В его руках

Определенно, Баки, вновь и вновь безжалостно терзаемый кошмарными сновидениями, не спал уже которую ночь подряд. Стоило ему смежить ненадолго веки — грубый, резкий голос, вырывающий из мягких объятий забытья, чеканит одно за другим, словно с каждым новым ударом высекая кувалдой из раскаленного добела металлического прута искры, слова: «Объект — прибыл, цель — захвачена. Приказ: обезвредить. Вперед, Солдат». Ненавистные четыре стены, давящие на прояснившееся сознание и раскатистое, дезориентирующее в пространстве эхо, медленно тонущее в удаляющемся звуке тяжелых шагов. Внезапно — серая тьма, затем — спекшаяся черная кровь — чужая ли? — на живой ладони, пестрящей ссадинами и многочисленными порезами. Вспышка — и мрак, за ним — глухой хрип и нечленораздельный шепот, прервавшийся тошнотворным сухим хрустом. Блаженная прохлада — и пульсация спазматической боли в левом бедре. Короткая пауза, словно передышка, — и порывистый теплый летний ветер, шаловливо играющий в волосах; следом — холодное и острое, как двустороннее лезвие боевого кинжала: «Заново! Обнулить». Снова — наложение электродов, указание максимально допустимых параметров электрического сигнала, проводимого к чувствительным рецепторам структур головного мозга, и — душераздирающий крик сквозь плотно стиснутые зубы. Затрудненный вдох — и стонущий выдох. Неподвижный взгляд устремлен в потолок. Вдох-выдох — и в очередной раз Джеймс делает вид, будто ничего не происходит. Вернувшись с утренней пробежки, Роджерс обнаруживает Солдата, низко склонившегося над чашкой с кофе, за кухонным столом, — и, осторожно приблизившись, садится напротив. Джеймс медленно, тяжело поднимает голову, словно та была целиком сделана из свинца, и смотрит в лицо Стиву, а взгляд — усталый и воспаленный, под глазами залегли глубокие тени. И Роджерсу не хочется на это смотреть, он изо всех последних сил сдерживается, чтобы не отвернуться к окну. Но ему надоело молчать, закрывая на все глаза, пытаться скрыться от того, от чего уйти невозможно, — ведь Стив мог быть кем угодно, но жалким трусом он не был никогда. Никогда, пока речь не зашла о Баки. Каждое адресованное Джеймсу слово давалось Роджерсу с превеликим трудом, силами совершаемой внутренней борьбы с самим собой. И он решается начать издалека: — Как долго ты… — Кем были твои родители? — бестактно перебивает Солдат, не желая ни слушать, ни отвечать на еще неозвученный, но уже предсказуемый вопрос. — Что? — Они были ирландскими эмигрантами, — подчеркнутая констатация факта, но никак уж не требующая утверждения формулировка мысли. — Да… Да, верно, это так, — потрясенный, Стивен не сразу смог подобрать нужные слова. — Значит — не сон, — со страдальческим вздохом Барнс откидывается на спинку кухонного стула, крепко зажмурившись. Он мог трусливо утаивать многие собственные жизненные аспекты, мог безотчетно лгать, но, каких нечеловеческих усилий бы Джеймс не прилагал, от самого себя уйти ему не удастся. Он чертовски устал — и это было совершенно очевидно. Устал от всего: от неотступных бесформенных мыслей, от иррациональных внутренних тревожных состояний, порождающих большую часть из бесчисленных мучительных сновидений, от надоедливого Роджерса, что все еще продолжает день за днем ходить вокруг да около, никак не решаясь подобраться ближе, от своего неконтролируемого, непредсказуемого альтер-эго, о котором непомерно часто упоминалось в медицинских документах и справочных материалах, но о котором ему самому было катастрофически мало известно. Но Стивену было известно по меньшей мере все, что тот старательно умалчивал. — Ты в порядке? — глупый-глупый-глупый вопрос: разумеется, Баки не был в порядке на протяжении довольно длительного промежутка времени. — Да, — незамедлительный и вполне ожидаемый, но неверный ответ, — неудачно и ненадежно замаскированная ложь, о чем они оба знают заранее; только Джеймс не будет с ним честен, — учитывать приходилось и эту деталь. Стив не выдерживает первым: он сдается и спешно переводит взгляд на собственные сцепленные в замок пальцы, мысленно признавая свое