В его руках

Прошло уже два дня с того злосчастного момента, как Стивен вместе с Джеймсом покинули штаб-квартиру Щ.И.Т.а. За то недолгое время, что Барнс находился в его собственных апартаментах, Роджерсу так и не удалось ни разу заговорить с ним, но и безрассудных внезапных нападений со стороны Барнса больше не наблюдалось, что, несомненно, радовало. Стоило Стиву сделать очередную необдуманную попытку завести разговор на какую-то совершенно обыденную, бытовую тему, как Баки жестоко осаждал его либо мрачным гнетущим молчанием, либо едкой саркастичной колкостью, либо вовсе уходил в отведенную ему комнату, желая побыть наедине с собственными неотвязными мыслями, что больше походили на многочисленные обрывки давно потерявших свои прежние яркость и поразительную четкость, потускневших с неумолимым течением времени воспоминаний или, в крайнем случае, то было схоже с сенситивным бредом человека, чью жизнь медленно отравляют неисчислимые психические расстройства. Определенно точно Стив понял одно: Баки пугают чрезмерно громкие звуки, он ненавидит шум, — и это не казалось чем-либо из ряда вон выходящим, необычным или странным, — это было вполне предсказуемо и ничуть не удивило и не шокировало Роджерса, как только ему довелось узнать это. Однажды он неловко уронил на пол металлокерамическую сковородку, что с оглушительным дребезжащим звоном упала на кафельный пол, заставив Джеймса, стоявшего в дверях, рефлекторно отшатнуться в сторону от источника исходящего звука, и он едва устоял на ногах, наткнувшись на кухонный стол у стены. Его губы были плотно сжаты в тонкую дрожащую линию, а его на мгновение прояснившийся взгляд лихорадочно метался от злосчастного кухонного приспособления к Стивену, что пребывал в не меньшем исступлении, чем сам Солдат. Стив неоднократно пытался заговорить с Барнсом после того хорошо запечатлевшегося в памяти обоих случая, но Джеймс упорно молчал, не желая, чтобы разговор об этом даже начинался; стоит непременно отметить: Роджерс и не планировал сдаваться. — Баки? — начал Стивен, когда одним душным поздним вечером они, досмотрев уже второй выпуск типичного, бездарного, серого ток-шоу, ничем не отличающегося от миллионов прочих, значащихся в телевизионной программе, — но, успел мысленно отметить Роджерс, Барнс не имел особых предпочтений насчет того, что приходится смотреть за неимением широкого выбора. Как и ожидал Капитан, ответа не последовало, но он был уверен: Джеймс слушает его, — потому он и продолжил, переведя дух: — Я просто хочу, чтобы ты знал: я готов тебя выслушать. Вялая горькая усмешка Солдата, — и Роджерсу становится откровенно не по себе, он сглатывает образовавшийся в горле липкий ком и говорит: — Я абсолютно серьезно, Баки. Ты можешь мне… — Нет, — такое же холодное, как и гладкая металлическая, отполированная до блеска поверхность неживой руки, которой осторожно коснулся Стивен в ненавязчивом дружеском жесте. — По какой причине, Баки? Характерное мягкое жужжание бионической конечности — и Джеймс демонстративно, небрежно стряхивает ладонь Стива, так и не произнеся при этом ни слова. — Нет. — Хорошо. Я не настаиваю. Вновь между ними повисло минутное натянутое молчание, нарушить которое Роджерс решился-таки: — Я открою окно? Душно. — Да, — короткое, резкое, слишком поспешно произнесенное, отчего Стивену уже в который раз за эти три дня стало неловко, но он все же, замешкавшись лишь на секунду, подходит к окну и, повернув ручку под углом тридцати градусов, открывает его на верхнее проветривание. Роджерс не собирается возвращаться на прежнее место — на удобный мягкий диван, по левую сторону от Джеймса; он так и остался стоять у подоконника, неотрывно вглядываясь в хмурое выражение лица Барнса. Стив из последних сил борется с самим собой: ему хочется бежать, и бежать как можно дальше, — от Солдата, от Баки, от собственных сомнений и выводов. Ему становится нестерпимо холодно, и все еще тревожно теплящаяся надежда в груди начинает постепенно угасать, как догорают, а затем медленно гаснут тонкие восковые свечи. Стивен хочет заговорить, но не может произнести ни слова, — только выжидающе смотрит на Джеймса: может, тот решит начать первым? — конечно же нет, Барнс не станет говорить с ним, глупо рассчитывать на это. — Баки… — вырывается у Роджерса, прежде чем он успевает тщательно продумать, что собирается сказать дальше, что следует сказать дальше. Внезапный стремительно нарастающий натужный гул барахлящего, уже ненового двигателя мотоцикла прорезавший ломкую ночную тишину, ненадолго воцарившуюся за окном, великодушно избавил Стивена от необходимости продолжать, а в особенности не позволило ему закончить начатую мысль то, что произошло мгновением позже: Джеймс подхватился с места, лихорадочно пытаясь отыскать взглядом, мечущимся из стороны в сторону, источник приближающегося мощного звука. Неосторожный