Эта тьма и есть свет

      В союзе с Башнями были свои сложности, о которых я знал с самого начала: необходимость поддерживать тайну вокруг общения с гонцами, частое нарушение сроков, завышенные требования. Я знал обо всем этом, потому что Морохир предупредил меня, а еще потому что в старых хрониках был описан не один, даже не два союза между людьми и обитателями Башен. Таких союзов я, мальчишка, насчитал в свое время больше двадцати.       Кипы фолиантов, лежащие в библиотеке при замке, хранили переписи имен, своды дат, и везде, на каждой странице, можно было проследить название одной или другой Башни. Там случилась засуха — Башня Рассвета на восточном побережье. Там голод — Башня Скорби на вершине центрального хребта Межинных гор. Междоусобица на севере — Снежная Башня. Фолианты хранили старые названия. Я слышал от Морохира, что остроухие в гетто до сих пор помнят эти названия и используют их, когда подносят дары.       В этом есть нотка извращенного чувства вины — отдавать последний кусок хлеба тому, кто никогда не спустится за ним. Помню себя мальчишкой, я тогда любил выбираться в город и тратить монеты, щедро выданные отцовской рукой, на подачки беднякам.        — Держи, сегодня золотой, — довольный, с улыбкой до ушей — так что щемило щеки — я протягивал монету эльфийской побирушке. Я ходил к ней каждую неделю, стараясь всегда успевать к рассвету, чтоб она успела купить еды своему клану.        — Я отнесу её Лоссэ, чтобы больше не было холодов! — побирушка вскочила на ноги, схватив моё подношение, и ринулась к гетто. — Старейшина! Старейшина! — кричала она за стеной. — Золотой! Золотой для Лоссэ!       Я пришел домой удивленный и сбитый с толку, спросил у матушки, кому собралась относить мою добычу побирушка, а мать погладила меня по голове и объяснила, что эльфийка решила поднести мой подарок своему божеству.        — Для них это высшая похвала, огонёк, — сказала она, целуя в макушку. Для неё я был огоньком. — Ты сделал ей подарок, который она запомнит на всю жизнь.        — Но она останется голодной, — я был очень глупым ребёнком и думал, что люди и эльфы стараются прежде всего набить желудок.        — Она будет голодать с радостью, — ответила мама.       Прошло почти десять лет, но каждый раз, когда я видел повозку с дарами для очередной Башни, меня охватывало недоумение. Сначала оно мешалось с любопытством, потом — с разочарованием, а теперь — с презрением. Лоссэ пригнал настоящую метель, которая свирепствовала в Терции всю следующую зиму, и побирушка умерла, вместе со всем кланом. Они замерзли на смерть, а мой золотой остался лежать где-то в снегах Снежной Башни, никем не поднятый.        — Они хотят искупить вину, — сказал Морохир, когда мы в первый раз заговорили с ним о дарах. — Они хотят принести столько даров, что мы забудем о прошлом.       Я знал, что не получу ответа на вопрос, но он вертелся на языке: «О чем вы не можете забыть?» Я гадал, что должен сделать народ, чтобы собственные сородичи отвернулись от него, заперлись в Башнях и отказывались принимать хлеб, вина, специи, монеты, драгоценные камни.       Фредди однажды спросил у меня:        — Как тут не воруют?       Под Башней, где он дежурил, пока мы беседовали внутри с Морохиром, валялись мешки с бесценной добычей эльфов из гетто. Там было зерно, была репа — она уже начала гнить.        — Ты бы смог взять что-нибудь отсюда? — спросил я его. И заметил, что лицо бесстрашного воина лизнул колючий язычок ужаса.       Фредди передернуло.        — Куда же оно исчезает? — только и смог спросить он.        — Морохир сказал, они сжигают всё после того, как продукты начинают гнить, — ответил я, чувствуя собственное превосходство и стараясь заглушить это чувство, потому что для Фредди было отчаянно важно, чтобы мы с ним говорили на равных. И пока он чувствовал внутри меня благоговейный страх перед Башнями, роднящий меня со всеми другими жителями Терции, мы могли жить бок о бок. Но стоило усмехнуться над его ужасом, стоило рассказать ему, что в Башнях нет ничего зловещего, он отвернулся бы от меня тотчас.        — Так, значит, добро зря пропадает? — храбрясь, хрустнув кулаками, спросил он. Любопытство в тот день овладело им сильнее обычного.        — Зря, — ответил я. — Могло пойти им на пропитание. Тут еда, деньги, лекарства — всё.        — Зачем тогда они? — спросил Фредди, как я сам парой часов раньше, сидя возле Морохира.       Я промолчал, потому что Фредди не удовлетворился бы половиной ответа. Он захотел бы понять, какая вина лежит на эльфах гетто и не лучше ли убить их всех, раз они, из поколения в поколение, стремятся искупить её, жертвуя своим благополучием, отдавая все, что имеют, безликим Башням, где им никто не отвечает.              Фредди стоял перед отобранными для дальнейшего обучения новобранцами из Вестурланда и показывал им удлиненный клинок.        — Всем видно?!       Голос у Фредди всегда был зычный, но сегодня Терция подарила своим верным подданным шумный ветер, так что слова сносило. Новобранцы сгрудились вокруг Фредди и старались встать плотным строем. Им было жарко. Я надел подбитый мехом жилет, а они стояли голые по пояс в легких штанах, а по тяжелому дыханию я слышал, как хочется им свежего воздуха.        — Такой меч для скорой битвы. Взмах, взмах, — он показал фигуру в воздухе, — уходите к следующему. — Завтра кузнецы закончат с партией — после утра возьмете. Следите, чтоб не мешал соседям. Увязнут — подохнете. Ясно?       Вестурландцы начали кивать, кое-кто спросил у соседа, о чем говорит иноземец. Язык давался им с трудом.        — Зачем этот? Есть короткие! — Бальдр.       Забыть Бальдра было сложней, чем я опасался в начале. Хороший король знает своих ближайших подданных поименно. Бальдр был талантлив, он должен был рано или поздно стать «ближайшим». Год, два — его место в авангарде, верхом на коне, руководить ведущим отрядом. Нельзя забывать, как зовут тех, кто будет добывать тебе территорию чужих стран, кусок за куском. Их нужно держать возле себя.        — Много хочешь знать! — огрызается Фредди. Понять его можно — держит марку. — Короткий подойдет против таких, как ты — против вестурландских заморышей. Привыкли в своих аренах голяком возиться. Попробуй, выскреби с этой длиной из доспеха! Пробовали — знаем. Один замах чего стоит. Весь потом изойдешь, а ему хоть бы что.        — Есть копья! — возражает Бальдр.        — Засунь его себе, — Фредди оглядывается на меня, — за пазуху! — Поправляется нарочно, чтоб другие не смели злословить в присутствии государя. Учит их этикету, хотя сам — бродяга, подобранный любопытным принцем.        — Как скажешь, командир, — отступает Бальдр.       Это в нём хорошо — сговорчивость. Будет спорить, говорить своё, но если настаивать — сдаётся. Генералом не станет, а вот в середине продержится долго. Пока не поймает стрелу от остроухого или не получит удар в спину от другого, более амбициозного Бальдра.        — Так бы сразу, — Фредди хлопает его по плечу. Воспитывает послушание в остальных. Огрызайся — растопчут, соглашайся с вышестоящим — похвалят. Фредди молодец, если б только был чуть умнее, да расторопнее.       В гетто до сих пор хаос. После смерти фон Ветберга несколько дней гвардия оправлялась, а потом приняла Фредди, но держалась особняком. Потомственное дворянство, рыцари, чтящие кодекс, истово верующие в непогрешимость Короны, они смотрели на Фредди, как на прихоть Его Величества. Спустя месяц их отношение смягчилось, когда, во время очередного всплеска на Площади, Фредди сумел сохранить порядок строя и вывел гвардейцев в целости, но прошел еще один месяц и остроухие устроили пожар в гетто.       Вонь разнеслась далеко за пределы Столицы. Раненые стонали ночи напролет, а лекарств не хватало. Фредди не знал, как организовать помощь. Он умел калечить, а когда гвардии понадобилось спасать чужие жизни — спасовал.       «Пусть подыхают», — написал Морохир в ответной записке с вороном, когда я попытался найти помощь у Башен. Лекарства, бинты — в Башнях было всё. Можно было привезти туда обоз полуживых тел, а через неделю вернуться за здоровым отрядом.       «Пусть подыхают» — ножом по глазам.       Я сжег записку, бросив в огонь, надеясь, что никто не заметил ворона. Но Фредди заметил. Он подошел и спросил, что ответили Башни.        — Они не могут помочь, — сказал я.       И понял, что перестал говорить Фредди правду.       Но он не заметил.              Новобранцы расходятся. Темнеет в августе по-осеннему быстро. Фредди подходит ко мне, чтобы отчитаться, но я отмахиваюсь — к чему говорить о мелочах. Вдвоем мы идем в направлении дворца. Два гвардейца шагают на почтительном расстоянии, охраняя меня и своего начальника. Ловлю себя на мысли о том, что не помню, как их зовут — это плохо.        — Мальчишка, Бальдр — вроде хорош, а? — неожиданно спрашивает Фредди.       Я киваю.        — Хочу натаскать его в пехоту, — говорит он.        — Почему не конница?        — Лошади его не любят, — Фредди гогочет, — а он боится их. Не знает, как сладить. Тут нужно решительность, уверенность, а он все хочет с ними дружить. Как маленький, ей-богу.        — Научи его, — говорю вскользь, будто бы о неважном.        — Научить? — Фредди удивляется. — Ну, что же, можно и научить. Хорошая мысль! Завтра спрошу кобылку. Хоть бы на ней вышло, не то что с конем.        — Тебе виднее, — жму плечами как будто бы безразлично.       На душе камень — врать Фредди тяжело. Прежде секретов от него не было вовсе, а теперь один за другим. Об эльфах, теперь об этом мальчишке. Если вестурландец научится вести конницу, он станет лучшим козырем перед народами архипелага. Пришвартоваться, высадить обученных лошадей — пройти одним заходом вдоль побережья, а потом обратно — в Терцию. Два, три набега, и Союз взвоет. Понесут дары, попросят пощады. Если только вестурландцы научатся воевать верхом и переносить качку…        — Задумался о чем-то, Светлейший?        — Тётка написала, что Марк объявился, — выдаю Фредди козырь. Он заглатывает наживку и с важностью кивает. Государь поделился с ним тайной — почетно!       Внутри мне смешно. Хочется расхохотаться, указывая пальцем на Фредди, будто я совсем крошка и подаю монету побирушке возле гетто. На моем лице маска — Морохир говорит, с годами держать ее будет проще.        — Заявится? — спрашивает Фредди.       Хохот внутри меня нарастает. Заявится ли мой брат? Наследный принц Терции, изгнанный отцом за острый язык и тупой ум?        — Вряд ли, — отвечаю сдержанно. — Тётка написала, ему там вольготно.       С ножом в спине, в забытом богами канале нищенского района. Он там нежится в роскоши и славе. Морохир сказал мне, что убивать его отправился остроухий.       «Поможет с вторжением», — написал он с вороном.       Наследный принц убит за Океаном жестокими эльфами, а его бедный братец, потерявший всю семью, хочет отомстить мерзавцам — отличный сюжет для хронистов.              На следующий день выглядываю из окна засветло. Возле гетто дежурит отряд гвардейцев. Неделей раньше они вышвырнули из лачуг всех старше двух десятков лет и впускали обратно, разбирая пожитки. Нашли мешок горючей смеси — сожгли в ней ушастика, который называл это «оливковым маслом». Фредди клялся, что горючая смесь была настоящей, а я не мог разбираться — не хватало времени.       Аристократы решили, что самое время выскрести себе местечко потеплей возле грядущей кормушки, отправили сыновей на расправу, «в рыцарья», как они изволили выражаться в официальных прошениях, заверенных печатами и закорючками домашних писак.       Хворые, малосильные дети, негодные для продолжения рода, но подходящие для жертвы на войне, табуном стояли во дворе и ждали, пока Его Величество лично каждому вынесет благодарность.       Мелочь, но отвернись, и целый дом покажет тебе спину.       Пока я улыбался вельможам, где-то у входа в гетто горел остроухий, обвиненный в том, что хотел хранить горючую смесь под видом оливкового масла.              Сегодня у гетто спокойно.       В дверь стучит мальчик-лакей — поднести воды, убрать помои. Впускаю, но прежде чем внутрь комнаты заглядывает любопытная простолюдская мордочка, машу перед носом монетой. Баловать прислугу научила мать — горничные у нее всегда были шелковые, послушные.       Глаза у мальчишки загораются, он кивает, а я шепчу:        — Ворона, и чтоб никому.       Монета исчезает в его руке, а через пару минут он стучит снова, сжимая в руках черную птицу. Густав совсем не боится птиц, они не клюют его — отец научил. Фермер, передал искусство разговаривать с живностью. Нашепчет чего-то воронью, а тот щелкает клювом, точно отвечает.        — Извольте, Ваше Величество, — говорит счастливый от утреннего приработка Густав. — Грета сегодня с капустой пирогов напекла.       