпускай меня, и я брошу к твоим ногам целый мир, покорю вселенную... Не лишай меня рая своих объятий, - я прикусила губу и нарочно обмякла в руках правителя, откинув тяжёлую голову ему на плечо и тонко давая понять, что готова к безудержному танцу страсти, что замираю в предвкушении незабываемой, горячей ночи, после которой не побоюсь подойти к зеркалу и с ослепительной улыбкой сосчитать многочисленные кровавые подтёки, редкие синяки и царапины, ставшие результатом любовных игр и медовых поцелуев. - Ты - моя жизнь, моя судьба, Шехсувар... Я никогда не перестану любить тебя, - томным голосом прошептал Мустафа у самого уха и схватил покорную наложницу в охапку, неистово горячим дыханием опалив нежную, чувствительную кожу шеи, приведя меня в лёгкую дрожь от бесцеремонно нахлынувшей любви. Падишах был отличным любовником, искушенным в области плотской любви, и знал, что именно нужно женщине и как без лишних слов и действий доставить ей ангельское наслаждение, не обделяя себя ответными ласками со стороны благодарной партнерши, а потому я ощущала себя скорее всемогущей императрицей, нежели услужливой рабой милостивого государя. Он мужественными руками скользил вдоль моего упругого тела, ощупывая каждый его изгиб и замечая, что после рождения ребёнка моя тонкая талия заметно уплотнилась; охватывал каждый сантиметр трепещущих форм и зарывался с головой в пышные, длинные волосы, вдыхая приятный запах цветущего жасмина. Но стоило повелителю протянуть губы к шее своей наложницы и терпким поцелуем коснуться её покрытой мурашками кожи, как равномерный, пронзительный стук в дверь прервал воцарившуюся идиллию и не на шутку разгневал разгоряченного повелителя. Мустафа оторвал от меня свой пронзительно-цепкий взгляд и недовольно нахмурил густые брови, стрельнув красными от злости глазами в сторону входа. - Даже в Эдирне нет покоя... Войди, Божье наказание! Дубовая дверь с противным скрипом тихонько отворилась, образовав в проходе узкую щель, и в покои юркнул переполошенный ага, главный евнух гарема падишаха, тотчас же ссутулившись и склонив голову в чинном поклоне, однако меня сразу насторожили некие встревоженность и суетливость досужего слуги, что проросло в моём сердце семенем подозрения и беспокойства. - Хан всех ханов... Я... Но Мустафа словно не заметил угнетенного вида аги и не на шутку вспылил, ибо ноздри государя тотчас же раздулись от негодования, как у быка, готовящегося к решающей схватке; обычно приятное, доброе лицо побледнело от великой злости, а руки затряслись и крепче прижались к моему телу. Он прожигающим взором уставился на виноватого, смятённого агу, покрасневшего от неловкости всей ситуации, и до боли стиснул зубы. - Узун Ага! Паршивец! Я же говорил тебе, что меня не следует беспокоить этим вечером! - достигнув апогея всеобъемлющего гнева, падишах схватил со стола громадное, сочное яблоко, и ни минуты не думая швырнул фрукт в обескураженного слугу, попав ему прямо в лоб и едва не уронив меня, так как я всё ещё была заключена в крепких объятиях султана. Осознав свою досадную ошибку, заботливый падишах притянул меня к себе и с нежностью заправил тонкую выбившуюся прядь за ухо, заслужив мою одобрительную ласковую улыбку, в то время как уязвлённый Узун Ишак Ага с невероятным усердием потирал подбитый яблоком лоб и тяжело вздыхал, не смея возразить османскому правителю. Я с нетерпением ждала, когда же он оповестит нас о причине своего внезапного и прихода, и будто почувствовав нутром моё безрассудное желание, он позволил себе заговорить своим неприятным писклявым голосом. - Падишах, я... Я бы не стал отвлекать Вас по пустякам, простите мне мою дерзость, - увидев глубокое раскаяние в свинячьих глазках тщедушного аги, султан несказанно смягчился в лице и решил сменить гнев на милость, жестом позволив евнуху продолжить молву о своих печалях и срочных делах. - Уж коли так, то говори, Узун. Если дело окажется пустяком, то я лично прикажу уложить тебя на фалаку. - Повелитель, будьте сильным... Случилось страшное...