взмах правой рукой — хрупкая настольная лампа падает с низкой прикроватной тумбочки, разбивается вдребезги, наполняя комнату, погрузившуюся в бледный сумрак, жалобным звоном бьющегося стекла. Солдат пятится назад — к двери — пока с силой не врезается спиной в стену, плавно оседая на пол. Он зажимает уши ладонями: холод металла обжигает кожу головы, когда пальцы бионической руки, путаются в отросших волосах, больно дергая и вырывая несколько тонких прядей; мучительный стон — и долгожданная тишина, прерываемая на этот раз лишь частыми рваными хрипами. Роджерс не успевает среагировать настолько молниеносно, насколько это требовалась в тот момент; но, придя в себя, он, спотыкаясь, бросается к своему Баки, опускается на колени, трясущимися руками бережно отнимает ладони друга от головы, аккуратно выпутывает бионические пальцы из плена растрепанных, взлохмаченных волос, стараясь в полутьме не причинить боли, не спугнуть. Стивен придвигается ближе, обнимает одной рукой, прижимает к себе, не переставая тихо, почти шепотом, звать по имени. Их обоих нещадно колотит. — Баки! Баки?.. Посмотри на меня, — приглушенный голос Роджерса доносится до него, словно сквозь толщу плотной стоячей воды. Джеймс крупно дрожит, и Стив не перестает успокаивающе гладить его по спине, чувствуя, как тот постепенно, отнюдь не сразу, но успокаивается; дыхание Зимнего солдата становится ровнее, стальное самообладание и железная выдержка возвращаются к нему вновь, и он смело поднимает голову, но смотрит уже без ледяной жестокой насмешки, озорно играющей во взгляде, без немного вызова, — глядит так, как когда-то на Роджерса глядел Баки. Баки. Командное внеплановое задание, скорейшее завершение которого было уже не за горами, — дело шло как по торной дороге; отряд принял единогласное решение разделиться, так как в этом случае их деятельность сможет оставаться незамеченной и незафиксированной приборами круглосуточного непрерывного наблюдения гораздо дольше, и в целом объем времени работы значительно сократится. Прямо — и поворот влево, затем снова прямо — и поворот, но уже вправо. Оружейный склад, механическая дверь комплексной защиты не заперта, что наводило на соответствующие мысли. Вдруг — красноречивый щелчок спускового рычага. Последовала томительная пара секунд; Солдат не сразу смог осознать всю суть того, что сейчас должно было произойти. Гулкий взрыв подавляющей мощи обрушил на них тонны рабочей арматуры, опалубочную конструкцию, с ужасающим треском падали прочные железобетонные плиты, — так, как если бы они были лишь декоративным хрусталем. Однотонный протяжный звон бьющегося стекла, разлетевшегося на мелкие острые осколки под давлением, стоял в ушах, сводя с ума, мешая пытаться адекватно, здраво оценить ситуацию и совершить какие-либо следующие действия. Кругом неистово полыхало слепящее глаза горячее пламя, — удушливая смертельная жара вмиг охватила помещение; легкие жгло огнем, и вдохнуть уже практически не представлялось возможным. Взрывной волной Джеймса отбросило к противоположной стене, словно тот был безжизненной тряпичной куклой. Растянувшись на полу, что грозил в любой момент обвалиться, похоронив под обломками весь отряд, Барнс попытался дотянуться до приемо-передающего устройства, зафиксированного на поясе амортизирующего костюма, незначительно смягчившего дальнее падение, но слишком поздно понял, что пытаться связаться с кем-либо не имеет смысла: оперативная связь нарушена — связаться с кем-либо невозможно. Тяжелая погнутая опорная балка обрушилась сверху, серьезно придавив тело Солдата и окончательно выбив из него дух. Затуманенное давящей болью, пульсация которой распространялась от бедер к немеющим кончикам пальцев, сознание то предательски угасало, то играючи, неожиданно возвращалось вновь, бесстыдно дразня. Классифицировать неизвестный снаряд по назначению не удалось, но произведенный эффект был схож с результативным действием разновидности оборонительной гранаты. Это был, вне сомнений, хороший выбор со стороны противника: подобные взрывчатые боеприпасы обладают непосредственной дальностью сплошного поражения живой силы в радиусе десяти метров, а шанс на получение болезненных ранений осколками элемента запала сохраняются на дистанции около ста метров. — Вот же блядь, — охрипший грубый голос Рамлоу едва можно было расслышать сквозь нарастающий безжалостный рев яростного всепоглощающего пламени. Он, подобравшись ближе, насколько то представлялось возможным, перехватил изогнутый брус с одного конца и, чувствуя как бритвенно-острые неровные края металлических волокон безжалостно режут и без того в значительной степени обожженную раскаленной поверхностью железа кожу ладоней, приложил усилия, чтобы сдвинуть элемент конструкции с места, — но тяжелая балка отклонилась лишь на несколько сантиметров. — Дерьмо, блядь. Едкий угарный