In infinitum

Любовью оскорбить нельзя, Кто б ни был тот, кто грезит счастьем; Нас оскорбляют безучастьем. Лопе де Вега

***

Декабрь 1700 г. Прошло полтора года. После смерти Алидженаб дворец на долгие месяцы погрузился в бесконечный траур и совершенно не желал выходить из него, несмотря на все опрометчивые попытки Валиде Султан хоть как-то развеять тьму скорби, полностью заполонившую собой дворцовые коридоры. Салиха Султан без особого труда добилась драгоценнейшей аудиенции падишаха и в короткие сроки подала чистосердечное прошение касательно Айше Султан, которое Мустафа без всяких сомнений удовлетворил и доверил судьбу маленькой дочурки второй хасеки, которая со смертью старшей супруги правителя возвысилась до ранга Баш-кадины. Разумеется, повелитель вполне мог отклонить смелую просьбу Себкати и отдать малышку на воспитание своей матушке, величественной и образованной Валиде Султан, но, как он после поведал мне во время нашей откровенной беседы, счёл нужным поддержать благородный порыв молодой султанши, так как увидел неимоверную искренность и грусть в её глазах. Но на этой доброй ноте ничего не закончилось. Казалось, старуха-смерть крепко-накрепко засела в стенах Топкапы и ежедневно питалась его многочисленными обитателями, так как буквально за несколько месяцев по гарему стремительно прокатилась волна жутких событий, беспощадные болезни выкосили половину населения сераля, но не остановились лишь на рабынях и дворцовой прислуге. Один за другим стали умирать дети. Некоторые успевали пожить неделю после рождения, некоторые месяц, а кто-то и вовсе погибал сразу же при непонятных обстоятельствах, прямо на руках новоиспеченной матери. Страх втянул в свои ледяные оковы абсолютно каждого, поверг в лютый ужас даже самых храбрых и равнодушных, ибо когда гречанка Салиха Себкати, которая совсем недавно великодушно смогла заменить матушку осиротевшей Айше, лишилась собственного, кровного ребёнка, двухгодовалой дочурки Хатидже, впечатлительные жители дворца безрассудно поддались панике. Хюмашах, Хафисе и Афифе, благополучно родившие правителю здоровых детей в столь неспокойное время, с опаской поглядывали на истерично рыдающую Хатидже, похоронившую маленького шехзаде Ахмеда, и с замиранием сердца молились Всевышнему, дабы тот уберёг их чад от темных лап разрастающейся эпидемии. И я взывала к небесам вместе с ними, ибо рядом со мной подрастал мой благословенный сынок, пухлощёкий и румяный Осман, чьи ангельски-чистые карие глаза источали в бренный мир благоухание и невинность. К счастью, эти безумные адские дни, забравшие у султанской семьи несколько крохотных шехзаде и султанш, благодаря совместным молитвам кадин и султанш крови триумфально завершились, оставив после себя кровавый след, мрачной полосой растянувший на долгие годы вперёд. По высочайшему приказу Валиде Гюльнуш Султан во дворце несколько раз прочитали Коран и устроили генеральную уборку, дабы отмыть от приставшей грязи каждый угол громадного Топкапы, задыхающегося от аромата смерти, крови и заполнившего его сладковатого запаха гнили, дабы навсегда выгнать из просторных комнат даже малейшие воспоминания о трагических событиях. Султанша жестко запретила любые разговоры, сеющие смуту и панику среди наложниц, велела внимательно следить за каждым блюдом, поступающим из султанской кухни и попадающим на стол к падишаху и его семье. Должно отметить, эти вынужденные меры принесли ожидаемый эффект и окончательно победили безжалостную эпидемию, да и к тому же в очередной раз укрепили власть благоразумной Валиде Султан и показали её бескрайнюю мудрость и умение совладать с эмоциями в сложные времена. Я расслабленно сидела на софе, изредка поглаживая немного округлившийся живот и увлеченно читая популярный ныне французский роман на исходном языке. За те годы, что успела провести во дворце правителя наравне с его женами, я внушительно увеличила свой словарный запас и заметно подняла уровень образования, так как по величайшему разрешению Мустафы и Валиде наконец смогла добиться привлечения иностранных учителей к образованию гаремных женщин и лично оплатила себе курс обучения от французских и итальянских профессоров, специализирующихся преимущественно на геометрии, литературе, истории и языкознании. Однако, подобная привилегия на зарубежное образование распространилась не на всех кадин правителя, а только на первых трёх хасеки, уже получивших в серале определённый статус и завоевавших исключительное расположение падишаха, ибо в душе повелителя всё ещё продолжал жить животный, древний страх того, что кто-то из поданных посмеет коснуться хотя бы ногтя его возлюбленной рабыни, а так как у главных жён султана была достойная охрана, состоящая из целого штаба темных и белых евнухов и сотен служанок, то за них он переживал на некоторую долю меньше. - Хасеки Султан, - я совсем не заметила, как в мои покои едва различимыми шажками проскользнула верная служанка Хайрие, когда-то подаренная мне в знак признательности самой Захиде Ханым Султан, дочерью справедливой Эсмахан Ханым Султан и внучкой покойной тётушки падишаха Гевхерхан Султан. - Вы меня звали? Сказали, что шехзаде Осману нездоровится. - Да, милая, мой малыш изрядно раскапризничался, но сейчас спит, - я на секунду отложила книгу, оставив её скучать на бархатном диване, и дружелюбным взором наскоро окинула щупленькую черноволосую девушку, камнем застывшую около входа. - Проходи, можешь пока отдохнуть. - Храни Вас Аллах, госпожа, - служанка быстро юркнула в сторону моей софы и с довольным лицом уселась подле моих ног, негласно предлагая услуги массажистки, но я вежливо отказалась, указав на отличное расположение духа и абсолютно необыкновенное отсутствие усталости. - Как Вы? Пришли в себя после выходок Салихи