***

Дети - это всегда прекрасно, и неважно, насколько поздно это счастье врывается в вашу жизнь и рушить привычный уклад. Для кого-то малыши видятся лишь источниками пустых хлопот и сущей кутерьмы, кажутся лишь всечасно плачущими и кричащими комочками жизни, не вызывают умиления и восторга, ибо такие люди, слепо следующие собственным предрассудкам, чаще всего сами оказываются нелюбимыми детьми, изрядно настрадавшимися от горе-родителей. Нельзя предугадать рождение малыша, руководствуясь лишь субъективным желанием стать отцом или матерью, ведь рождение ребёнка - воля небес, бесценный подарок Всевышнего, и не каждому он преподносится с первого раза. Однако, когда ты берешь на руке своё чистое, невинное дитя, ещё не вкусившее порочных плодов, когда впервые вглядываешься в его нетронутые печалью глаза, то обыденное мировоззрение меняется раз и навсегда, краски становятся ярче и пленительнее, а душа будто перерождается, освобождается от непосильного груза грехов. Дети чисты, как родниковые воды; честны, словно сам Господь; бескорыстны и прямолинейны, будто наша судьба. Они посланы в наш мир, чтобы ежечасно напоминать нам о существовании невинности и направлять на путь истинный, чтобы сглаживать конфликты и дарить уверенность в завтрашнем дне; посланы, дабы мы увидели ближайшее будущее мира в человеческом обличии. Они - чистота и первозданность, яркий луч света среди непроглядной тьмы бытовых проблем. Двери были прочно заперты исполнительными слугами, которые, выполняя приказ главного лекаря дворца Эдирне, никого не пропускали в злополучные покои, но я настырно продолжала стоять под замкнутыми дверьми и во весь голос выкрикивать мольбы впустить меня, которые вряд ли услышит нужная мне женщина и её покорные слуги. Я от злости поджала пухлые губы и, заливаясь горькими слезами, с недюжинной силой стукнула кулаком по деревянной глади двери, и этот удар эхом отразился от стен и нестерпимой болью пронзил мою тонкую ладонь, которую я тут же отдёрнула от привычного места, с досадой прижав её к ноющему животу. Казалось, всё моё тело вобрало в себя бескрайнее горе, каждой клеточкой прочувствовало слепую материнскую боль и ярое желание смерти, и от этого мне самой не хотелось жить дальше и вдыхать ароматы дворцового сада, ибо дальнейшее будущее представлялось мне весьма туманно, размыто, словно его и недолжно быть вовсе. - Открой дверь! Умоляю, открой! - взмолилась я хриплым голосом, рухнув на колени подле входа в покои. - Впустите меня, иначе я обрушу весь мир на ваши головы! Я - хасеки султан, вы обязаны меня слушаться! Разве я так часто вас о чём-то прошу? Но в ответ последовало лишь чинное молчание, в глубине которого я услышала отдалённый плач кадины, находящейся внутри запертых покоев, и это занятное наблюдение заставило меня неуклюже подняться с колен и со всей силы пнуть ногой злополучные двери, дабы эти бесстыжие узнали, насколько я бываю страшна в гневе и в отчаянии. - Вы - напыщенные индюки, нет ни капли совести и сострадания! Откройте, иначе я велю отрубить вам головы! Безжалостные мерзавцы, я... Больше мне пришлось экспериментировать с ругательствами, ибо треск отворяющегося замка убедил меня замолчать и смиренно ждать у апартаментов, что я с беспокойством и сделала, ибо через считанные минуты дверь милостиво распахнулась, впуская меня в обитель горя и печали. Сделав несколько неуверенных шагов вперёд и нервно сглотнув, я оказалась внутри мрачных покоев, сплошь усеянных различными лампадами и свечами, оттого здесь было на порядок светлее, нежели в коридоре холодного дворца, где уже успела подхватить лёгкую простуду. Громкий, истерический плач раненной матери сотрясал стены просторных, широких комнат, гудящим звуком уходя куда-то под купол апартаментов и терзая мою настрадавшуюся душу, ибо зрелище, представшее моим усталым глазам, было на редкость ужасающим и жалостливым, заставляя меня то и дело корчиться в муках. На полу безучастно ютилась рыдающая Алидженаб, опухшими и покрасневшими от слёз глазами уставившись в одну точку, совсем не замечая вошедшей гостьи, и крепко прижимала к себе мертвого, златовласого сыночка, с головы до ног испещренного круглыми гноящимися ранами, каждая из которых была размером с целую монету, а его светлые, ясные глазки сомкнулись уже навсегда. Точно очерченные скулы ребёнка побледнели и впали, а весь его болезненно-мертвенный вид говорил о давно настигнувшей мальчика смерти, но обезумевшая от потери