In infinitum

Вымышленное тревожит сильнее. Действительное имеет свою меру, а о том, что доходит неведомо откуда, пугливая душа вольна строить догадки. Сенека

***

Около покоев Дженаби беспорядочно выстроилась целая делегация из султанш, многие из которых пришли увидеть собственными глазами муки соперницы и подобно стервятницам позлорадствовать над умирающей, однако я без лишних споров отделилась от всех и вежливо стояла в сторонке вместе с Салихой, Хафисе, Хатидже, Хюмашах и дочерьми покойного султана Мехмеда, мирно ожидая обнадёживающих новостей от лекарши. Минуты тянулись томительно долго и, казалось, меня вот-вот разорвёт от беспощадной, жгучей боли, пронзившей трепетное сердце и норовящей высосать всю оставшуюся тягу к жизни, опустошив мою неимоверно грешную душу, словно обыкновенный сосуд. В голове по-прежнему гудел пчелиный рой из избитых мыслей, твердящих лишь одну непреложную истину, о которой мне сейчас хотелось думать меньше всего, но израненное сердце вежливо напоминало, что в таких плачевных случаях драгоценный шанс выжить ничтожно мал, ибо его, по сути, нет, он меркнет перед внушительной силой беспощадного недуга. Хафисе явно нервничала, но упрямо продолжала сохранять мнимое спокойствие, которого и в помине не бывало в её ноющей душе, ведь если она и переживала, то не только за лежащую на смертном одре Дженаби, но и за жизнь собственного ребёнка, что ещё недавно находился в одних комнатах с умершим от эпидемии Сулейманом. Она то и дело бросала на меня многозначительные взгляды, словно хотела произнести нечто важное, неоценимо глубокое и философское, но отчего-то не решалась проронить ни слова и лишь с надеждой прожигала непоколебимым взором могучие двери апартаментов баш-хасеки. Все наложницы падишаха определённо знали, что в случае смерти Алидженаб-кадын главной супругой повелителя станет Салиха Себкати Султан и займёт полагающееся для этого титула место, а это даст заманчивую возможность каждой из одалисок возвыситься на ещё один ранг и увеличить причитающееся жалование. От одной этой мысли я корчилась в отвращении и отводила взгляд от тщеславных женщин, будто змеи клубящихся около ложа несчастной черкешенки, так и норовя посильнее ужалить и причинить боль ради личного удовольствия. - С каждой минутой ожидания становится всё страшнее... Уже третий день они борются за её жизнь, а вестей всё нет и нет, - словно гром среди ясного неба прозвучал тихий голос Хюмашах Хасеки, разрезав напряжённую тишину забитого до отказа коридора, сплошь оприходованного наложницами и простыми рабынями. - Главное, чтобы всё обошлось, иначе беды не миновать. И зачем мы только приехали в этот проклятый Эдирне?! - гневно выпалила Салиха Султан, поправив полы роскошного вишневого платья, и, увидев крошечные слезинки, выступившие на глазах испуганной происходящим фаворитки, заметно смягчилась в лице и нежно опустила ладонь на острое плечо худощавой девушки. - Не плачь, Хюмашах, мы обязательно справимся и с этой проблемой, Аллах на нашей стороне. Не падай духом и надейся на лучшее, только не лей слёз. - Ага, конечно, справимся, - усмехнулась черноволосая Афифе-кадын и нарочито скрестила руки на поясе, демонстрируя своё крайнее недовольство и предвзятое отношению к случившемуся, хотя она тоже совсем недавно потеряла едва родившегося ребёнка, крохотного шехзаде Али, и похлеще Дженаби лила горестные слёзы подле охладевшего тельца маленького сына. - Молитесь, чтобы эта помешавшаяся на смерти ребёнка Алидженаб не заразила никого из нас. Особенно бойся ты, Шехсувар, ведь тебя с трудом оттащили от шехзаде и его матери. Ты, наверное, совсем с ума сошла, раз по собственной воле находилась в одних покоях с источником оспы. - Прикуси язык, Афифе, пока я не выдрала тебе последние волосы, - грубый выпад любящей конфликты наложницы настолько разгневал меня, что я готова была сорваться с места и тотчас влепить ей увесистую пощёчину, хотя это отнюдь непохоже на меня, в то время как все с любопытством уставились на любимиц правителя и приготовились к наблюдению за разгоревшейся перепалкой. - Дженаби - моя подруга, и я приходила поддержать её. Не всем же плевать ядом, подобно тебе. - Подруга? Не смеши меня. В гареме не существует дружбы, наивная. А кто не так давно предал свою госпожу и безрассудно прыгнул в постель к падишаху? Не ты ли, безгрешная Шехсувар-кадын? Услышав досадный упрёк в мою сторону, против которого я не могла вымолвить ни единого слова защиты, Салиха резко окинула меня подозрительным взглядом и гордо вздёрнула подбородок, как бы напоминая о неприятных событиях минувших месяцев. Я осознавала, что горечь обиды всё ещё гложет статную султаншу и что моему предательству нет прощения, но я нисколько не жалела о