Султан? - Ох, дорогая, хотелось бы мне это забыть... Но нет. До сих пор вздрагиваю при виде книг, - я тоскливо отвела взгляд в сторону и брезгливо поморщилась, с ужасом вспомнив, что ещё минуту назад в моих руках теплился толстый золотой переплёт иностранной книги. - Пора бы уже давным-давно зарыть топор войны, но Салиха, будто малое дитя, всё никак не может смириться с тем, что султан отныне принадлежит не ей одной. Бедная Румели-джарийе... Ты навещала её в лазарете и отправляла хатун всё, что я просила? Она в добром здравии? - Всевышний был к ней милостив, повелительница моя. Сыпь уже начинает пропадать, а сама девушка идёт на поправку. Румели просила передать, что безумно соскучилась по шехзаде Осману. - Какая добрая и учтивая девушка, Хайрие! Будем молиться, чтобы недуг оставил её, ведь теперь она заслуживает высшей награды. Ну, а для Салихи Султан я приготовила достойный подарок. Казалось бы, после тех роковых для госпожи событий прошло достаточно времени, чтобы наконец-то успокоиться и усмирить свой необузданный нрав, перестать преследовать неприглядную разлучницу, но она так и не сумела найти в себе сил признать поражение и благоразумно отступить. Молодой гречанке непременно чудилось, будто бы Мустафа любит моего сына больше, нежели своего старшего наследника, в то время как я испытывала крайне противоположные чувства, считая пухлощёкого Махмуда главным любимчиком повелителя. Сам же рыжеволосый падишах жестко пресекал подобные разговоры и даже скупые, прозрачные намёки на них, аргументируя это тем, что всех своих детей он любит одинаково трепетно и не собирается выделять кого-то одного и что матерям маленьких шехзаде следовало бы остудить свой пыл и перестать вносить раздор в султанскую семью. Но это не остановило решительную гречанку. Стоило только Валиде Султан уехать во дворец беременной Фатьмы Султан, которая внезапно занедужила и из-за непонятного страха лично пригласила матушку погостить, как по гарему тотчас же прокатилась волна мелких беспорядков, чьей целью, определенно, была я. Последним, самым болезненным и целенаправленным ударом стал отвратительный случай с несчастной Румели, по незнанию взявшей одну из моих книг при тщательной уборке и на мгновение открывшей её для чтения. Как потом к моему ужасу выяснилось, страницы были пропитаны сильным тропическим ядом, вызывающим на коже кровоточащие раны и огромные гнойники, а также заставляющим терпеть неприятные симптомы, отдаленно похожие на обычную простуду или лихорадку. Если бы зачитавшаяся в тот день служанка не взяла этой книги, то вечером я бы по обыкновению продолжила изучать её и непременно бы заразилась, а в моём интересном положении это могло грозить болезненным выкидышем или уродством ещё нерожденного малыша. Именно после этого подлого и низкого для женщина поступка я окончательно разочаровалась в некогда обожаемой султанше, на удивление быстро решив, что мне пора перестать отмалчиваться и закрывать глаза на хамские выходки Себкати Султан, с маниакальным желанием стремящейся меня убить, а потому требовалось в кратчайшие сроки показать всю свою силу и мощь, сокрушительным ударом ответить на угрозы противников и защитить благополучие собственной семьи. - Ханым-эфенди, Вы ведь не забыли, что сегодня должна вернуться Валиде Султан, а Вы обязаны её встретить? Госпожа огорчится, если не увидит свою любимую невестку в числе приветствующих, - аккуратно прервала мои мысли заботливая джарийе и робким движением руки поправила узорчатую подушку, подложенную мне под спину для пущего удобства. - Ты права, нужно встретить Валиде, и, как видишь, я уже одета и полностью готова. Она и без того редкий гость в нашем дворце, предпочитает шумному Стамбулу тихий и загадочный Эдирне, - я неловко оттолкнулась от просевшей под тяжестью расслабленного тела софы и с помощью служанки дошла до высокого зеркала. - Возможно, таким образом султанша пытается вернуться в далёкую молодость и быть ближе к своему счастью, ведь в тех местах она часто бывала с покойным султаном Мехмедом. Махпаре Султан скучает по нему. - Это, конечно, не моё дело, всемилостивейшая госпожа, но ведь после заточения покойного правителя и его смерти прошло столько лет... Давно пора бы забыть и перестать жить прошлым. Хайрие в томительном ожидании притаилась возле зеркала и в страхе протянула мне баночку с тюльпановой пыльцой, которую я с улыбкой отставила в сторону и, выбрав один из своих многочисленных роскошных тюрбанов, достойных супруги могущественного падишаха, аккуратно надела его на крохотную голову, собрав длинные волосы внутрь головного убора. Рабыня вежливо молчала и с неподдельным интересом смотрела на то, как заканчивает прихорашиваться её госпожа. - У любви нет срока давности, Хайрие, - наконец промолвила я и отвернулась от великолепного зеркала. - Известно, что ради внимания и любви султана Мехмеда наша Валиде Рабия Гюльнуш лишила жизни матушку Бехидже Султан, несчастную Гюльбеяз-хатун, о чём доселе глубоко раскаивается. Поэтому госпоже очень тяжело отпустить прошлое, слишком много она пожертвовала ради столь непрочного счастья. - Но ведь если... - Хватит уже гутарить впустую, позже. Султанша не станет ждать, - резко перебила я бессмысленный поток слов досужей служанки и, накинув шубу из собольего меха, косолапыми шагами, свойственными беременным женщинам, двинулась в сторону дверей, подхватив пышные полы парчовых юбок. За мной хвостом потянулся целый штаб служанок, узнавших об уходе госпожи и выбежавших из своих маленьких комнатушек. Торжественно минуя мраморный коридор, стены которого были сплошь усеяны горящими факелами и золотыми подсвечниками, я величаво вышла из тьмы гаремных окрестностей и оказалась в не менее мрачном павильоне, чьи настежь распахнутые резные двери вели в дворцовый