Эта тьма и есть свет

      Приказ чёткий, недвусмысленный. Камни в счет аванса у Анны в подвале, их передал мальчишка-посыльный. Пьяный в стельку терцианец валяется под забором в квартале красных фонарей вот уже несколько месяцев. Леди из богатого дома отправляет ему кошельки.       Поправляю воротник куртки, чтобы ветром не продуло шею, пока буду ждать заката. Приказ чёткий — не оставлять следов. Такие заказы не выполняют при свете солнца.       Анна подмигивает из угла, выметая грязь после вчерашнего набега. В таверну разом прибежали двадцать голов: голодные, грязные. Кричали, чтоб им подливали. Отец едва не подвернул ногу от усердия, так часто приходилось таскать им пиво. Анна в подвале разбавляла его вдвое, втрое, а этим всё нипочем. Заплатили честно, оставили Анне за улыбки.       В городе говорят, Терция собирает войско. Ещё говорят, остроухие навалились на порт у Восточного Маяка и разрушили его. Порт, конечно, не Маяк — небылицам у нас не верят.       Люди, что приходили вчера, до сих пор стоят перед глазами. Отчаяние на их лицах, шрамы на ладонях. Будто их склеили заново после ужасной потери. Анна шептала ночью, перед сном, что узнала среди них Марка.       В городе говорят, он умер у Восточного Маяка.       Под кожу залезает озноб. Мы распоряжаемся чужой смертью, а собственная нам не подвластна. Приказ чёткий — ещё раз поправляю воротник, накидываю капюшон и выхожу за порог.        — Увидимся вечером, любимый, — кричит Анна из дальнего угла. Там грязно и пыльно, но я знаю, что, когда вернусь, в таверне будет чисто.       Уют, который создает Анна, сложно недооценивать в клоаке, которую мы выносим вокруг таверны. Окраина, как раз возле гетто остроухих.        — Хорошего дня, Жан! — это Хлоя из соседнего дома. У неё небольшая прачечная. Стирает для всех, даже для остроухих, хоть те и приходят раз в год со своими грошовыми заказами.        — И тебе удачной работы, милая! — кричу в ответ, чтоб не привлекать внимания. В этом районе нужно кричать.       Шуметь, орать во всю глотку.       Иначе люди начнут думать, что ты замышляешь недоброе.       Тобой заинтересуется стража.       Придут задавать вопросы.       Они найдут тайник в подвале Анны и разграбят его, как остроухие — порт у Восточного Маяка.       Осталось совсем немного. Денег, собранных за последние годы, хватит на то, чтоб убраться подальше от земель Союза. Возможно, в Терцию, до тех пор, пока не началась война. Купить небольшой дом в хорошем квартале, открыть красивую, чистую таверну для купцов и путешественников.       Анна мечтает о таком с детства, а я — с тех пор, как увидел её улыбку.              Терцианец, который мне нужен, снова со шлюхой. Он приползает к ним после полудня, когда хмель от прежней ночи успевает выветриться. Должно быть, от него страшно несет, потому что к нему приводят самых страшных и неуклюжих девок.       Он тянет вперед руку с кошельком, а «мамочка» от отвращения едва заставляет себя схватить его кончиками пальцев. Наверное, утром шлюхи соревнуются в заработке, лишь бы не ложиться с терцианцем.       Бледная кожа его покраснела, покрылась нездоровым загаром. Так бывает со всеми из Терции, кто слишком долго живет возле Океана. Кожа их не предназначена для такой жизни. У Анны — похожая. Хоть она не из Терции, но нежный фарфор на ее лице куда краше, если ей не приходится по долгу стоять возле воды, на открытом солнце.       Поначалу нерешительно она просила меня ходить за продуктами на развалы, но когда я заметил, какой красивой она становится, если ей не нужно весь день торчать на пекле, всё изменилось. Моя Анна — красавица, каких поискать. Ей бы только солнца поменьше, да жизнь потише.       