Desperado

      За эту неделю, казалось бы, произошло слишком много всего. Наша группа ездила на переговоры с Губернатором. И, честно говоря, мне не очень была понятна суть этой встречи. Когда они вернулись, то Рик сразу же собрал нас в холле, ведь все, затаив дыхание, ждали его объяснений и планов для дальнейших действий. Но, кажется, разочарование накрыло волной и в этой ситуации, потому что теперь объявление о том, что война действительно будет, перестало казаться таким прозрачным, перестало восприниматься, как что-то пока ещё нереальное. Война уже здесь, а мы лишь топчемся на её пороге, не решаясь зайти. Теперь об этом знали все. И даже я, которая совершенно не разбирается в людях с их чувствами, но заметила, что боевой настрой, которого, собственно, и не было, начал стремительно переваливаться уже в минус. В глазах у этих людей страх, который они так тщательно пытаются укрыть от посторонних, уныние, обреченность, способные в определенной ситуации привести к возникновению паники.       Но, наплевав на все свои предрассудки, каждый пытался внести свой вклад в группу. В связи с такой ситуацией было объявлено военное положение. Но зато доверие ко мне заметно возросло. Скорее всего причина в том, что люди им сейчас не помешают, а может, дело и в том, что я неплохо стреляю. Да, но не по живым людям.       Конечно, вся эта мрачная история с Губернатором и его небольшим городком не вызывала во мне жгучей ненависти или чего-то подобного. Зато Гленн был отличным примером для подражания, ведь он плевался ядом направо и налево. Я не была готова к очередным убийствам. Поэтому мне, мягко говоря, было совершенно всё равно на все ужасные вещи, которые натворил этот, по словам Гленна, сукин сын. По рассказам, он по-настоящему плохой человек, но это было ещё до моего появления. А потому я могу сказать, что лично мне они не сделали ничего плохого.       Должно быть, это вообще странно. Ведь на войне у каждого должны быть свои мотивы, что-то, что заставляет его участвовать в этом. Прежде всего ненависть к врагу, которой, как выяснилось ранее, у меня не имеется, чувство любви к тем, ради кого ты и делаешь это, чувство долга. Но ничего этого у меня тоже нет. Прошло слишком мало времени, чтобы я успела к кому-то привязаться на свою голову. Ещё это вполне может быть привычка к повиновению начальникам, то есть дисциплина, желание отличиться своей отвагой и мужеством, но всё это не обо мне. Я никогда не была послушным ребёнком, и я до боли в сердце ненавидела, когда мне указывали, что делать. Сразу появлялось ощущение, что я не принадлежу самой себе, что мою свободу попросту ущемляют.       Эгоизм — это та самая мерзость, когда человек думает только о своих личных интересах и о своей выгоде. Это качество подразумевает себялюбие, которое доходит до эгоцентризма, равнодушие, корыстолюбие и пренебрежительное отношение к окружающим. Возможно, что я в какой-то степени тоже эгоистична, но я отчаянно с этим борюсь, потому что понимаю, что это не лучшее качество, которое могло бы у меня быть. Возможно, что это всё из-за страха перед смертью. Не понаслышке знаю, что такой страх заставляет делать ужасные вещи. Но если задуматься всего на минутку, то разве приоритет собственных интересов над чужими, когда это просто автоматическая программа по самосохранению... Неужели это и есть эгоизм? Тогда этот мир неправильный.       Ведь я уже как-то говорила, что личность человека ярче всего проявляется в опасной ситуации. Экстремальные ситуации обостряют до предела человеческие чувства, вызывают необходимость принятия немедленных решений, предельной чёткости и слаженности действий. Таким образом, военная обстановка выявляет те свойства личности, которые в другое время оказываются в какой-то мере второстепенными или не требуют крайних своих проявлений. И я даже словами передать не могу, как же меня всё это пугало. Ведь, по сути, я ещё слишком мала, чтобы полностью знать себя, знать наизусть свои слабые и сильные стороны. Зато мне было хорошо известно, как относятся к паникёрам и трусам.       