поражение, которых на его счету было не так уж и много, — но Роджерсу не доводилось ранее участвовать в подобных операциях, он не был преждевременно информирован и ознакомлен с порядком действий, и принимать решения теперь ему приходилось наобум, на свой страх и риск. И он боялся неловко оступиться и потерять только что обретенное равновесие. Но еще больше он боялся потерять Баки. — Не нужно, Бак. Джеймс молча подается вперед и вопросительно, выжидающе смотрит. — Не нужно притворяться, что все нормально. Рано или поздно тебя это сломает, и я уже ничем не смогу помочь. Ленивая сухая усмешка кривит губы Солдата, а взгляд — режет без ножа: — А будто сейчас можешь? — в недрогнувшем голосе чувствуется горечь напополам с немой отравляющей печалью; подобные интонации в разговоре — не редкость для Джеймса, и становиться случайным свидетелем этого — больно каждый раз. — Я верю, — говорит Стив, больше убеждая в том самого себя, нежели своего Баки. — Я верю в это. Ухмылка Солдата меняет свои прежние очертания — становится нахальной, еще более вызывающей, издевательской, — и лицо Барнса начинает казаться Стивену пугающе далеким и чужим. — Во что ты веришь еще, Роджерс? — пренебрежительно бросает Солдат. — Должно быть, в счастливые развязки? Да только таковых в жизни не бывает. И вновь сосредоточенное продолжительное молчание, после чего Стив находит в себе силы слабо, потерянно произнести в ответ: — Еще я верю в тебя. — Напрасно, — сквозь стиснутые зубы цедит Джеймс и, поднявшись, решительно направляется в сторону кухонной двери, ведущей в длинный коридор. — Раньше ты был благодарен мне за это, — Роджерс встает из-за стола следом, впервые за долгое время значительно повысив голос. Солдат останавливается на полпути, напряженно ведет плечами, разминая затекшие мышцы, силясь унять предательскую нервную дрожь во всем теле. Он не поворачивается, но стоит ровно, высоко подняв голову, и упрямо не роняет ни слова. Нет, Стив не жалеет о сказанном, он не собирается извиняться, растерянно запинаясь и не понимая: по какой причине, зачем он просит прощения? — он лишь внимательно смотрит, — ждет ответной реакции Барнса, которая непременно должна была последовать. И она последовала. Бионический протез, издавая мягкое механическое жужжание, сопровождающееся глухим щелчком, плавно движется, сгибая руку в искусственном локтевом суставе и поднимая металлическую ладонь вверх. — Раньше я не смывал с нее чужую кровь. Стивен готов отдать многое, чтобы лишиться на мгновение памяти, рисующей старые, но до невозможного ужаса хорошо запечатлевшиеся в подсознании, смазанные картины. Разбуженные воспоминания — лишняя деталь, причиняющая слишком много безнадежной боли, которую парой дней позже будет тяжело унять, заставить, принудить вести себя несколько тише, вызывать чуть меньше заунывного шума в ушах и неконтролируемых эмоций. — Приходилось смывать с обеих, — четкое и твердое, несмотря на то, как больно оно дерет изнутри. Томительная для обоих секунда — и следует уточняющее дополнение, завершающее начатую мысль: — Мою кровь. Солдат вздрагивает, словно почувствовав неожиданный мощный удар электрическим током, — и оборачивается через плечо, смотрит: потерянно, беспомощно, умоляюще, но не выглядит притом отвратительно жалко. Изнурительный холод нещадно жжет обоих — и Стив отчетливо видит: Джеймс — ранен; он тихо, едва ли не беззвучно стонет, не смея просить о помощи, не смея просить ни о чем-либо другом. Подобный взгляд Роджерс так ясно помнит, будто столкнулся с ним лишь вчера. Горячая багряная кровь стекала по подбородку, на языке — солоноватый железистый привкус. Сделать вдох носом проблематично, поэтому дышать приходилось ртом, игнорируя ноющую боль в области грудной клетки, под ребрами. Долгожданная прохлада приносит невероятное облегчение, сопровождающееся дрожащим вздохом: — Спасибо. — Заткнись, — грубое, а в строгом взгляде — невольное тихое волнение, отчего губы самопроизвольно растягиваются в подобии кривой, но искренней улыбки. Приятная тяжесть чужой ладони на хрупком плече успокаивает, не позволяет подняться, приняв