Последняя афера

Вальбурга оказалась между двух огней: она могла просто оборвать все связи, перестать посещать приёмы, давая людям возможность самим догадываться о причинах, или позволить обсуждать её болезнь, думать о ней, как о несчастной старухе. Она выбрала первое. Пусть выдумывают невесть что, пусть путаются в сплетнях, но она не позволит витать в воздухе фразам вроде: “Получила по заслугам”, “отведала собственное зелье”, “вот ведь ирония”. Каким-то образом правда всё равно просочилась за пределы дома, и Вальбурга переругалась со всеми родственниками, которых могла теперь принимать только по одному, из-за более вежливых версий таких выражений. Даже самые близкие, даже члены семьи - это было по-настоящему обидно. Она проявила неосторожность и наткнулась на проклятый артефакт - это правда и совсем не редкость. Нет здесь никакой судьбы, и уж тем более нет ничего смешного - Вальбурга едва выжила и была вынуждена справляться с последствиями всю оставшуюся жизнь. Узнав правду или, скорее, часть правды, люди проявляли крайнюю назойливость. А она хотела остаться одной в своём защищённом старом доме. Она инсценировала собственную смерть. Она и её дом были оставлены в покое. - Олдин, дорогой, ты ведь понимаешь, что тебе нужны учителя. Вне зависимости от того, где ты в итоге будешь учиться. Поговори с отцом, хорошо? Олдин посмотрел на неё неуверенно. Скажи она что-то такое младшему сыну, тот послушался бы без оглядки на свои желания. Или обсудил бы с ней, возразил бы осторожно, приводя чёткие аргументы. Его, конечно, тоже нужно было направлять, немного хитрить, но можно было чуть больше полагаться на простое послушание. С другой стороны, Регулус был настоящим чистокровным, а что взять с Олдина? Вечно неуверенный, сомневающийся, непослушный. Но Вальбурга не собиралась наступать на одни и те же грабли дважды. Она терпеливо повторила свою просьбу. Как только Олдин вышел из комнаты, Кикимер принёс зелье. Она выпила его и посмотрела на свои дрожащие руки. Сердце колотилось. С детьми всё было даже хуже, а она ведь часами сидела с Олдином в одной комнате, общаясь, привыкая. На дне пузырька осталось несколько капель густой чёрной жидкости. Зелье не было горьким, но за последние два года Вальбурга успела возненавидеть его за всё, о чём оно ей напоминало. Она бросила склянку на пол, и та разбилась. Кикимер молча убрал осколки. *** Кикимер, конечно, был не в силах занять её, и она много читала. Она заново открыла для себя семейную библиотеку. Некоторые книги она в последний раз держала в руках ещё в детстве, и теперь с некоторым удивлениям обнаружила, что они были гораздо менее сложные и серьёзные, чем ей казалось. Она с благоговением прикасалась к обложкам, махала палочкой направо и налево, вычищая пыль. Один из очень, очень немногих плюсов её болезни: появилось наконец время что-то перечитать. Кое-что серьёзно её разочаровало. Это было неизбежно, наверное. Многие книги, купленные в молодости, казались теперь непростительно дерзкими. Многое можно было понять: нынешняя цензура требовала большей нейтральности, даже по отношению ко всяким мерзостям. Но она не понимала, как могла читать автора, который чуть ли не открыто заявлял о своём влечении к русалкам. Ненормальный занимал в библиотеке почти целую полку. Вальбурга поморщилась и подняла палочку, чтобы исправить ситуацию. Какое-то время, ещё до “смерти”, она также развлекалась, ведя переписку с колдуньями её возраста. Племянницы помогли ей найти подходящих собеседниц. Она знала всех их, большинство встречала лично, с некоторыми имела общие детские воспоминания. Эти несколько месяцев общения были приятным периодом её жизни. Ожидание почты ассоциировалось с чем-то вроде ожидания праздника, совы стали меньше раздражать. Она могла делиться своим мнением, жаловаться на детей и получать поддержку без необходимости находиться с кем-то в одном помещении, терпя боль и тошноту. А потом, когда период потребности в общении прошёл (она не начала испытывать какие-то тёплые чувства к собеседницам; она полагала, ей просто нужно было немного словесной поддержки, которую она получила и на этом закончила), а книги были прочитаны, ей снова стало нечего делать. Дни стали вязкими и серыми. Больше года она была уверена, что вместе с ней прячется и умирает род Блэк. Но в конце осени восемьдесят седьмого явился Сириус, явно не ожидавший увидеть мать живой. Он был с ребёнком, и несколько минут она была полна надежд. Ей хотелось только знать фамилию матери. Наверное, вряд ли одна из двадцати восьми, это же Сириус, но ведь он не постыдился привести сына в её дом... А потом он мимоходом упомянул, что мать - магла. Болезнь сразу навалилась на Вальбургу, напоминая, что она находится в одной комнате с двумя людьми, один из которых… она с отвращением посмотрела на мальчишку. Бастард-полукровка. Она усилием воли подавила тошноту и желание накричать, напоминая себе, что этот подход не оправдал себя в прошлом, не вышиб из Сириуса непроходимую тупость, которую она, оказывается, недооценивала. Она вцепилась в руку Сириуса и потащила в соседнюю комнату. Захлопнула дверь перед самым носом у… ребёнка. Сириус, кажется, хотел возмутиться, но она заговорила первая. Хотела узнать, что это делает в её доме, и узнать побыстрее. Несколько минут - слишком долго, дольше держать это у себя в доме она не хотела и не могла. Или могла, как оказалось. Иногда во время послеобеденных чаепитий она была почти уверена, что привыкла к присутствию Олдина поблизости, что даже рядом с Олдином и Сириусом болезнь была не так мучительна, как раньше, и, наверное, она сможет даже… А потом Олдин выходил, можно было не сдерживаться, и её тошнило, и болела голова, и она тянулась к зелью и разбивала потом склянку. Однажды Кикимер - Вальбурга понятия не имела, что творилось в голове у этого существа - поставил зачем-то полную склянку ей на полку до того, как пришёл Олдин, а она не заметила. Мальчик увидел и решил спросить. Он, кажется, испугался чёрной слизи, которая стояла у него на виду всё чаепитие. Или ему просто было противно. Вальбурге был непонятен образ мыслей этого существа тоже - чаще всего. В тот день Вальбурга сделала вид, что склянка на полке была наглядным материалом, и начала рассказывать Олдину о зельеварении. Давно было пора. До Олдина не доходило, насколько потрясающе зельеварение, как она ни старалась. Насколько она могла понять, ему просто не было интересно, и полное отсутствие таланта к предмету не помогало делу. Она долго выбирала простые зелья, подходящие детям, а потом смотрела, как он вяло помешивал содержимое маленького котелка по часовой стрелке, хотя она, кажется, раз двадцать сказала против. Это было невыносимо, час в день - это было слишком много. - Олдин, в следующие несколько дней у меня будут дела. Придётся сделать перерыв в занятиях. И неблагодарный мальчишка кивает, пытаясь скрыть радость.