Она любит читать, моя умница. Ей это удается лучше, чем писцу за углом в доме напротив. Писец водит пальцем по строчкам и хмурится, а ей будто не сложно. Читает, как рассказывает сказку на ночь.        — Эй! Выпивки! — орет терцианец.       Он тоже понял, что нельзя быть тихим в нижнем квартале. Портовые городки Союза одинаково паршивы, не важно, где они находятся. Восточный Маяк, Южный, Северный, Западный — всё одно. Куда ни отправься, везде найдешь сброд, крики торгашей, стоящие в бухте рыболовные судна.       Раздолье здесь только тем, кто не любит закон. Людям, вроде меня. Кто может убить за монетку.       Анна говорит, когда мы уедем прочь, она не позволит мне делать такого. Говорит, я стану честным гражданином и стану зарабатывать тем, что умею лучше прочего. Буду защищать город, наймусь в стражу.        — Выпивки, вашу мать! — он снова вопит, что есть мочи, а шлюха пытается заткнуть ему рот губами. У нее, верно, похмелье, ей громкие звуки не по нутру.       Иду вслед за ними к переулку. Здесь паршивые домишки, где можно развлекаться с нанятым «товаром». Прежде торговали рабами из вестурланда, но когда Союз запретил работорговлю, место осталось свободным. «Мамочки» прибрали его к рукам, настроили хижин и стали сдавать в наем для тех, кому хочется пространства побольше, чем в борделе. На мое счастье, выпивоха из Терции — любитель уединения.       Вдвоем они заваливаются в покосившуюся лачугу. Она заталкивает его внутрь, точно боится, что хмель ненадолго покинет его голову, и он заметит, какая разруха вокруг.       Впервые Анна показала мне, как плох мой город, когда мы стояли в заливе на рассвете. Сыграли свадьбу, и я провел ночь в ее объятьях, а наутро мы пошли гулять по берегу.        — Видишь мусор? — она показала своей фарфоровой рукой на горы тряпья, выброшенные океаном на берег. Тряпье, верно, сбросили рыболовы, стоящие на якоре неподалеку. Оно воняло рыбой, тухлой кровью и водорослями.        — Вижу, — ответил я.        — Вот так мы выглядим, — сказала Анна. — Такой же точно мусор. Жизнь прибила нас к этому берегу, но мы не обязаны здесь оставаться. Подкопим денег, соберем запас, а потом уедем отсюда навсегда.        — Как же отец?        — Заберем его с собой, — Анна улыбнулась, — он — крепкий старик. Управимся вдвоем, пока еще есть время. Будем жить, как люди, в хорошем квартале. Я стану управлять таверной, а ты — наймешься в стражники. Ты — хороший парень, я точно знаю.       Она решила так, потому что была на сносях, а я не бросил ее и пошел с ней к жрецам давать обеты. Ребенка отобрали у нас боги, но Анна не грустила.        — Еще успеем, — говорила она, хоть на ее лице мелькала грусть.       Тревога, точно она не уверена.       И мне, больше всего на свете, больше жизни, больше даже, чем её любви, хотелось отогнать эту тревогу.       Поэтому я взялся за первый заказ. Охотнику доверили выпивоху-купца.       Новая жертва, вонючий терцианец, кувыркается теперь в хижине со шлюхой. Стоны хорошо слышно, так что я нашел местечко неподалеку и закурил трубку. До заката не меньше часа.        — Эй, Жан, дичь караулишь? — это Гаспар из стражников. Идет, пожевывая соломку. У них это частое. Из Вестурланда привезли траву, которую можно жевать, и теперь все они ходят с этой отравой.        — Так точно, командир, — бью себя в грудь кулаком, отдавая честь. Гаспар грозит в шутку. Знает, что никогда не ввяжусь в неприятности.       