сидячее положение. Стив неуверенно тянет к нему руку, но Баки поднимается, спешит уйти, не оглянувшись, — отчего больно обоим. Ладони перепачканы засыхающей, темнеющей кровью, которую Барнс старательно смывает под тонкой струей теплой воды, отвратительного цвета ржавчины. Старательная начищенная до блеска белоснежная поверхность раковины — в тускнеющих алых разводах; смотреть на них — тошно, больно. Он крепко жмурится, пока за глазами не начинает неприятно тянуть и ломить, — и глядит снова — неотрывно. Сквозь грудную клетку — бешено колотится сердце, — привычная, но навязчивая боль сонно ворочается внутри, пробуждаясь от мертвой дремоты. Баки смутно кажется, что он был чересчур, непозволительно резок и несдержан, и робкое чувство вины тяготит его — ему приходится вернуться в блекло-оранжевый полумрак спальной комнаты, где длинные когтистые тени ползут, крадучись, по неровному полу, от которого тянет томительным холодом. — Я должен сказать твоей матери. Произнесенное на рваном выдохе «нет!» заставляет его вздрогнуть. И ему страшно: ведь однажды он может не оказаться рядом. Баки собирается озвучить свои худшие опасения по этому поводу, но молчит — и взгляд, — тоскливо-печальный, молящийт— от которого холодеет внутри; Стив отворачивается, избегая его. Роджерс не сразу смог осознать: он остался один — Джеймс ушел; очередной постыдный проигрыш. Еще — короткое телефонное сообщение, полученное от Романофф, и Стивен почти рад вовремя подвернувшейся случайной возможности отлучиться под этим предлогом.

***

Санкционированная разведывательная операция была основательно точно подготовлена; все было тщательно отработано и спланировано — теперь нужно было лишь действовать по составленному сценарию: незаметное проникновение, взятие под контроль гражданского объекта и незамедлительное воспрепятствование использованию химического вооружения, имеющегося в немалом наличии у противника. Действуя в составе минимальной численности, оставаться незафиксированными датчиками видеонаблюдения и сохранять при этом боевую мобильность передвижения было многим проще. Но только в том случае, если вас не перенаправляют к складу запрещенных наркотических веществ, где сосредоточена третья часть всех оборонительных частей противника. Тактика непредвиденно изменилась: последовало указание идти напролом, по возможности отбиваясь и нейтрализуя охранную систему врага. Романофф реагирует мгновенно, применяет различные техники ведения ближнего боя, бесцеремонно наносит удары один за другим, — несколько служащих частного охранного предприятия повержены. Роджерс же — бьет неохотно, движения его несколько заторможены, медлительны, ответная реакция с его стороны едва ли не равна нулю. Наташа без каких-либо колебаний, с удивительной легкостью и быстротой укладывает на лопатки еще двоих мужчин в снаряжении подразделения централизованного наблюдения, — и помогает Стивену расправиться с оставшимися троими. Утерев рукой, облаченной в перчатку кровь с разбитой губы, Капитан отрывисто благодарит ее, все еще погруженный в свои докучливые размышления. — Что-то ты не в форме, — добродушно усмехается Романофф, попутно стараясь как можно скорее разобраться в сложном механизме цилиндрового замка. Манипуляционное вскрытие прошло успешно, хоть и заняло определенное количество драгоценного времени. Тяжелая противопожарная дверь плавно поддается, мягко щелкают глубокие засовы — оказавшись внутри небольшого помещения, Наташа выводит из рабочего строя сигнализационную систему, Роджерс — открывает вахтенный журнал, внимательно изучает оглавление, ищет нужную страницу и ошеломленно качает головой: — Удивительно, что их кантору не прикрыли в первые же дни основания. — Что там? — коротко интересуется Романофф, попутно пытаясь наладить внезапно прервавшуюся связь и передать участникам группы захвата сигнал с координатами собственного местонахождения. — 3-нофталиндол, дигидрокодеин, 7-гидроксимитрагинин, гидрохлорид морфина, 4-метиламенорекс, норациметадол, фенметразин и их производные химические реагенты. — Видимо, они имели крупный свободный