сад. Решительно подавив в душе подкатывающее волнение и в очередной раз поправив соскальзывающий тюрбан, я тревожно оглядела громадное помещение и смело ступила на укрытую белым одеялом дорожку, ощущая под обутой в изящный, обшитый жемчугом башмачок ножкой хруст первого зимнего снега, ещё не успевшего закрепиться за слегка подмерзшей землёй. Услышав столь родной и приятный сердцу звук, я отрадно улыбнулась и от неземного удовольствия прикрыла глаза, так как на ум сразу же пришло счастливейшее из всех зимних воспоминаний - день, когда на свет появился мой маленький сынок, долгожданный первенец. В тот месяц было так же морозно и ветрено, потоки снежинок с утра до ночи кружились в массах холодного воздуха и не оставляли в покое трясущиеся кроны голых деревьев, то и дело сгибая стволы несчастных к самой земле, словно заставляя их кланяться своей государыне-матери. Помню, как по причине сущей неопытности долго не могла понять, умираю ли я или всё-таки готовлюсь к явлению миру наследника, ибо боль была жгучая, невыносимая, поглощающая все внутренности и не дающая расслабиться ни на мгновение. Акушерки наперебой твердили, что я не доживу и до утра, ибо роды были на редкость тяжелыми и высосавшими из меня все соки, но к счастью Мустафы и неаккуратных лекарш, которым в случае моей смерти грозила бы жестокая казнь из-за проявленной халатности, я очнулась к исходу той же ночи. Я подозрительно прищурила глаза и осмотрелась: возле ворот уже столпились все кадины падишаха, начиная от самой старшей по рангу и заканчивая новой фавориткой правителя, юной Ханифе-ханым. Угловатые, узорчатые снежинки печально кружились в воздухе, словно исполняя диковинный романтический танец, и плавно садились на пушистые ресницы молоденьких девушек, каждая из которых была необыкновенно красива, хранила в себе собственную стезю и непостижимую загадку. Они не переставая тряслись на трескучем морозе и, сжимая тоненькими ручонками роскошные меха, в спешке накинутые в качестве защиты от зверского холода, плотным кольцом теснились около плетёных врат, целенаправленным взором вглядываясь в заснеженную даль и тщетно пытаясь рассмотреть в ней долгожданную золотую повозку матери султана. На фоне озябших и в большинстве своём безвкусно одетых жён и наложниц правителя выгодно выделялась статная и блистательная тетушка повелителя Бейхан Биби Султан, облаченная в изящный кафтан из безумно дорогой серебряной ткани и огромнейшей толщины белую шубу, почти сливающуюся с небесной белизной снега, в то время как голову женщины украшала высокая османская корона с каплевидными алмазными вставками, отчего пожилая султанша необыкновенно походила на саму Валиде Султан. В последнее время госпоже серьёзно нездоровилось, и как бы она не пыталась скрыть это от любопытных глаз гаремного общества с помощью травяной микстуры и нарочито весёлого поведения, темноволосая дочь покойного султана Ибрагима выглядела на редкость осунувшейся. Мустафа искренне боялся, что единственная оставшаяся в живых тётушка вскоре покинет его и отправится вслед за сёстрами, а потому он лично выделил ей с полсотни опытных служанок и искусного иностранного лекаря, дабы Бейхан Султан ни в чём не нуждалась и следила за здоровьем. Я не стала долго толпиться на одном месте и глупо разглядывать пёстрых кадин, ибо, похоже, на данный момент я опаздывала и была последней, кто должен был явиться на встречу с Валиде Султан, а потому неловко кашлянула и подскочила к мирно стоявшей неподалёку Салихе Себкати, которая отчего-то глубоко удивилась моему появлению здесь. - Здравствуй, Салиха. Пришла встретить нашу госпожу? - Здравствуй. Разумеется. Разве кто-то пришёл сюда по иной причине? - женщина насмешливо улыбнулась и театрально поправила идеально ровный воротник платья из бежевого персидского шёлка. - Честно, не ожидала тебя здесь увидеть. Как известно, у вас с Валиде отношения весьма натянутые, - я вскинула глазами и сложила руки на поясе, заметив, как издевательская улыбка медленно сползает с побледневшего лица юной гречанки. - Она хочет быть вежливой с тобой, но ты постоянно вставляешь мне палки в колёса, чем очень огорчаешь ханым-эфенди. - У нас всё было прекрасно, пока в этом дворце не появилась ты. Ты словно проклятье, обрушившееся на голову османской династии! - сквозь зубы процедила Салиха и оценивающим взглядом окинула меня с ног до головы, остановившись на приятно выпирающем животе. - А Эметуллах Рабия Гюльнуш Султан сказала мне немного другое. - А почему же она всегда в своё отсутствие управление гаремом доверяет именно мне, а не любимой султанше Шехсувар, м? - Раньше Валиде Султан возлагала эту ответственность на плечи покойной старшей кадины Алидженаб Баш-хасеки. Ты всего-то заняла её место исходя из старшинства и, соответственно, приняла на себя её былые обязанности. - Возможно. Но если бы не ты, я до сих пор бы оставалась главной султаншей дворца и не испытывала столько боли, сколько приходится мне терпеть день изо дня. - Можно подумать, что я тут по своей воле оказалась, - я тяжело вздохнула и недовольно закатила глаза, удивляясь ребячеству первой хасеки правителя. - Но, признаться, ни о чём не жалею. Я нашла здесь счастье и семью. - Никто здесь не оказался по собственному желанию, каждая из нас - рабыня! Я здесь уже многим больше тебя, целых 6 лет, но до сих пор не видела не одной женщины, отказавшейся от свободы ради гарема падишаха. Посмотреть хотя бы на Дюррюшехвар - немка благородных кровей, и то - джарийе! Рабыня! - Так почему же ты тогда всех собак срываешь именно на мне? Из-за тебя пострадала ни в чём не повинная Румели. - Потому что это ты, Шехсувар, поступила как предательница, а другие женщины падишаха меня не предавали. - Устранив меня, ты не вернёшь себе исключительное внимание