Он помогает умыться, сменить одежду, а я слушаю утренние сплетни. Пироги с капустой — вершина айсберга. У Густава хорошая память, а еще он любит делиться со мной секретами. Иногда он получает за них монету, но однажды, когда Густав рассказал такой секрет Грете, он получил десяток розг, и с тех пор болтает в три раза быстрее.        — Берта, говорят, понесла, вот Грета и замесила на славу. С кухни запах такой, что лопатой грести можно! Я, Ваше Величество, вам с утра масла достал, как вы велели, но воз из яблок застрял на пути — никак не выйдет. Сегодня с персиком изволите ли?       Делаю лицо недовольным, киваю, чтоб гадал, как сильно провинился. Яблоки, персики, груши — все одно вкус не чувствуется. Вместо него на зубах сажа и языки пламени перед глазами. Густав делает значительное лицо и удаляется, осторожно прикрыв дверь. Теперь за день не скажет лишнего слова — начнет выслуживаться, чтоб с утра опять получить монету.       Монет много — хоть каждый день раздавай их по сторонам. В них нет толку до тех пор, пока обозы не начнут ходить ко времени. Жевать серебро — не пожелаешь врагу.       Новые тысячи голов в городе сминают еду быстрее, чем рассчитывал Фредди. Морохир предупреждал меня, что нужно загодя запасти солонину и зерно, но я послушал Фредди, потому что у нас с ним не было секретов, а еще из-за того, что Фредди готов был пойти на любой шаг. Теперь мы обходились тем, что успевали привезти из порта.       Урожай Терции подоспеет к сентябрю, а пока его сминают заботливые руки крестьян. Остается не трогать их лишний раз и стараться избавить от лишнего бремени, пока не поднимутся. С вторжением придется временить не год, не два — пять, может быть, даже десять лет подготовки.              Фредди стоит на вытоптанном поле, глядя на то, как Бальдр управляется с кобылой.        — Ты погляди, что творит! — кричит он в мою сторону.        — Пришпорь! Шпорами ей! — в сторону Бальдра.        — Выглядит сносно, — говорю я, вставая возле начальника королевской гвардии, своего единственного друга, от которого у меня теперь столько секретов, что не хватит двух жизней пересказать их все, чтобы он понял как следует.        — Вот вы, Ваше Величество, умеете насмешить, — отвечает Фредди. — Она куда хочет, туда несет, а он на ней еле держится. Вон-вон, ты погляди, что творит, а! Кто ж так делает!       Досада Фредди мне не понятна. Бальдр сидит на престарелой кобыле спокойно и ровно, а та слушает его легкие шлепки ладонями по бокам.        — В бою он что делать будет? Гладить ее? — в глазах Фредди злость.       И зависть?              «Сегодня Фредерик повел себя странно. Он согласился научить одного из вестурландских рабов езде верхом. Представь рыцарей вестурландцев в доспехе! Непобедимая мощь и безграничная преданность. С ними можно завоевать весь свет. Зайти на земли Союза и пройти дальше!       Фредерик кричал этому рабу, чтобы тот пришпорил кобылу, а раб правил одними шлепками. Руками «говорил» лошади, куда ехать, а та слушалась его, будто они знали друг друга с детства. Я никогда не видел ничего подобного. Лошадь делала повороты, пятилась назад, она даже преклонила колени, а он просто трогал ее пальцами, даже уздечку тянуть не стал, так и сидел в седле, ровнехонько. Если каждый вестурландец может так обращаться с лошадьми, я не могу понять, почему до сих пор они не захватили мир?       Фредерик кричал на него, а потом я заглянул ему в глаза так, как ты учил меня, и увидел, что он завидует.       В седле он с детства, а на турнирах всегда брал верх, но что если уже сейчас Бальдр может одолеть Фредерика в поединке? Что, если я поставил не на того?       Подскажи, как мне быть. Знаю, что завалил тебя письмами в последние дни, но ситуация в гетто все хуже, а Фредерик не может справиться с ней. Лучше залить все маслом и поджечь, чем смотреть на то, что происходит там теперь. Они начали питаться крысами и бродячими псами. Скоро начнутся эпидемии и боги знают, что еще.       Не лучше ли сделать отряд вестурландцев под началом Бальдра и отправить их восстановить порядок в городе?»       Ворон унес письмо, но ответ из Башни пришел только вечером. Туурэ прислала своего красноглазого красавца, и к его лапе был привязан аккуратно обрезанный острым ножом клочок бумаги.       «Не подпускай к себе Бальдра — ты всё испортишь. Пусть раб остаётся на своём месте. Фредерик завидует тому, что раб молод. Гетто — не моя забота, пока эльфы не угрожают твоей жизни, Ваше Величество»