Я уже заикалась о том, что доверие в группе ко мне возрастало с каждым днём. Но это отнюдь не значит, что за мной уже никто не следит. Я нахожу это достаточно странным, ведь что может сделать пятнадцатилетняя девчонка против целой общины? Хотя нет ничего удивительного в том, что люди больше доверяют тем, кто им ближе, кого они лучше знают. Ведь подлинное доверие возникает в результате познания другого человека. Но вот другое дело, когда люди вынуждены проявлять доверие или недоверие человеку, с которым они общаются. Я думаю, что это и есть мой случай. Они вынуждены. Но, поразмышляв над всем этим, я пришла к выводу, что я не хочу их разочаровывать. Я, наоборот, хочу стать их частью, частью людей, которым не всё равно. И пусть мне уже приходилось терпеть косые взгляды, но мне просто нужно продержаться. Нужно делать всё, чтобы они наконец поняли, что я никакая не угроза для них, а это весьма трудно.       Мне известно, что человек, способный вызывать доверие, должен обладать такими качествами, как порядочность, компетентность, последовательность, лояльность, открытость. Я порядочна и лояльна по отношению к тем, кто этого заслуживает. Но вот открытость. Сколько я себя помню, так ни с одним человеком я не была откровенна так, как с отцом. Только он был для меня самым настоящим авторитетом. И, кстати, часто сам подмечал, что мы с ним сильно похожи. Его нельзя было назвать чрезвычайно целеустремлённым, и у него не было никакой усидчивости, потому как он терпеть не мог заниматься вещами, которые ему неинтересны, но которые требовали его внимания.       Он был до жути вспыльчивым, а я, наоборот, была обладательницей неплохого самообладания, выработанного за столько лет, что я получала насмешки в школе. Я могла, конечно, и вспылить, когда просто всё внутри разрывалось от обиды или ярости, но чаще всего мне удавалось взять себя в руки.       Я так же, как и папа, очень часто замечала за собой грубость и дерзость, но я редко применяла свои «таланты» в школе. И ни я, ни он никогда не были наивными и чересчур мягкотелыми. Отец всегда учил меня думать головой и использовать логику и хитрость, быть в этом плане выше других. Он был настолько умным, что порой я не могла понять его. И эти его колкие шуточки в компании его «друзей», когда они приходили к нам посмотреть очередную бейсбольную игру. Я смотрела на них и поражалась такой тупости, потому что понимала, что отец открыто над ними насмехается, но они слишком глупые, чтобы это заметить. Вот что значит высший уровень сарказма.       Он прекрасно знал, что творится в моей школе, но он никогда не позволял мне раскисать, говорил, что эти инфантильные неандертальцы ничего в жизни не добьются, а мне вручал очередную книжонку, в которую я уходила с головой на целый вечер. И я искренне хотела быть такой же, как он: сильной, несгибаемой, умной, настойчивой, упрямой во всём, непокорной чужим идеалам, остроумной, прямолинейной, смелой и вместе с тем чистосердечной. Но вот прав ли был он, сказав, что мы похожи? Я и сама не знаю.

***

      Уставившись невидящим взглядом в ночные просторы, я в сотый раз прокручивала в голове все события, что случились за этот день. Оказывается, Рик и Губернатор заключили сделку, по которой Граймс должен был отдать ему Мишон, а тот, в свою очередь, оставил бы в покое всех остальных. Мне хватило лишь нескольких минут для того, чтобы заподозрить неладное. Почему-то мне с трудом верилось, что всё так относительно просто. И я оказалась права.       В тот же день Мишон пропала вместе с Мерлом, который, похоже, хотел вернуть себе авторитет среди Вудберийцев, но у него это не вышло. Потому как девушку он отпустил, а сам с помощью хитрости расстрелял большую часть противников, которые дожидались нас, чтобы убить.       Спустя какое-то время Мишон вернулась, чему многие были рады. Большинство к ней прониклись и считали уже за свою. Но без потерь не обошлось. Погиб брат Дэрила. И как бы все ему ни сочувствовали, я видела, что многим из них нет дела до его брата, ведь, по их мнению, Мерл был самой большой задницей. Я же понимала, что ему сейчас нелегко, а потому не стала подходить и говорить всякую лицемерную ерунду. И вообще я и так не приближалась к нему и не видела никакого смысла в бросании жалостливых взглядов исподтишка. Как по мне, так обида и жалость — это одни из самых бесполезных вещей в мире. Если это намотать на ус с самого начала, то потом будет гораздо проще вести себя в обществе, где каждый в любом случае попытается задеть тебя за живое. Проверенно на собственном опыте.       