повелителя. - Уже вернула! На этой неделе государь позвал меня на хальвет, надеюсь, понесу от него и снова рожу наследника. - Надо же! Кто я такая, чтобы отнимать у Вас надежду, - я равнодушно пожала плечами и нежно обхватила ладонями округлый животик, ощутив невероятное тепло и какое-то торжественное ощущение надвигающегося материнства. - Пока Вы будете жить надеждами, мои мечты станут реальностью и жизнь моя наполнится любовью. Я живу настоящим и горжусь этим. Себкати Султан медленно повела смоляной бровью и по-детски наивно нахмурилась, словно отнюдь не ожидала услышать от меня ответных колкостей, в то время как кудрявые каштановые волосы султанши, спускающиеся из-под чалмы ниже покатых плеч, то и дело развевались на лёгком зимнем ветру. Госпожа задумчиво оглядела каждую из пришедших рабынь, сделав для себя определённые выводы, и неожиданно приподняла уголки губ в мимолётной улыбке, тут же упорхнувшей с её извечно печального лица. - Знаешь, когда умерла моя Хатидже, я на долгие месяцы окунулась в прошлое. Дай Аллах, тебе никогда не придётся испытать боль от потери ребёнка и дай Аллах, у тебя родится девочка, дабы шехзаде Махмуду больше не пришлось ни с кем делить титул вали-ахада. - Не знаю, что и сказать. Будь уверена, Салиха, у меня обязательно появится ещё один сын, пусть даже если это не тот ребёнок, которого я сейчас ношу под сердцем. А вот ты если и родишь династии ещё одного наследника, то не будешь счастлива. Мустафа тебя не любит. - Ну и что? В гареме нет любви, Мария, усвой уже наконец. Влечение падишаха к тебе продержится ещё от силы лет пять, а потом... Потом ты состаришься, кожа обвиснет, глаза потеряют прежний блеск и потухнут, станут тусклыми, будто присыпанными пеплом былых времён, а на лбу и вокруг губ появятся мелкие складочки. Рождение детей не проходит для женщины бесследно. Являя миру очередного малыша, ты целенаправленно отдаёшь ему в жертву свою стройную, точёную фигуру. Вот как только твои бока начнут уплотняться, ты поймёшь, о чём я сейчас говорю. - Я не боюсь старости, - нарочно соврала я Салихе и опустила округлившиеся от страха глаза, мысленно представив неутешительную картину немощного и дряблого тела, ибо султанша описывала это состояние с такой неопровержимой точностью, будто сама недавно встретилась с живым воплощением гаснущей женской красоты. - Все мы так говорим, пока в волосах не видны первые вкрапления седины. Продолжать бессмысленный диалог и череду бесконечных перепалок, не имеющих в себе никакой веской причины, мы не стали, ибо на горизонте показалась роскошная карета Валиде Махпаре Султан, блеск которой непременно отражался на сияющем снегу и создавал иллюзию золотой дороги, ведущей в неизведанные волшебные страны. Лошади с однообразным фырканьем натужно тянули повозку к открытым вратам дворца Топкапы, мерно постукивая по присыпанным мраморным плитам дорогими подковами и таким образом оповещая стражников о приближающемся экипаже. Усердные клячи быстро преодолели внушительное расстояние, и как только карета оказалась у самого носа любопытных гаремных дам, возничий с непоколебимым равнодушием потянул вожжи на себя и заставил тройку буйных кобыл прекратить скачки и замереть на одном месте, дабы слуги смогли наскоро выскочить изнутри и помочь госпоже спуститься. Первой из повозки выпрыгнула немолодая Шебнем-хатун, всюду и везде сопровождающая Валиде Султан и ни на минуту не покидающая своей султанши, однако хазнедар-уста не выглядела привычно весёлой и радушной, напротив - её лицо исказила невероятная печаль, отразившаяся в глубоких карих глазах, глядящих на мир с тоской и нестерпимой болью, а потому она не обратила ни на кого особенного внимания, кивнув лишь мне по старой дружбе и отдав своё почтение. Черноволосая служанка наскоро подобрала рассыпавшиеся подолы юбок и лёгким движением руки откинула красивую шёлковую занавеску с традиционным османским узором, в центре которого располагался легендарный символ династии Али Осман - красный тюльпан, а сама стала около дверцы и нежно протянула госпоже ладонь для предстоящей опоры. Гюльнуш Султан не решилась медлить при нарастающем напряжении дворцового окружения и высунула свою смуглую маленькую руку, что неожиданно для всех оказалась лишена привычных для Валиде украшений, ибо на ней не виднелось ни единого золотого перстня с драгоценными камнями. Вскоре в дверном проёме показалась и сама благородная султанша, через силу вышедшая к людям и абсолютно лишённая сил, полностью облачённая в черные одежды без каких-либо султанских изысков, в то время как в глазах госпожи таилось немыслимое горе, во сто крат большее, чем горе преданной Шебнем. Разглядев около глаз Валиде засохшие дорожки слёз, мы с Салихой на время позабыли о недавнем разговоре и подозрительно переглянулись, в едином порыве сделав несколько шагов к карете главной госпожи. - О венец, укрытый паранджой.., - сделала обязательный поклон учтивая Себкати, а я лишь вторила за ней, в то время как заплаканная и чем-то опечаленная мать правителя окончательно спустилась на заснеженную землю дворцового сада. Глупые рабыни одна за другой начали галдеть слова приветствия, на которые растерянная Валиде отвечала равнодушными кивками и пустыми взглядами, а я всё никак не могла понять, что же на самом деле стало причиной горя обычно терпеливой и всё сносившей султанши. - Матушка всех османов, я.., - кинулась было поцеловать руку взбалмошная Хафисе, но неожиданно была прервана решительным жестом самой Гюльнуш Султан, не желавшей, чтобы кто-то подходил к ней и отдавал честь, ибо госпожа тотчас же отправила возничего с экипажем на постоялый двор, а сама тяжело вздохнула и обратила безразличный взор на толпу встречающих. - Возвращайтесь во дворец, благодарю за тёплый приём, - едва просипела