дым забивал дыхательные пути; из-за катастрофической нехватки кислорода в глазах темнело с каждой потерянной напрасно секундой, — нужно было немедленно уходить: с Солдатом или без него. Ко всему прочему, переместить брус массой не менее ста килограмм, не навредив при этом Барнсу, являлось невозможным: в лучшем случае тому грозило получить максимум несколько лишних ушибов, что не были бы заметны и вовсе на фоне прочих полученных травм, но в неблагоприятном исходе действий — результатом мог бы стать перелом костей таза. Наклонившись к лицу Джеймса, измазанному черным налетом стелющегося по полу ядовитого дыма, Брок наотмашь отвесил ему ощутимую пощечину, приводя в чувство: — Слышишь… — его тело сотряс приступ надсадного кашля, — …меня? Ты! Должен! — последовала еще одна звонкая болезненная пощечина. — Помочь мне! Давай же! В ответ — расфокусированный влажный взгляд глаз, цвет которых теперь казался иссиня-черным. — Блядь, помоги… — теперь Рамлоу уже задыхался, из груди его вырывались сдавленные хрипы. — Помоги мне поднять эту херню! Солдат не слышит слов из-за низкого перекатистого гула в ушах, но прекрасно понимает, что от него требуется: бионическая рука издает дребезжащее протяжное жужжание и упирается в накалившуюся от продолжающей нарастать в помещении температуры поверхность металлической балки, приподнимая, отчего она накренилась. Брок, ясно сознавая, что терять нельзя ни секунды, подхватил брус снизу, приложив немалое количество усилий, что в итоге полностью окупились полученным дальнейшим результатом: вместе, спустя несколько томительных мгновений, им удалось сдвинуть с места рухнувшую опорную конструкцию, что с тошнотворным, режущим слух лязгом, опрокинулась по левую сторону от Джеймса. Ладони Рамлоу были в крови: запекшейся от неумолимого жара и свежей, что сочилась из только что приобретенных ран. Барнс тяжело и глубоко дышал полной грудью, уже не заботясь о том, что из-за оседающих на стенках дыхательных путей мельчайших частиц сажи ему с каждым разом проблематичнее сделать следующий жизненно необходимый вдох. Сухая горячая пыль разъедала глаза, устремленные вверх — под потолок, где клубился, стремительно заполняя свободное пространство помещения багрово-черный непроглядный дым, кислые пары которого усиливали головокружение. Постепенно плавно проваливаться в тоскливую пепельно-серую темноту было страшно; умирать вот так было страшно в равной мере. Их не станут искать, их уже сочли погибшими. Черт, это не так: они живы, но они здесь одни. В здании больше нет ни единого живого человека — непострадавшая часть команды снаружи. Нет. Нет-нет-нет-нет, все не должно кончаться так. Не здесь, не сегодня, не с ними. Кости ломило от ноющей боли, легкие горели. Едва хватает сил, чтобы на выдохе произнести: — С… С-спасибо… Едва хватает сил, чтобы, падая рядом, прохрипеть в ответ: — Зат… кнись. — Я не помню, как мы спаслись тогда. — И не надо, Бак, не думай об этом. — Приходится. — Нельзя всю жизнь оглядываться назад, — говорит Стивен, рассеянно поглаживая Джеймса по волосам, не отдавая себе непосредственного отчета в действиях: то выходило само собой, ненамеренно. — Не это ли ты бесконечно делаешь, Роджерс? — ухмыляется Барнс, поднимая голову и заглядывая в глаза собеседнику. — Я не позволяю себе забыть этого, но этим не живу. Баки сползает чуть ниже, удобнее устраиваясь между ног Стивена, расположившегося у стены. — Я считал, что это одно и то же. — Если тебя тянет на дно то, чем ты живешь, — это не одно и то же. Продолжительное давящее молчание — совсем не то, чего Стив пытался добиться этим вынужденным коротким разговором, окончившимся, по всей видимости, не на доброй ноте. Теперь он мог ощутить мрачное напряжение, исходящее от Джеймса, едва ли не физически. Все пошло не так. — Баки, если я что-то… — Ты думаешь, что знаешь обо мне все, и ты глубоко ошибаешься в этом, Роджерс. Ты не знаешь и одной пятой, — четко, механически, грубо, точно выплевывая одно за другим саднящие слова, говорит Солдат, поднимаясь на ноги. Он уходит. И Стивен не понимает: что раз за разом он делает не так, в чем снова и снова не устает ошибаться? Проходя мимо комнаты, дверь в которую бесчисленное множество раз захлопывалась перед его носом, он, прислоняясь лбом к гладкой деревянной поверхности, шепчет: — Спокойной ночи, Баки. — Убирайся. И теперь — настала очередь Роджерса уходить. Ближе к пяти часам утра, когда за окном уже начинает светать, он слышит, как с грохотом и красноречивым треском в соседней комнате опрокидывается стол, как тихо скрипит настенный карниз, с которого сдирают ажурные полупрозрачные шторы, как с крупного стеллажа на пол сыплются книги в дорогом переплете, которые он же, Стив, будет через несколько часов собирать и ставить на положенное место. И он не может сомкнуть глаз до самого рассвета. Наверное, Баки тоже не спал.