оборот психотропных и наркотических веществ, — констатирует Наташа, напряженно поджав губы. — Связь накрылась: высокочастотные волны передач хороши, но имеют узкий диапазон действия. — Мы застряли здесь? — Пока им не придет в голову спуститься на нижние этажи, — недвусмысленная ласковая улыбка предвещала начало долгого, но никак не утомительного задушевного разговора. Наташа — интересный человек, понимающий и разносторонний собеседник; она обладает поразительным умением непременно найти изысканный подход к каждому человеку, — и Стивен в этом случае исключением не был. Неизмеримая минута, проведенная в сосредоточенном молчании — и предсказуемый вопрос, легкая, незамысловатая формулировка которого вовсе сбила Роджерса с толку: — Что с Барнсом? Пристальный, наблюдательный взгляд — Стивен чувствует, как ожидаемо вспотели его ладони, — но молчит, лишь тихо, устало вздыхая. — Все плачевно? — спешит с безошибочной догадкой Романофф; интонации ее спокойного голоса с легкой приятной хрипотцой — непринужденны, небрежны, — но оттого на душе у Стива становится еще более скверно. — Нет, — он как можно более безразлично пожимает плечами, — все в порядке. Скептическая улыбка девушки заставляет его понять, что так просто уйти от разговора ему не удастся, — и Стивен внутренне стонет: он не хочет вести об этом речь. — Надо же: врать ты так и не научился, — сладко тянет Наташа, прислоняясь спиной к стене и скрещивая руки на груди, а взгляд ее — по-прежнему пытливый, настойчивый, — так иногда смотрит Баки. — Я работаю над этим, — грустно усмехается Роджерс, повернувшись к столу с вахтенным журналом. Игнорируя сказанное приятелем, Романофф продолжает: — О нем ты весь день думаешь? — Вести операцию молча ты не умеешь? — саркастический вопрос, не требующий ответа. — Все, зависящее от нас, мы выполнили — так почему бы не поговорить? Приемо-передающее устройство в руках Наташи сухо потрескивает — контактные помехи — и они оба уже могут слышать едва различимые на фоне низкочастотного шума некоторые обрывки диалогов второй части, специализирующейся на оккупации гражданских объектов. — Неужели. Они на подходе, — медленно, облегченно выдохнув, говорит Романофф. Снова — неподвижная пугливая тишина, нарушает которую лишь тяжелое гудение холодильного оборудования в помещении и режущее слух шипение радиоприемного аппарата Наташи. — Я знаю: ты веришь в него, — острый участливый взгляд, в котором — понимание. — Только дай ему увидеть это. Разумеется, Стив верит в Баки — молча, искренне, отчаянно; он чувствует: тот непременно справится, стоит лишь дать ему твердую опору, от которой можно уверенно оттолкнуться. Оставшиеся часы операции — полное оформление об официальной, законной процедуре изъятия запрещенных препаратов, распространение которых нелегально велось в пределах Соединенных Штатов, подписание доброй кучи имеющих юридическое значение документов, многочисленных бумаг и прочих играющих важную роль материалов — тянулись, точно плотная, но притом эластичная резина. Стивен продолжал чувствовать на себе озабоченный, слегка взволнованный, подбадривающий взгляд Романофф, даже когда — наконец-то! — оказался в собственной съемной квартире, устало привалившись к косяку двери. Он мог почти физически ощутить ее нематериальное присутствие рядом. Она желала оказать всевозможную своеобразную поддержку, — и Роджерс был благодарен ей за это, хоть и оставался надежно убежден в том, что сумеет справиться самостоятельно. Все зависело от него самого. Все было в его руках. На часах — полночь. Стив, стараясь ступать осторожнее, тише, насколько это было возможно, идет — едва ли не крадется — вдоль стены коридора; останавливается — больше по привычке, интуитивно — у плотно закрытой комнатной двери, за которой, думается ему, наверное, уже давно тревожно дремлет Джеймс. Роджерс чувствует: внутри — на поверхности и в самой глубине — все трещит по швам. Он, давно побежденный, вынужден, окончательно сдаваясь, складывая у ног собственное оружие, признаться в том, что уже не в силах быть уверенным ни в себе, ни в окружающих. Неизменно