пожилая венецианка и махнула рукой в сторону собравшихся, которые с недовольными возгласами склонили головы и неохотно принялись расходиться, а уже через мгновение Валиде обернулась в мою сторону и мягко улыбнулась, - Шехсувар и Салиха, останьтесь. Мы не посмели перечить матушке повелителя и с должным почтением склонили тяжёлые от пышных тюрбанов головы, то и дело бросая друг на друга двусмысленные и недоумевающие взгляды и силясь наконец постичь великую тайну, которую госпожа предпочла скрыть от многочисленных ликов наложниц. Пухлые губы Салихи беспрестанно дрожали, словно она вот-вот грозилась разразиться неистовым плачем, но старшая кадина молчала и терпеливо ждала, когда же из дворцового сада исчезнет последняя живая душа, мешающая откровенному разговору, а я старалась поближе подойти к посвящённой во все тонкости дел Шебнем, которая отрешённым взором блуждала по белоснежным окрестностям. Женщина явно не желала беседовать, а потому я отстранилась и не стала беспокоить добрую хазнедар, испытывающую тяжкие душевные муки. Когда же все наконец испарились, в том числе и блистательная султанша Бейхан, покинули султанскую семью, Валиде наконец дала волю чувствам и, поднеся руку к мертвенно-бледному лицу и стиснув зубы, пустила одинокую скупую слезинку, тотчас же скатившуюся по впалой щеке и сползшей к острому подбородку, что ввело нас в полнейшее замешательство. Я изумлённо расширила глаза и инстинктивно приложила ладонь к животу, а второй рукой осторожно коснулась плеча осунувшейся Рабии Гюльнуш Султан, силясь таким образом хоть на немного успокоить страдающую женщину. - Матушка-султанша, что произошло? Почему Вы плачете, Аллах-Аллах? - крайне настороженно протянула я и погладила расстроенную султаншу по плечу, но она не вымолвила ни слова, будто потеряла дар речи или не желала разговаривать даже с теми, кого сама несколько минут назад выделила из толпы и по непонятной причине оставила в саду. Махпаре Султан почувствовала наше недоумение и дабы разъяснить, что к чему, единым взмахом обессиленной руки приказала остолбеневшей Шебнем сойти с места, а служанка тотчас же исполнила волю своей госпожи и, отодвинувшись в сторону, представила нашему вниманию юную кроткую девушку-рабыню, которую мы и не сразу заметили среди этой шумной разномастной толпы. В руках полусонной джарийе отчётливо виднелся крохотный шевелящийся свёрток, тщательно укутанный в пышные собольи меха и белую шерстяную шаль, которую девушка часто поправляла и стягивала к правой руке, норовя посильнее обмотать этот комочек тёплыми тканями. Видя, что мы с Салихой начинаем потихоньку догадываться о всей трагичности произошедшего, Шебнем-хатун приготовилась в случае чего объяснить и рассказать о всех мелочах, чтобы Валиде не пришлось утруждаться, но госпожа остудила пыл заботливой усты. - Это... ребёнок? - наконец выпалила Салиха первое, что пришло в голову, и, сделав несколько робких шагов в сторону девушки, внезапно остановилась и обратила свой взор на Гюльнуш Султан, задав ей вполне логичный и напрашивающийся вопрос. - Но чей он? - Это мой внук. Вернее, внучка, - после короткого молчания сказала султанша и снова понуро опустила темноволосую голову. - Теперь она будет жить со мной, во дворце Топкапы. Или в Эдирне, но в любом случае со мной. - Она - дочь нашего повелителя, да? - сквозь невероятную боль процедила я, ощутив, как горькое чувство досады жгучим кипятком растекается по венам и пронзает замершее от страха сердце кованным мечом, но Валиде Султан поспешила успокоить беременную невестку и развеять возникшие представления. - Нет, не повелителя. - Но тогда чья? - Моей дочери Фатьмы Султан, - негромко промолвила госпожа и, снова оглядев нас по-матерински пронзительным, душераздирающим взглядом, горько и чистосердечно расплакалась, плотно прижав хрупкие ладони к лицу и мертвой хваткой вцепившись в морщинистый лоб сломанными ногтями. - Её больше нет... Моей юной Фатьмы больше нет... Аллах забрал её! Моя маленькая доченька умерла! Умерла!!! От неожиданности у меня предательски подкосились ноги и, отказавшись удерживать моё нелёгкое тело, они и вовсе стали ватными, а потому я внезапно для самой себя рухнула на усыпанную снегом землю и зарылась руками в холодный сугроб, всё никак не желая верить в непреложную истину, которую обрушила на наши головы убитая горем мать. Сердце огненной стрелой пронзила вселенская боль от потери близкого человека и заполонила собою всё сущее, ибо я хорошо знала покойную Фатьму Султан и часто рассказывала ей о султанзаде Османе, которого знала со времён проживания во дворце покойной Айше Султан, а в последний год, когда госпожа была беременна этой несчастной малышкой, мы и вовсе сблизились и стали если не подругами, то отличными приятельницами. Осознание того, что юной султанше было только 19 лет, а это лишь на год больше моего возраста, окончательно высосало из меня все силы и заставило как никогда задуматься о ежедневной близости смерти. Руки внезапно похолодели, тело свело от неясного ощущения внутренней мерзлоты, в то время как Шебнем испуганно схватила меня под руки и попыталась поднять, что, к слову, ей непременно удалось, ибо уже через мгновение я опиралась на тучное тело пожилой хазнедар и пустыми глазами прожигала плачущую от горя Валиде. Какое-то неистовое чувство горечи и исключительное материнское сострадание резко заставили меня оторваться от груди Шебнем-хатун и косолапой походкой прошествовать в сторону Валиде Султан, которая уже захлебывалась от невероятного количества слёз и разрывалась в истошном гортанном крике, а испуганная Салиха тщетно пыталась прекратить муки султанши. Я робко приобняла матушку драгоценного супруга и неожиданно для всех цепко схватила её ладонь и приложила к своему небольшому