Только незнакомцы, чужеземцы, убийцы и насильники — такие правила.       Узнают, что убил по своей воле, тут же казнят.       Анна говорит, работа почти честная.        — Эй, парень, подсоби! — терцианец высунулся из хижины шлюх и машет мне.       Поднимаюсь на ноги.        — Подсоби, говорю, нужна помощь!       Кричит, машет рукой сильнее.        — Скорей, давай, тащи сюда свою задницу!       Вытряхиваю табак, убираю трубку в мешок за плечами, иду к нему.        — Добеги до тётушки Шарлотты, а? У меня тут беда, — распахивает дверь пошире, вижу там лежащую ничком шлюху. — Отключилась, слышишь?       От терцианца разит мочой, потом, паршивым вином.        — Чего рот разинул? Гони, говорю, к Шарлотте, помощь нужна!       Бегу к «мамочке», выкрикивая на ходу её имя. Шарлоттой она сделалась лет пять назад, а до тех пор была Эммой-молочницей.        — Откинулась? — у Шарлотты в зубах та же травинка, лицо кислое, обмахивается веером. — На кой она мне тут? Вытащите к каналу, да сбросьте. Гаспар вечерком найдет, крикнет своим.        — Она, может, жива еще, — говорю неуверенно. Анне кажется, что мне стоит быть посмелее.        — Жива? Ну и черти с ней! Какое мне дело? Жива, так водой облейте, — веером показывает мне на выход. — И не шуми мне тут больше, отдыхать мешаешь.       Возвращаюсь обратно ни с чем. Терцианец достал где-то воду, прикладывает шлюхе примочку на голову.        — Вот, видишь? Ожила вроде бы, — говорит мне, а сам машет вокруг шлюхи рубахой. Тело у терцианца сплошь изрублено. Весь в шрамах, будто попал к мяснику по ошибке.       Шлюха стонет, а он протягивает ей кружку.        — На-на, выпей, полегчает. Ну, что там Шарлотта? — спрашивает у меня.        — Велела сбросить её в канал, — отвечаю.        — В канал? На кой в канал-то? Там и без неё тошно, — шутит, хохочет, а сам серьезный. — Ты, парень, помог бы мне дотащить её, а? Сдохнет ведь тут.       На кой ему шлюха?        — Ладно, — соглашаюсь. Мне же лучше — не придется бегать за ним по крышам.        — Ты, парень, слева хватай, а я справа возьмусь, так и потащим, — говорит, а сам хватает её под плечо. Шлюха стонет погромче, а потом хихикает глупо.        — Чего это она? — удивляюсь.        — Траву вестурландскую жевала, наверное, — отвечает терцианец. — Меня Марком зовут, — протягивает свободную руку.       Как того знакомого Анны, что не погиб у Восточного маяка. Тяну ему руку в ответ. Какая разница? Ночью он будет мертв, так к чему колебаться?       Пока мы тащим шлюху по улицам, расталкивая прохожих, Марк рассказывает:        — Хороший у вас город, красивый, людный. Чистое гетто, хожу — не нарадуюсь. Слышал, на Востоке гетто убрали?        — Давно еще, — отвечаю коротко. Сам не знаю, отчего на Востоке нет гетто.        — Говорят, это еще с давней войны повелось, — говорит Марк. — Люблю у вас ходить вдоль берега. Жаль только, кожа обгорает. Рыбу у вас готовят отлично. Люблю этих ваших морских длинноусых. Как бишь их?        — Осьминогов? — удивляюсь. Чужеземцы осьминогов не жалуют. Слишком для них непривычно. Боятся, что это черти из глубин поднялись мстить богам.        — Ага! — радостно отвечает Марк. Шлюха на его плече висит безжизненных грузом. Если проходим подъем, ее ноги бьются о поверхность, она тихо стонет и просит бросить ее в тени. — Еще люблю здесь музыкантов. Так красиво на арфе в Терции никто играть не умеет. Сам я из Терции. А ты здесь родился?        — Родился, — киваю. Хоть и не видно за шлюхой. Хочется сесть с терцианцем и поговорить, распивая пиво Анны. Жалко, что придется убить его ночью. Улыбаюсь пошире на прощанье.        — Тут хорошо, парень, — говорит Марк, — я очень рад, что здесь оказался. В Терции погано. Веришь? Одно плохо — отца убили.       На сердце опускается тяжесть. Хуже нет — слушать исповедь перед казнью.        — Тётка, к которой меня сослали, сказала — враги. Черт его знает, враги или нет. Как подумаю, что братец… Тошно! Неугомонный сорванец. Умный, а на губах молоко не обсохло. Куда ему Терция? Сидеть на дворе, да куличи собирать из песочка. Песочка в Терции много, смекаешь?       Дышать становится трудно.        — Если б наверняка знать, что отца прирезали супостаты, прожил бы здесь с чистой совестью. На кой я ему там? Гол, как сокол, никому не нужен. Работу подыскал бы. Я, знаешь, неплохо воюю. В походы ходил, подавлял смуту. Чертовы терцианские вельможи только и делают, что грызутся друг с другом. Не то что в Союзе, тут земель столько, что хватит на весь свет.       Перехватываю шлюху покрепче — ладони потеют.        — Как подумаю, что он сидит там на троне, а сам отца прирезал. И ладно бы, одного отца, а как подумаю — мать! Матушка-то что ему сделала? Мы, уж конечно, с детства не в ладах, но поднять руку на мать? Нет, такого прощать нельзя, верно я говорю? Уж коль у нас один брат — дурень дурнем, съякшался с эльфийской шлюхой, то справедливость теперь на мне, верно?       Киваю, проглатывая ком, застрявший в горле.        — Просплюсь, девку на ноги поставлю и сяду на корабль. Рыбацкий, торговый — какая разница! Доберусь до Терции и узнаю, где правда. Слышал, там гетто в огне полыхает. Остроухих я терпеть не могу, но жечь живых — мерзость. Ты как думаешь, парень?       Сбрасываю шлюху с плеча и бегу прочь. На глазах слезы.       Анна говорит, нельзя думать о том, кого убиваешь. Нельзя помнить, что они еще живы.       Анна говорит, они умирают, когда заплачены деньги.        — Не убьешь ты — найдут другого. Ты ничего не решаешь.       Бегу прочь, а за собой слышу стук подбитых сапог — такие у терцианца.        — Эй, парень, стой! Погоди! Куда?       Неужто не понимает?       Останавливаюсь, оборачиваюсь к нему.        — Думал, нож у тебя не замечу? — спрашивает, а у самого в руках нож — мой. Вытащил, пока тащили шлюху. Прикрылся, значит, ей для отвода глаз. — Стой ты, черт тебя задери! Думаешь, ты первый за мной пришел?       Замираю.        — Деньги тебе заплатили?       Киваю.        — Я тебе, парень, так скажу. Убить ты меня не сможешь. Я вашего брата хоть и уважаю, а поддаваться не стану. Как остальные — в канаву ляжешь. Помоги, и я тебе помогу исчезнуть. Чуешь? От тебя теперь не отстанут, как от меня. Будут слать за тобой других — покрепче.       Стою смирно — Анна велит слушать, что говорят, когда дело дурно.        — Ноги у тебя быстрые, глаз острый. Найдешь мне кораблик, чтоб обогнуть мыс, и я тебе придержу место. Оплачу капитану расход, сядем, отправимся на юг или на север, куда выйдет. Мне все равно, где жить, лишь бы без ножа в сердце. Чуешь?       Киваю, хоть не понять еще, как вырваться из западни. Вернуться с «живым» — хуже не придумать. Анна на порог не пустит. Помочь ему — считай, навсегда распрощаться с семьей.        — Тебе, парень, лет сколько?       Выставляю вперед две ладони, как учит Анна, а потом еще одну. Она говорит, столько мне лет.        — Ничего, должен справиться. Капитанов знаешь?       Кто в портовых городах не знает капитанов?        — Так, — говорю, — нипочем не уйти.        — Доложат своим? — спрашивает терцианец. Глаза у него теперь хитрые, как у Анны, а может — хитрее.        — Нужно по суше, — слова вырываются сами.        — Есть у тебя, кому отправить весточку, что живой? — спрашивает терцианец.        — Анна, — говорю.        — Шепни кому-нибудь, чтоб передали ей.       Машу головой — не пойдет. Нельзя бросать Анну.       Терцианец сплевывает на пыльную брусчатку, шмыгает носом.        — Черт с тобой, веди к твоей Анне, вместе рванем.       Бежим назад, а сам не пойму, для чего показываю незнакомцу дом. Вид у него такой, будто он едва на ногах держится, а сам я едва поспеваю.       Дверь в таверне распахнута. Чую недоброе, а терцианец отшвыривает меня прочь от входа. Вижу, как прямо перед носом у него сверкает стрела.        — Жан? — голос будто бы не Анны. Приторный, сладкий.       Терцианец прикладывает к губам палец, чтоб я молчал, а мне до ужаса хочется попасть внутрь и увидеть, кто так скверно произнес мое имя.        — Хозяйка на месте? — кричит терцианец. Машет рубашкой перед собой, и в дрянную ткань влетает еще одна стрела.        — Жан, не шути так! — кричит незнакомка. Слышу в ее тоне знакомые нотки. Анна так говорила с теми, кто много выпил или пролил помои в отхожем месте.        — Тебе, парень, лучше отсюда бежать, — говорит терцианец, но мои ноги приросли к брусчатке. Городок вокруг шумит, зеваки сбегаются поглазеть. Вижу на крышах знакомые силуэты. Начнут стрелять — считай, мертвый.        — Жан! — не унимается Анна.       Может быть, она объелась этой чудной травы? От нее у всякого портится характер.        — Засела там, как змеюка, — терцианец опять сплевывает. — Тебе туда надо, парень? Позарез?       Чувствую себя дневной шлюхой, которую незнакомец решил спасти. Из-за нас с ней он попал в переплет, а гляди-ка, туда же — помогает. Анна про такого сказала бы, что он сует нос не в свои дела.        — Парень, слышь меня? — отвешивает мне затрещину. — Я за просто так туда лезть не стану!        — Там папка, — голос получается жалостным, будто милостыню у гетто просить вздумал.        — Папка, говоришь? — вздыхает, бросает рубашку вперед себя, дожидается новой стрелы и прыгает внутрь.       Слышу треск разбитого дерева, грохот стекла, потом кричит Анна. Для чего она вздумала стрелять?       Прижимаюсь к брусчатке и понимаю, что давно уже не стою на ногах. Сижу, прижавшись к стене таверны, а надо мной — братья. Смотрят наконечниками стрел с крыш.       Взгляды у них злые, будто у голодных волков. Наконечники направлены прямо в мое сердце.       Щеки мокнут, а глаза начинает резать от боли. Так сильно вглядываюсь в блеск стали.        — Бегите! — слышу, как закричал, а голос будто чужой. — Бегите! Тут повсюду лучники! Бегите!       Крик мой перекрывает шум всего городка. Анна теперь укорила бы меня за то, что я стал, как другие. Слился с толпой, научился шуметь.        — Бе-ги-те! — ору, что есть сил, а наконечники все продолжают нависать сверху.       Терцианец выходит из дверного проема, и в одной руке у него шкатулка со сбережениями Анны, а в другой руке — её голова.        — Всё, расходимся, — говорит он, выбрасывая голову на брусчастку. Улица окрашивается алым, вижу, как перед глазами начинает растворяться день.       Наконечники стрел исчезают в вечернем сумраке.        — Кому нужна будет работа — честная, без дураков, жду завтра на рассвете в порту. Кому нужны деньги — забирайте.       Он выбрасывает на брусчастку шкатулку Анны, а из нее валятся разноцветные камни. Сапфиры, рубины, алмазы — она принимала все.        — Пошли, парень, нечего здесь сидеть, — он протягивает мне руку и поправляет воротник моей куртки. — Надует еще. Пойдем, дел невпроворот.