верить он продолжал лишь в своего Баки. — Ничего больше не помню: ни тебя, ни когда все решило пойти по ебеням, — голос: неожиданно резкий, пугающе ровный, чеканный. — За этим пришел? — язвительно-ядовитая защитная реакция. Джеймс, как натянутая до возможного предела струна, пребывает в постоянном неизбывном напряжении: он внутренне чувствует неотвратимое приближение опасности, он не в меру подозрителен, что невольно наводит на печальные, невеселые мысли о наличии параноидального синдрома, — нет, Солдат никак уж не боится, напротив — он готов и способен отразить нанесенный вслепую удар, но — крайне осмотрителен и чрезмерно недоверчив ко всему, чем оказался окружен. Стив непозволительно долго медлит с ответом, и Барнс, не смея твердо полагаться на кристальную, абсолютную трезвость собственного рассудка, нехотя задумывается: быть может, там, за дверью никто и не находился? — Нет, — рассеянное и до такой степени тоскливо, безнадежно прозвучавшее, что Роджерс сам остро чувствует, как сжимается сердце, больно обжигая изнутри. — Спокойной ночи, Бак. Он собирается уйти: это невыносимо, — но неровное, сбивчивое, шумное дыхание и жесткое, холодное, точно стальное покрытие боевого кинжала на ощупь, слышится: — Стой, — словно сказанное поневоле, случайно, — и Стивен стоит — как по приказу, — будто вкопанный. Он послушно, терпеливо ждет, но Джеймс больше не говорит ни слова — опять неловкое, сосредоточенное молчание. — Войди, — Роджерс не в силах больше сдерживать рвущиеся наружу бесчисленные эмоции — он облегченно, непроизвольно вздыхает и почти может себе ясно представить, как самодовольно и цинично в этот момент усмехается Солдат. Стив толкает дверь — та поддается сразу же — и он внутри. Комната залита тусклыми густыми тенями, медленно, лениво расползающимися по полу в противоположных направлениях, принимая различные невообразимые формы. Барнс, по-прежнему напряженный, лежит на самом краю просторной кровати, не шевелясь — только грудь его тяжело вздымается и опадает. — Останься, — и Стивен остается: садится на край кровати, смотрит — выжидающе, озадаченно, смущенно. — В чем дело? — все же находит в себе силы спросить Роджерс. — Мучают кошмары? — опрометчиво осмеливается предположить он, тут же мысленно пожалев о сказанном, — но Солдат непривычно спокоен, сдержан, на лице его — ни бледного размытого очертания испытываемых эмоций. — Не то слово. Стив чересчур слепо, убежденно верит в своего Баки, — но не может поверить в себя: не знает, не имеет понятия о том, какой шаг он должен сделать дальше, какие слова ему следует подобрать, как ему помочь. Он не привык сдаваться, — но ему непреодолимо хочется бежать: от себя, от Барнса. Роджерс медленно тянется к правой — живой — руке Солдата, накрывает его горячую ладонь своей — холодной на ощупь — и Джеймс устало закрывает глаза, пряча устремленный в потолок отрешенный взгляд. — Я рядом, Бак, — вовсе необязательно было говорить это: ведь тот, несомненно, понимает, видит, чувствует — несмотря на то, что упорно, раз за разом избегает собственных мыслей об этом, неизменно сторонится и продолжает игнорировать. Напрасно Стивен ждет — Джеймс не станет отвечать: он слишком изможден — его преследуют неуемные слабые отголоски прошлого, заставляя терзаться сомнениями в настоящем. Так жить нельзя, — понимает Роджерс, — но ведь Баки живет? — Спокойной ночи. — Я мало что помню, — но ты помнишь все. Расскажи, — просит Солдат, не открывая глаз. — Говорят, ты не умеешь лгать. — Должно быть, говорят правду, — горько усмехается Стив. — Ты не солжешь мне, — уверенно, абсолютно убежденно шепчет Джеймс. — Тебе надо отдохнуть. Я расскажу об этом позже, Бак. Конечно, Роджерс расскажет ему. Все расскажет, как только перестанет бежать от этого сам — ведь от себя бежать — глупо, бессмысленно и по меньшей мере бесполезно. Собственные безрассудные поступки, бессознательные ошибки следует принять как данное — без многословных доказательств — и идти дальше, стараясь не оступиться вновь, не соскользнуть и удержать хрупкое равновесие. Стив все расскажет ему. Ведь он не умеет лгать.