содеянном и не собиралась просить извинений у бывшей госпожи, так как убеждённо считала себя правой в рисковой борьбе за счастье. Возможно, в глубине души мне по-прежнему хотелось вернуть доверительные отношения со старшей супругой повелителя, которая на деле очень добрая и искренняя женщина, умеющая любить и сострадать, но в силу гордости и приобретённого статуса не могла так унижаться перед гречанкой, ибо знала, что та ни при каких обстоятельствах не простит меня. - Я пойду посмотрю, как там повелитель, - прервала недобрую тишину миролюбивая Махфируз Хатидже, несколько дней назад ставшая матерью благословенного шехзаде Ахмеда, и по-быстрому удалилась из узкого помещения, тем самым устранив назревающий конфликт между мной и расчётливой Афифе. На некоторое время в зале снова повисло неловкое молчание, сокрушительными усилиями давящее на голову, но его на удивление скоро развеяла чрезвычайно задетая сказанным Салиха, устремившая печальный взор на шероховатую стену, увешанную диковинные лампадами и подсвечниками. - И всё-таки нужно верить, Хюмашах. Дженаби выкарабкается, я точно знаю, - на одном дыхании вымолвила расчувствовавшаяся Себкати и, отведя взгляд от надоевшей ей стены, медленно повернулась к плачущей кадине, так проникновенно посмотрев ей в глаза и цепко сжав руку, что та внезапно одарила султаншу грустной улыбкой и печально опустила восхитительные глаза в пол. - Согласна с Вами, султанша. Я считаю, что Алидженаб сейчас как никогда нуждается в нашей поддержке, - с долей сочувствия произнесла я и с надеждой на понимание уставилась на величественную мать главного наследника, однако её уничтожающий взгляд тотчас же болезненно обжёг меня, заставив на миг остолбенеть и лишиться любых, даже самых заурядных мыслей. - Твоего мнения никто не спрашивал, хатун, - уверенно и беспрецедентно унизила меня обиженная старшая хасеки и опять лишила своего недоступного внимания, удостоив его лишь нежную, кареглазую Хюмашах. Лютый гнев бурным потоком мигом растёкся по всему телу, бесцеремонно заполняя всю душу без остатка и то остывая в ней жгучей, липкой массой, то снова превращаясь во всепоглощающее пламя, разжигающее целые костры на мятежном сердце. Я всем нутром отчетливо ощутила эту мощную, дьявольскую бурю, вспыхнувшую так неожиданно и сметающую любые преграды на своём пути; впервые почувствовала, как ком обиды подкатывает к горлу и норовит выплеснуться слезами отчаяния, охватывает каждую клеточку и проникает в измученное буднями сознание цепким воспоминанием, что навеки останется там как свидетельство о взаимной неприязни. Мне хотелось тотчас же обрушить на голову Салихи всё, что я когда-либо думала о ней и в чём так часто упрекала, но отчего-то медлила и абсолютно не торопилась в обвинениями, однако гнев одержал верх над благовоспитанностью и разумом, а потому я дерзко подняла голову и ненавидящим взглядом впилась в идеально-красивое лицо султанши-гречанки. - Я - Хасеки Шехсувар Султан! Султан, слышите?! Вы не можете так нагло, надменно и вольно разговаривать со мной, ибо я такая же мать шехзаде и султанша, как и Вы, тоже хасеки и любимая кадина нашего правителя! Я никогда не проявляла к Вам неуважения, всегда относилась с почтением и должным трепетом, не позволяла себе дерзости, даже когда Вы самонадеянно пытались убить меня и ребёнка в моём чреве! Почему Вы так ненавидите меня, султанша, почему не выказываете столь сильную неприязнь по отношению к Хафисе или Дюррюшехвар, к Хюмашах или Афифе? Ведь они тоже забрали у Вас женское счастье и прежнюю жизнь, заставили делить внимание повелителя. Или весь этот спектакль из-за Вашего повышенного самолюбия, которое несказанно уязвил тот факт, что Ваша собственность, Ваша личная рабыня, ничтожная прислуга смогла выбиться в люди и обойти Вас, посмела затмить своей красотой незаменимую Салиху Султан? - Замолчи! - Значит, я говорю правду. Конечно, это больно, когда твоя любимая игрушка вдруг переходит во владения другого, но Вы ведь не расстраиваетесь, госпожа. Если Вы ещё раз посмеете унизить меня в присутствии наложниц, то я буду вынуждена ответить Вам тем же! - Сейчас не время и не место для выяснения отношений, - хладнокровно процедила сквозь зубы стойкая Салиха, которая, несмотря на высказанную мною правду, нисколько не потеряла самообладания и уверенно держалась на требующемся уровне, не позволяла себе проявлять эмоции перед рабынями, ибо абсолютно всегда вела себя достойно госпожи и матери старшего наследника престола. - А к... Но договорить мне не дал резкий скрип дубовых дверей, раздавшийся над самым ухом и побудивший всех напряженно повернуть свои головы в сторону покоев, дабы узреть безумно напуганную лекаршу в жутком защитном наряде, предназначенном специально