животу, отчего госпожа на миг оторопела, а после немного стихла и печально улыбнулась. Этот невольный жест вызвал у Себкати Султан массу недовольства и потаенной зависти, которые тут же отразились на её хорошеньком личике в виде кислой гримасы. - Я не могу так больше жить... Моя Фатьма покинула меня, - всхлипнула смуглая венецианка и подняла на меня полные боли глаза, красные от бесчисленных рыданий. - Дни и ночи смешались... Солнце навеки зашло за горизонт, обещая больше никогда не освещать моего лица. Махпаре Султан больше нет. Нет ни могущества, ни власти, ни привилегий. Всё в один миг стало ненужным, потеряло свою ценность, ибо отныне нет мне покоя... Я от всего отказалась. - Не хороните себя заживо, матушка, - с обжигающей грустью промолвила Салиха и рукавом шикарного платья вытерла слёзы с лица пожилой Эметуллах Султан, не без гигантских усилий всучив ей свой расшитый серебром шелковый платок. - Я тоже теряла ребёнка и знаю, что это безумно тяжело, особенно первые несколько месяцев, однако слезами Вы не вернёте Фатьму Султан... Лучше подумайте, чего бы она хотела, и сделайте это. - Султанши правы, Валиде, - вмешалась в разговор преданная служанка матери повелителя и тяжело вздохнула, трясущимися от рыданий руками заправляя тёмные пряди густых роскошных волос за ухо. - Может уже пора забыть старые обиды? Все мы знаем, о чём всегда мечтала Фатьма Султан, и сотворить это под силу только Вам. Султанша на миг призадумалась, старательно перебирая в голове тёмные грехи далёкого прошлого, а после резко оживилась, будто вспомнила нечто крайне важное, от чего зависела вся её дальнейшая судьба, и, некоторое время поискав что-то в бездонном рукаве изящного чёрного платья, достала коротенький свиток с алой печатью, который тут же завела за спину и задала на редкость удивительный вопрос. - Бехидже Султан во дворце? - Нет, она сейчас у себя в санджаке вместе с детьми. А зачем Вы спрашиваете, матушка? - Хочу побеседовать с ней. Я виновата перед девочкой из-за случая с Гюльбеяз, а потому Аллах до сих пор наказывает меня и отбирает самых близких... Я должна принять её как родную дочь... Бехидже ведь ни в чём не виновата, а я испортила ей детство и всю жизнь срывала на неё свою недюжинную злость, обусловленную горячей ненавистью к её покойной матери. Жаль, что осознание приходит слишком поздно... Фатьма мечтала о том, чтоб мы наконец примирились и стали одной семьёй. Я никогда не просила у Бехидже Султан прощения, хоть и позволяла ей посещать свои покои, дарила подарки её детям. Пора, видимо, - госпожа роняла слово за словом, будто безумная, и мутными глазами блуждала по сторонам в поисках поддержки, которую мы тут же поспешили оказать растроганной Валиде, в то время как на улице постепенно начинало темнеть, а вечерний холод, бесцеремонно сводящий зубы, приходил на смену дневному. - Дай-то Аллах, всё разрешится и сложится наилучшим образом, - я радостно всплеснула руками и отпрянула от неожиданно ожившей духом Махпаре Султан, не переставая бросать косые взгляды на скрытый от постороннего внимания свиток. - У Вас будут какие-нибудь пожелания? Становится холоднее, а новорожденному ребёнку опасно находиться на лютом морозе, может простыть и серьёзно заболеть. - Да, ты права, Шехсувар. Я настолько зациклилась на себе и своём горе, что забыла о маленькой внучке...Нужно унести мою госпожу во дворец и предоставить ей личную служанку и няню, - стыдясь своей былой беспечности по отношению к малышке, Валиде Султан опустила глаза и печально улыбнулась, в то время как Шебнем-хатун уже кружила около молодой рабыни и благородной малышки. - Салиха, возьми племянницу султана Мустафы и отправляйся вместе с ней в мои покои, вся ответственность возлагается на тебя. - Как будет угодно нашей повелительнице, - шустро пропела Салиха Султан, удивлённая неожиданным поручением, и с невероятным трепетом, свойственным лишь состоявшейся матери, забрала малышку у неопытной рабыни, тотчас же прижав её крепко-накрепко к себе и заботливо прикрыв краем огромной меховой шубы, дабы согреть промёрзшую до костей юную госпожу. От всей этой наиприятнейшей картины так и веяло чистосердечной, искренней любовью, источаемой старшей кадиной повелителя, которая не так давно потеряла свою несчастную маленькую дочь, а взяв на руки крохотную девочку, очевидно, предалась воспоминаниям и почувствовала вновь ту непередаваемую радость материнства. Молодая гречанка неловко склонилась в почтительном поклоне и, получив негласное одобрение довольной Валиде Султан, большими шагами исчезла из виду, забрав с собой деловитую помощницу, прежде неустанно следившую за ребёнком покойной госпожи. Стоило только Салихе Султан покинуть сказочный, заснеженный дворцовый сад, как обычно непоколебимая и стойкая Валиде преобразилась в лице и снова достала загадочный свиток, порывистым движением вложив его мне в руки под мои недоуменные взгляды. - Перед смертью доченька передала мне это письмо и попросила отдать тебе, - пояснила султанша и с досадой прикусила губу, готовясь снова разразиться в неистовом плаче, но отчаянно сдерживая себя всеми силами. - Сказала, ты знаешь, что делать. Я осторожно приподняла врученное мне письмо и удивлёнными глазами осмотрела его, сделав разумное предположение, что султанша действительно не могла поручить это кому-либо другому: тонкая, пожелтевшая от времени бумага, аккуратно свернутая в изящную трубочку, была перевязана длинной зелёной лентой, которую я прежде имела честь видеть в черных, будто смоляных волосах покойной Фатьмы Султан. Поверх сияющей шелковой ленты красовалась затвердевшая круглая печать, и лишь под ней, незаметно для чужих любопытных глаз, тонким, отточенным девичьим почерком было выведено робкое, но в то же время роковое и уверенное "К Осману".