Такая своеобразная заминка дала нам небольшую фору. А ещё вчерашним утром мы расставили ловушки на въезде, чтобы хоть как-то остановить противника. Было забавно, потому что я ощущала себя полной дурой, когда, стоя за оградой вместе с Карлом, бренчала посудой и выкрикивала различные ругательства, чтобы отвлечь ходячих на себя, а не на Дэрила и Гленна, что работали в поле. Тогда мы с Карлом посмеялись от души, соревнуясь в громкости. — Ты до сих пор здесь? — Я чуть вздрогнула, поворачиваясь на голос и сталкиваясь взглядом с Карлом, который без своей шляпы выглядел как-то непривычно. — Ну да, — лениво тяну я, незаметно откладывая альбом со своими набросками, которые удалось сделать за это время. — Отец сказал, что тебе стоит пойти отдохнуть. Я подежурю. — Он выжидающе смотрит на меня, но я лишь тяжко вздыхаю. — Мне всё равно не уснуть, — пожимаю плечами, вспоминая какие сны мне снятся в последнее время. — Я побуду здесь.       А ведь и правда. Я всё чаще стала просыпаться по ночам. Мне снилась какая-то размазня, потому что я не могу ничего точно вспомнить. Но, думаю, если я скажу, что после этих снов мне вообще не удаётся сомкнуть глаз, то всё сразу станет ясно. — Тогда я останусь, чтобы тебе не было скучно. — Он садится прямо напротив меня, но поворачивает голову влево, наблюдая за горизонтом. — Ты точно уверен, что не хочешь спать? — Ответом мне служит гробовое молчание. — Или твой отец специально позвал тебя, чтобы следить за мной? — выпаливаю я, не успев даже подумать. — Он доверяет тебе, — парень непонимающе смотрит на меня. — Если бы это было не так, то он бы не пустил тебя на дежурство.       Я молчу, обдумывая его слова. Он бы не стал врать и точно так же не стал бы говорить того, чего не знает наверняка. Что ж, это радует. Но холодный ветер в мою сторону все ещё присутствует. — Я тоже, — слышу бормотание и отрываюсь от своих мыслей, смотря в бездонные голубые глаза, — тоже верю тебе. — Он сразу же отворачивается, а я не могу вымолвить и слова в ответ. — Но,.. — я туплю, не зная, что ему ответить, — почему? — Потому что вижу в тебе одну из нас, — резко отвечает он, и у меня создаётся ощущение, будто к этому разговору он готовился, — как и в Мишон. И ещё я хотел поблагодарить тебя. — Мои глаза явно сейчас размером с блюдце. Угрюмый Карл Граймс собирается сказать мне «спасибо»! Держите меня семеро. — Ты не обязана была делать этого тогда в кафе. Ты рисковала из-за какой-то фотографии. — Он по-доброму усмехается и опускает голову. — Просто я подумала, что будь у меня младшая сестра, то я бы обязательно хотела, чтобы она знала, какой была её мама. — На губах появляется грустная улыбка, а парень с каким-то непонятным выражением лица разглядывает моё лицо. — Да, — выдыхает он, кажется, весьма удивлённый моей проницательностью. — Знаешь, мы могли бы дружить. — Хотела бы я засмеяться, но по его лицу вижу, что он серьёзен как никогда. — Мне казалось, что я тебе не очень нравлюсь. — Ответом мне служит его тихий смех, что почему-то согревает душу и я улыбаюсь тоже. — Ты странная, — всё ещё со смехом в голосе произносит он, а я недоумеваю. — Но я был бы рад, если ты была моим другом. — Смех прекращается, и Карл снова внимательно наблюдает за моей реакцией. — Я пропущу мимо ушей твой сомнительный комплимент, — деловым тоном начинаю я, но улыбка всё же трогает моё лицо. — Поэтому скажу, что тоже была бы не против.       Лицо парня проясняется, и он улыбается мне такой мальчишеской улыбкой, что её видно даже в ночной мгле. Я даже замерла на секунду. Ведь никогда раньше не видела его таким, потому что в моём присутствии он обычно вёл себя как полный кретин. Но теперь всё должно поменяться, ведь мы вроде заключили с ним перемирие. — Тебе всё же стоит поспать, — спустя какое-то время он снова берётся за своё, а я лишь закатываю глаза.       Тем не менее я молча поднимаюсь с пола, подхватываю свой альбом и карандаш и, пожелав ему спокойной ночи, отправляюсь к себе. Этой ночью кошмары меня не беспокоили.