собственного дитя мать абсолютно не хотела в это верить и будто не замечала странного кислого запаха, постепенно начинающего исходить от почившего малыша. Девушка нежно целовала шехзаде Сулеймана в макушку, ласково поглаживала его по покатым плечам, при этом не переставая реветь, словно раненная волчица, и сжимать в руке крошечный шелковый платочек, небрежно испачканный серовато-желтой липкой массой. - Дженаби... Моя дорогая Дженаби... Как же так?.. Почему Аллах позволил такому случиться?., - я осторожно присела на корточки рядом с Баш кадиной и обхватила ладонью её прелестное личико, отчего губы девушки на миг изогнулись в печальной улыбке, которая тут же потухла и утонула в пучине горьких слёз. - Ты пришла, Шехсувар... А я думала, что ты бросишь меня одну, как и Хафисе, - задыхаясь от радости, просипела некогда величественная и статная султанша, от горделивой походки которой весь гарем, восторгаясь, замирал и следил за каждым шагом черноволосой красавицы-черкешенки. - Меня не пускали, но я всё равно прорвалась внутрь. Как же возможно бросить тебя, милая Дженаби? - И то верно. А мы с малышом решили поспать. Какой он у меня сладкий, не правда ли? - Алидженаб широко улыбнулась, обнажив идеальные белые зубы, и положила голову ребёнка на свою вздымающуюся грудь, пустыми глазами изучая обездвиженного малыша, что безжизненно повис в руках любящей матери. Смотреть на то, как потерявшая единственного сына кадина медленно сходила с ума, было жутко и невыносимо, но я не могла оставить её одну с этим горем, поэтому продолжала сквозь пелену слёз пронзать султаншу сочувствующим взглядом. - Дорогая, ты же заразишься, а у тебя ещё есть прекрасная доченька Айше. Пойдём со мной... - Посмотри, какой он хорошенький. Словно ангелочек, - поняв, что попытки увести Алидженаб из зараженной оспой комнаты будут тщетны, я грубо дёрнула её за руку и цепкими пальцами больно впилась в кожу девушки, вызвав её чертовски недоуменный взгляд. - Дженаби, твой шехзаде не спит. Он мёртв, опомнись уже! - Нет, ты всё врёшь! Он сейчас проснётся! Ну же, Сулейман, матушка просит тебя распахнуть свои чудные глазки... Сулейман.., - враждебно настроенная женщина дикими, опустошенными глазами окинула мою щуплую фигурку и с презрением вырвала ладонь из мёртвой хватки, принявшись с остервенением тормошить сына, уснувшего вечным, беспробудным сном. - Сулейман! Сулейман!! Ты спишь, так ведь? Сулейман! - Мне очень жаль, - я что есть мочи разрыдалась и принялась истерически вопить, а ледяные плиты стен пугающе содрогались от моего ужасного крика,идущего из самых недр растерзанного бедою сердца. Я никогда не плакала так безнадежно и чистосердечно из-за беды постороннего человека, но за то недолгое время моего пребывания в дворце Алидженаб успела стать мне настоящей семьёй, как и её милые, воспитанные дети, во всём напоминающие свою мать. Глядя на то, как девушка обнимает сраженного болезнью сына, я изнывала от горечи и сострадания, разрывалась между печалью и скорбью, самозабвенно лелеяла надежды на то, что кадина благополучно перенесёт смерть ребёнка и не заразится, что справится с нежданным горем. Внезапно двери с треском распахнулись, ударившись об узорчатые стены, а в комнаты развалистой походкой нагрянул Узун Ага, тотчас же ужаснувшись от неутешительной картины и принявшись кряхтеть, словно квочка, но его любопытно-испуганный взгляд пал не на убитую горем мать, а на её верную спутницу. - О Аллах, султанши... Шехсувар Кадын, Вы что здесь делаете? - встревоженно произнёс недальновидный ага, но самом деле его вопрос не требовал ответа, поэтому евнух кинул небрежный жест своим огромным спутникам, похожим на гигантских исполинов, а сам двинулся в сторону Дженаби, дабы попробовать оторвать её от зараженного оспой ребёнка. Аги, всё это время смиренно стоящие за спиной главы гаремных аг, увидев его не многозначительный жест, стремительно ринулись ко мне и подхватили по руки, отчего я стала сопротивляться и дёргаться, то и дело оборачиваясь на зареванную кадину, но подопечные Узуна Аги с лёгкость справились с моими бесполезными попытками вырваться. Снова распахнув тяжёлые двери, они целенаправленно потащили меня к выходу, дабы выставить из дорогих апартаментов, сплошь наполненных дыханием смерти. - Дженаби, ты обязательно родишь сына! - только и успела я прокричать изнеможенной султанше, которая вряд ли услышит мои истошные крики, перед тем, как мощные резные двери предательски захлопнулись.