для посещения таких больных, и сжимающую в руках странного вида свёрток. Женщина наскоро сняла угрюмую маску и открыла свету испещрённое морщинами лицо, на которое сравнительно давно легла пелена вселенской печали, заставившей моё сердце биться во сто крат быстрее и непременно забыть о недавних размолвках, коим грош цена рядом с жизнью моей дорогой Дженаби. Хатун медленно обвела тоскующим взглядом весь коридор, удостоив каждую рабыню до единой грустным взором пронзительно-голубых глаз, из которых вот-вот должны были выкатиться груды слёз, что окончательно убило во мне святую веру в хорошие вести и вынудило хрупкое сердце упасть подобно камню и на мгновение смолкнуть. - Наша Баш-хасеки Алидженаб Султан предстала перед Всевышним, став жертвой всепоглощающей эпидемии оспы, да упокоит Аллах её душу... Мир по мгновению ока затих, словно внезапно вымер или волшебным образом испарился, лишился ярких красок бытия, привычных ароматов, обычно восполняющих суть прожитого и украшающих его многогранными отблесками, новыми составляющими великолепного разнообразия. Первозданное совершенство света покинуло эту грешную землю, лишило людей своего ангельского лика и божественной доброты, столь несвойственной обыкновенному народу, погрязшему в отвратительных пороках и запятнавшему себя смертными грехами, нарушившему заповеди Божьи. Дженаби была этим самым светом. Таким родным и любимым, но в то же время пленительно незнакомым, загадочным, приносящим лишь радость и золото счастья, коего так мало приходилось на долю обитателей гарема, оторванных от драгоценной семьи, от близких и возлюбленных, вынужденных принять новое имя и чужую веру вопреки личным убеждениям. Она умела находить нужные слова тогда, когда никто уже не осмеливался и представить иного исхода событий; именно она возвращала отчаявшихся к жизни и воскрешала безнадёжно потерянных, научила нас не верить мифам о гаремной жизни, ибо явилась первым подтверждением об однобокости данных суждений, соединила в себе ум, красоту, благородство и добросердечность, что по обыкновению не могут ужиться в одном человеке. Сердце разрывалось от боли за безвременно погибшую подругу, совсем лишившуюся рассудка из-за смерти сына, в то время как всё внутри изнывало от режуще-жгучей агонии, вовлёкшей в свои объёмные владения всю бессмертную душу без остатка, и без того опустошенную дневными треволнениями. Я безумными глазами смотрела куда-то в пустоту и часто озиралась по сторонам, но всё впустую, ведь ни у одной из находящихся в коридоре рабынь я не заметила столь всеобъемлющего горя, сколь находилось в моём мятежном сердце, и только Себкати расстроилась не меньше моего, ибо впервые за столько месяцев пустила одинокую слезу, скатившуюся по подбородку и очертившую острые скулы молодой гречанки. - Дженаби.., - сдавливая слёзы, простонала я и, опираясь холодными ладонями о каменную стену древнего дворца, в страхе осела на пол, совсем не ожидая, что ко мне тотчас же подбежит былая соперница-султанша и чистосердечно попытается помочь мне встать. - Шехсувар... Мари... Пожалуйста, не надо, - робко попросила Салиха и стушевалась, в тон мне заливаясь горькими слезами и прижимая тонкую ладонь к странно покрасневшей щеке, однако я едва слышала успокаивающие слова статной гречанки, ибо всё сущее смешалось в бессмысленную кашицу, образовав в голове беспорядочную какофонию мыслей и звуков. - Отстань! Дженаби больше нет! И её сына больше нет! Как теперь жить с этим, как убедить себя забыть черты лица подруги? Это невозможно, госпожа, недопустимо... - Алидженаб Султан просила передать вам это, - лекарша выждала нужный момент и, легонько коснувшись плеча убитой горем Салихи, дрожащими руками протянула ей заветное письмо, всё это время сжимаемое ею с особым благоговением. - Там написано, чтобы Вы отправили весточку Рафие Шах Султан, младшей дочери покойной Гевхерхан Султан, дабы госпожа забрала осиротевшую малютку Айше на воспитание. Салиха с непонятной мне опаской выхватила ценный свёрток из рук демонстративно грустной лекарши и с воодушевлением разорвала его в клочья, вызвав недоумение на лицах премного обрадованных произошедшим, бездушных наложниц и заставив меня на миг умолкнуть и перестать судорожно всхлипывать. Я непонимающе посмотрела на ныне главную супругу султана и изогнула тонкую бровь в удивлении, в то время как султанша не изъявляла особого желания объяснить причину странного поведения и ввести в курс дела всех присутствующих, однако спустя несколько минут игры в гляделки всё же сдалась. - Не надо никому писать. Я возьму Айше Султан к себе и воспитаю, как родную дочь, - размеренно вымолвила Салиха Султан и отвела глаза в сторону, абсолютно обескуражив галдящую толпу глупых рабынь...