***

Метель неистово бушевала с самого утра, сметая всё сущее на своём пути, а потому многочисленные кроны деревьев, окружающих торжественно-величественный Мраморный павильон, едва выдерживали напор беспрестанно сыплющего комьями снега и податливо склонялись к парадному входу. Стамбульские дороги напрочь замело, оттого мои храбрые скакуны потратили все силы, делая натужный рывок за рывком и таща за собой повозку любимой супруги правителя, в конце концов доставив её к назначенному месту. Загнанные, уставшие лошади не издали не единого фырканья то ли из-за жуткого мороза, то ли из-за недостатка сил и остались мирно дожидаться возвращения госпожи вместе с возничим и бесчисленным штабом слуг, которых я оставила в тёплой и уютной карете, взяв с собой лишь верную Хайрие и успевшую выздороветь и выйти из лазарета Румели. Медленно взобравшись по скользким, покатым ступенькам и миновав широкий дверной проём на входе, я с лёгкостью вздохнула и аккуратно поправила изрядно надоевшую чадру, которой предпочитала свободное турецкое платье с атласным поясом, в то время как рабыни услужливо захлопнули дубовые двери и преградили путь уличному холоду. Я знала, что меня ждут в главных покоях в правом крыле дворца, а потому не мешкая отправилась туда, подобрав однообразные полы традиционного наряда, в коем едва не запуталась по пути к желаемой комнате. Оказавшись перед самым входом и в упор посмотрев на резные, высокие двери, уходящие в небеса, под купол Мраморного павильона, я ощутила неведомую доселе тревогу и встрепенулась, тщетно пытаясь подавить внутри необъяснимое чувство и скорее прийти в себя, однако страх уже разлился по всему телу и заполонил всё окружающее пространство, ибо даже в воздухе, казалось, витал его терпкий запах. С трудом справившись с внезапно нахлынувшими эмоциями, я тихонько толкнула двери вперёд и вздёрнула подбородок в знак готовности встретиться с собеседником, а из образовавшейся щели между дверью и стеной в глаза ударил яркий дневной свет, разрезавший кромешную тьму дворцовых коридоров, и в этом мерцающем столбе света я проникла внутрь апартаментов. - Султанзаде. Спиной к двери, скрестив руки на уровне пояса, стоял статный молодой мужчина в дорогом синем кафтане, сплошь усеянном драгоценными камнями и украшенном золотыми османскими узорами; голову его увенчала аккуратная, плоская чалма, из-под которой виднелись кончики угольно-чёрных волос и мочки ушей, а за толстый, широкий пояс был заправлен длинный ятаган, вложенный в роскошные ножны, обрамлённые яхонтами и рубинами. Услышав адский грохот захлопнувшихся дверей, он резко обернулся в мою сторону и отвесил обязательный поклон, тем самым продемонстрировав редкостную, мужественную красоту своего лица, которую не испортила даже привычная для турецких мужчин щетина, готовая вот-вот преобразиться в небольшую бороду. - Шехсувар Султан, - вновь выразил своё почтение старший сын покойной Айше Султан и сделал несколько неуверенных шагов в мою сторону, максимально сократив расстояние между нами, но в то же время сохраняя должную дистанцию. - Государь знает о том, что ты здесь? - Знает. Я спросила разрешения у Мустафы, и он отпустил меня, выделив пару своих бостанджи. Конечно же, повелителю неведомо, что я поехала встретиться не с Хатидже Султан, а с тобой, но, думаю, эта ложь не так велика, - мои губы изогнулись в печальной полуулыбке, но султанзаде не заметил этого, ибо всё моё лицо, не считая глаз, было закрыто плотной тканью османской чадры. - Я помню тебя ещё совсем девочкой. Ты очень изменилась, - восхищённо протянул Осман и, прижав крупные мужские ладони к рукоятке меча, подозрительно стушевался, вызвав у меня сдавленное хихиканье. - Ты так много определил лишь по глазам? Что же будет, если ты однажды увидишь меня без чадры? - усмехнулась я и просунула холодную ладонь в длинный и, казалось, бездонный рукав, в скорости найдя там нужную вещь и достав её из недр объёмного платья, заставив мужчину обратить все свои взоры на загадочный свиток с султанской печатью. - Что это? - султанзаде изогнул бровь в удивлении и вопросительным взглядом уставился на собеседницу, а я тем временем поспешила разъяснить растерянному мужчине, что к чему и зачем я потревожила его этим ненастным зимним днём. - Я приехала не о себе с тобой говорить и не былые времена обсуждать. У меня есть для тебя письмо, держи, - я решительно протянула Осману крошечное послание и тяжело вздохнула, в то время как он с недоверием уставился на свиток, словно ожидая какого-то подвоха, и осторожно схватил его смуглыми пальцами, не переставая пронзать то меня, то послание подозрительными взорами. Он единым движением руки сорвал крепкую печать, стянул волнистую ленту покойной султанши и развернул письмо, бегло пройдясь глазами по замысловатым османским иероглифам. С каждой секундой он становился всё печальнее и мрачнее, словно кто-то бессовестно забрал у султанзаде всю житейскую радость, лишил былого счастья и приподнятого настроения, взамен оставив только несусветную тоску по ушедшим близким. В его глазах порою мелькала обнадёживающая искра любви и восхищения, но она столь же быстро гасла, сколь и сам Осман терял надежду на благополучный исход событий, открыв для себя целый новый мир из каких-то пары строк о неземной любви. Султанзаде раздосадованно опустил руки и большими глазами уставился на меня в попытке увидеть хотя бы небольшую поддержку и осведомлённость, услышать слова утешения и