Последняя афера

— Вы кто? — почему-то шёпотом спросил Олдин, во все глаза глядя на незнакомую женщину. Она стояла перед обеденным столом в простой уличной мантии, с длинными рыжими волосами, заплетёнными в хвост — правда, мантия выглядела немного помятой, а волосы — лохматыми. Услышав Олдина, женщина медленно повернула голову и стала молча смотреть на него. На лице у неё блуждала мечтательная улыбка, взгляд не останавливался на одной точке, а быстро перебегал с его носа на рот, на щёку, на нос, на лоб… — Бабушка-а-а! — испуганно закричал Олдин. Он подпрыгнул, когда позади него раздался знакомый скрипучий голос: — Госпожа занята. Госпожа просить Кричера передать, что это Глория. Глория следить за маленьким господином и заниматься с ним. Как будто желая подтвердить слова домовика, Глория сделала шаг вправо, и Олдин увидел, что за ней, на столе, стоит готовый завтрак. Кричер исчез с тихим хлопком. Олдин почувствовал, как на глазах наворачиваются слёзы. *** — Когда я могу увидеть бабушку? — недовольно спросил он. Глория не ответила. Олдин не знал, какой у неё голос — он ни разу не слышал, как она разговаривала. Но с тех пор, как Кричер перестал откликаться на его зов, она стала единственным живым существом, у которого можно было хотя бы попытаться что-то спросить. В столовой и в ванной не было часов, в его комнате уже тоже. Больше Глория никуда его не пускала, и он не мог узнать, сколько времени. Глория перестала пугать его. Сначала ему становилось ужасно жутко, когда она замирала на одном месте и стояла так часами, а перед тем, как начать что-то делать, улыбалась чуточку шире. Теперь ему было всё равно. Он только хотел найти бабушку и узнать, когда вернётся отец. Накануне его отъезда Олдину приснилось, что тот пришёл к нему посреди ночи. Отец выглядел очень напуганным, и сонный Олдин никак не мог понять, в чём дело. Он сказал, что им срочно надо уходить, и стал одевать Олдина. Потом что-то случилось, появился Кричер, и он проснулся. За завтраком бабушка сказала, что отец уехал по делам — куда, насколько? она не ответила. Олдин подумал, что, может быть, волшебникам, с которыми он раньше путешествовал, срочно понадобилась какая-нибудь помощь. На следующий день бабушка перестала выходить из своей комнаты, отправляя вместо себя Кричера, а ещё через день появилась Глория. Сколько дней уже не было отца, Олдин сказать не мог. Глория укладывала его спать, когда наступал поздний вечер, и будила его по утрам, но он как-то не додумался начать следить за ходом дней. Три недели? Идя в столовую, Олдин проходил мимо окна и видел, что на улице ещё стоит жаркое лето. Может, две? После завтрака Глория давала ему стопки пергамента с разными заданиями — наверное, от бабушки. Иногда приносила новые учебники или просто какие-нибудь книжки. Олдину надоело всё. Он проводил большую часть дня, тихонько плача в подушку. Или просто лёжа на кровати, таращась на остановившиеся рисунки, надеясь, что отец скоро вернётся и они выйдут наружу, к летнему солнцу и свежему воздуху. *** Один раз, проснувшись, Олдин увидел, что посреди его комнаты стоит сундук (синий с рисунком из чёрных листьев, тот, что всегда стоял в прихожей), а Глория роется в его шкафу, достаёт его вещи и раскладывает их по стопкам вокруг сундука. С Олдина моментально слетели остатки сна. — Ты что делаешь? — зашипел он, вскакивая с кровати. Глория, конечно, ничего не ответила — он и не ждал этого. Зато она остановилась, повернув голову в его сторону, и Олдин, уже шлёпая босыми ногами по холодному полу, вырвал свои штаны у неё из рук. Глория тут же замахнулась, но он ловко увернулся от подзатыльника. Волшебной палочки у неё не было, и она иногда пыталась применить физическую силу. Олдин хотел бы сказать, что наловчился уворачиваться, но, по правде, Глория была такой медленной и неуклюжей, что от неё увернулся бы кто угодно. — Это моя одежда! — Олдин попытался принять себе грозный вид. — Я расскажу бабушке, что это ты развела тут беспорядок! Глория смотрела на него пустым вглядом, и всё так же едва заметно улыбаясь. Она не мешала ему запихивать свои вещи обратно в шкаф, уже не так аккуратно, и отодвигать сундук к стене. Она повела его на завтрак, как обычно в эти дни, и он решил, что на этом всё закончилось. Он заметил, что что-то не так, только когда пора было переодеться в пижаму. Шкаф был пуст — сундук стоял там же, у стены, но со сложенной внутрь одеждой. Олдин сжал кулаки. — Зачем? — спросил он у Глории. И Глория, впервые за все эти дни, ответила. Через два дня Олдин отправился в Дурмстранг.