найти покой, но я молчала и с непередаваемой грустью ответно взирала на изумлённого мужчину, привычный мир которого в единый миг рухнул и превратился в руины. - Неужели я был настолько слеп?... И как давно это продолжается? - Около трёх лет, однако меня госпожа не сразу посветила в дела сердечные. - Но как?.. Я... Если бы я знал, я бы... - Да ничего бы ты не сделал! - отчаянным возгласом перебила я убитого горем Османа и тяжело вздохнула, а мой вздох диким гулом прокатился по стенам Мраморного павильона. - Фатьма Султан была замужней женщиной, имела дочь и носила ребёнка под сердцем. Государь не женил бы Вас. К тому же, и у тебя есть примерная супруга, Зульфия-ханым. - Но ведь теперь... Теперь я даже не смогу поговорить с ней... Госпожа мертва. В таком юном возрасте она предстала перед Всевышним... Как мне быть? Если бы я узнал раньше, я бы не допустил такой ошибки. - Фатьма очень тебя любила, боготворила, постоянно спрашивала о тебе. Её смерть причинила мне столько боли и горя... Однако меня очень волнует один вопрос... Ты хоть немного любил её? Султанша нравилась тебе? - задав давно терзающий меня вопрос, я выжидающе уставилась на Османа, в то время как он отчаянно пытался сдерживать нескончаемый поток нахлынувших чувств и держаться достойно, сохранять стойкость и быть сильным перед испытаниями судьбы. - А разве можно было не замечать такой красоты? - голос Османа предательски дрогнул и треснул, как хрупкая глиняная чаша, но тот продолжил говорить. - Разве можно было пройти мимо этих чарующих глаз, не взглянув в них и не утонув в этих бездонных колодцах? Жаль, что она не нашла в себе сил сказать об этом раньше. - Султанша ни за что не стала бы позориться и унижаться, топтать свою честь, не зря она дочь Эметуллах Рабии Гюльнуш Валиде Султан. Её чувства - харам, и она как никто другой знала это. - О Аллах, и что мне теперь делать с этой правдой? - Тебе решать. Султаншу не вернуть, а жизнь продолжается... Насколько мне известно, ты хотел обсудить со мной ещё что-то? - Да, нужно кое-что обговорить, - утвердительно кивнул Осман и поспешил воспользоваться предоставленной возможностью и сменить тему, дабы больше не рвать себе сердце этой поистине жгучей, ноющей болью. - Если ты не возражаешь, я бы хотел занять должность наставника шехзаде Османа и оберегать вас обоих от грядущих опасностей. - Ну, нас уже почти трое, - по-матерински тепло улыбнулась я и заботливо погладила выпирающий живот, тотчас же почувствовав необыкновенный прилив сил и что-то неизведанное, животрепещущее, но лучезарная улыбка резко исчезла с лица, стоило мне вспомнить последнюю фразу, сказанную султанзаде. - Что ты имеешь в виду? Какие опасности? - Мне кажется, надвигается нечто страшное, султанша, грядут большие беды. Старший наследник Ахмед, брат нашего господина, в последние месяцы стал особенно активен, о нём всё чаще судачит городское население. Даже находясь в Кафесе он собирает сторонников, Шехсувар, и причём весьма сильных, способных составить достойную партию. Не приведи Всевышний, но при таком течении событий скоро может начаться смута. Великая смута. - О Аллах! Мустафа.., - внутри всё резко похолодело, застыло, остановило свой привычный бег, а мой ещё нерождённый малыш, видимо, почувствовал тревогу ошеломлённый неприятными известиями матери и совершил свой первый толчок, резкой болью отозвавшийся в правом боку. Я сморщилась от внезапной боли и прижала ладони к животу, безумно напугав и без того сломленного печальными событиями Османа, но приступ отпустил меня так же молниеносно, как и охватил. - С тобой всё в порядке, Шехсувар Султан? - протянул было руки в попытке помочь взволнованный Осман, но я единым жестом воспрепятствовала ему. - Всё хорошо, хвала Всевышнему, малыш буянит... А Валиде Махпаре Султан знает об этом? - Государыне-матери известно о планах сына, но она не может ему помешать, так как у Валиде нет доказательств. Посему я могу лишь предложить тебе свою помощь и содействие. Обещаю беречь наследников как зеницу ока. - Если уж и Валиде бессильна, то дела плохи. Я доверяю тебе, Осман, так как давно знакома с тобой. Будь по-твоему, не возражаю. - Спасибо. Спасибо и за то, что доставила мне это письмо и открыла глаза. Я вовек не забуду и не останусь в долгу, - султанзаде искренне поклонился мне и робко приподнял уголки губ в печальной улыбке, заставив меня налиться краской и смущённо опустить глаза. - Не за что благодарить, это я должна рассыпаться в благодарностях, что ты не оставил меня и моего сына. Дай Аллах султану Мустафе долгих лет правления, пусть лихие времена минуют нас. - Аминь. - Мне нельзя долго задерживаться, пойду, не нужно вызывать беспочвенных подозрений. Помни о Фатьме, не забывай. Она вряд ли хотела бы, чтоб память о ней канула в Лету или развеялась по ветру. Бросив на прощание пару слов и не дождавшись ответа от темноволосого султанзаде, я махнула краем однотонного платья и величавой походкой покинула небогатые апартаменты, за пределами которых меня уже ждала встревоженная Румели, всем своим видом молящая поделиться услышанным в этих комнатах. Я жестом пояснила, что поведаю обо всём во дворце и двинулась в сторону выхода, с ужасом представляя, как метель будет нещадно хлестать по щекам и завывать под музыку ветра, а в голове то и дело мелькали тревожные мысли о предстоящих трудностях. Шехзаде Ахмед начинает собирать окружение, а это определённо предвещает бунт и последующие за ним кровавые дни...