Время четырёх стихий

      Прошёл ещё один день в плену у дока. Утром, когда нас разбудил этот... Ах, не важно. Сразу после пробуждения я хотел уехать из этого места и больше туда не возвращаться. Однако доктор Бен (и почему хочется сказать доктор Беннер?) утверждал, да с такой горячностью (мне показалось, что вокруг него образовалось марево), что, каким бы ни было сильным моё желание не появляться здесь больше никогда, я всё равно когда-нибудь, да обязательно вернусь. Но что-то мне плохо в это верится. Джей же в свою очередь всё выпендривался перед тем парнем, про которого док что-то сказал. Кажется... А, не помню. Ну и ладно. Мне это всё равно не пригодится в жизни.       Помимо нашего небольшого просвещения касаемо произошедшего с нами, из которого я, конечно же, ничего не понял, находясь в это время в прострации от увиденного утром, были и совместные тренировки вместе с этим «новеньким», походившие на восточные единоборства и типичные показушные бои в фильмах Marvel. Я всё никак не мог отделаться от мысли, что Джей... стал водой. Я до сих пор не могу принять этот шокирующий меня факт. Либо нам ввели что-то из наркотических веществ, либо я просто спятил. И оба варианта возможны. Забавно. Как дальше жить? Ходить с табличкой «Хэй, здарова, а я псих» на груди? Конечно, есть ещё один вариант. Возможно, что этот так называемый док, всего лишь гипнотизёр, ибо не могло произойти с Джеем такое на самом деле. Это явно галлюцинация была. В конце-то концов, в каком мире мы живём, чтобы из комбинации каких-то химических веществ получить супергероя? Это же вам не кинокомиксы, где всё возможно.       В итоге, после долгих и весьма занудных речей как дока, так и этого Грейсона (о, я всё-таки вспомнил его имя), я наконец-то свалил домой. И случилось это чуть ли не под утро. Слава Богу, что автобусы до моего пригородного посёлка ходят почти круглосуточно. И как же мне повезло, что возле съезда в лес была нужная мне остановка.       На улице, да и в самом транспорте, было прохладно, озноб пробирал меня насквозь. Поёжившись в который раз (и кому взбрело в голову бродить по улицам в одних бриджах да лёгкой футболке, когда на дворе только начало мая?), я прислушался к тяжёлым басам в наушниках, которые успокаивали меня, усыпляли. Небо на границе с горизонтом постепенно светлело: солнце несло за собой новый день, но, лично для меня, всё тот же старый, который просто поставили на повтор.       Музыка сменилась на спокойную и умиротворённую, более подходящую для такого тихого и безлюдного утра, и я первым делом даже удивился, откуда взялась эта песня. Яркий диск солнца выглянул из-за деревьев, ослепляя меня своим чистым рассветным сиянием. Я отвернулся и закрыл глаза, чувствуя, как сонная голова тянет меня в сладкую дрёму, а мелодия в наушниках только помогает в этом. Но я очнулся, не давая утянуть себя в страну Морфея. Я почти доехал, так что не время впадать в автобусную спячку. Зевнув несколько раз подряд и вытерев сонные слёзы с глаз, я посмотрел в окно.       Показались знакомые холмы, небольшой сосновый лес, который взяли в засаду клёны, пруд с почти прозрачной водой, переливающейся в лучах солнца, частные дома со своими огородами и уже цветущими садами и всё то же старое дерево с огромной дырой у корней, похожее, скорее, на кроличью нору из «Алиса в Стране чудес», встречает у самого въезда в населённый пункт, который больше является пригородом Сан-Сити, нежели посёлком. Дом, милый дом. Осталось добраться до желанной кроватки, не провалившись где-нибудь под кустиком в такой сладкий сон.       Медленно шагая по тротуару от остановки, я вновь и вновь прокручивал случившееся в лаборатории. Такое сложно забыть и в такое сложно поверить. Я находил всё больше объяснений тому, что это какой-то обман зрения и ловко проделанные трюки, в которые мои глаза безотказно поверили. Возможно, что какие-нибудь спрятанные машины подделали всё это, обвели нас вокруг пальца. Но тогда что было в том огромном зале? Ощущение, что к ногам прицепили что-то весом в тонну, всё никак не покидало меня. После той «красной» ванны во время, как выразился док, испытаний, моё тело так и ноет от излишней тяжести. С каждым шагом мне всё сложнее было передвигаться и приходилось прилагать большие усилия. Я молил небеса, чтобы они дали мне сил добраться до дома не ползком. Но было бы неплохо и телепортироваться в свою комнату. Прямо на кровать. Прямо под одеяло. И почему мне не объяснили того, что с нами, со мной произошло? Что это за тяжесть такая?!       Все эти мысли раз за разом плыли друг за другом, сменяя одна другую, повторно появляясь в моей голове. И лишь когда на горизонте начал вырастать деревянный двухэтажный дом с тёмной крышей, покрашенный в белую краску и с небольшим ухоженным садом перед входом, а в нос ударил приятный, но в то же время резкий цветочный запах, всё будто переклинило. И тут я осознал: я дома. Наконец-то.       Осторожно открыв дверь и тихо проскользнув за порог, я, стараясь никого не разбудить внезапным скрипом, который в ещё сонном утре кажется намного громче, стал пробираться в свою комнату. Но в доме невыносимо пахло ароматным завтраком, и я понял, что обречён. И, будто подтверждая мои слова, за окном прокукарекал соседский петух, который частенько будил меня своей песней (однажды ночью я чуть ли не зажарил его на костре, но мистер Эл поймал меня с поличным. Спасибо ему хоть на том, что не пожаловался маме). Всё, я попал.       Аппетитное шипение масла на сковородке и яркая, словно маленькое солнце, яичница, посыпанная сверху свеженарезанной зеленью, приветливо мне улыбалась из своей временной обители. На столе уже большой стопкой лежали горячие, ароматные панкейки, а в прозрачном графине плескался пряный компот из вишни. Ответственной за все приготовления была стоявшая возле плиты женщина в фартуке, чьи волосы были собраны в растрёпанный пучок. И даже отсюда можно было разглядеть запёкшуюся грязь на её ноге. Мало кому она что-то скажет, но я, тихо вздохнув, мысленно вновь упрекнул женщину за то, что она снова возилась в саду, ну, или просто из-за того, что не понимал всей этой любви к противным корешкам и колючкам.       Пытаясь дышать спокойно и утихомирить взбунтовавшееся сердце, я тихо, но отчётливо сказал, перед этим приняв виноватый вид:       — Привет, мам.       Женщина слегка повернулась к нежданному гостю, едва уловимо дёрнув плечами. Её взгляд был бесчувственным, а глаза вяло рассматривали меня. Положив полотенце, что было на плече, на гарнитур и отключив плиту, после чего шипение становилось всё тише и тише, она направилась ко мне. Внутренне я приготовился к жёсткому отчёту: где был, что делал, почему не пришёл домой вовремя, почему не предупредил, что со мной произошло, понял ли, что в следующий раз надо делать по-другому?.. Я ожидал всё, что угодно, но никак не внезапные мамины крепкие объятия и поцелуй в наклонённую голову. Это было... чёрт, я даже не подготовился к этому морально. Всё просто перевернулось во мне, сердце ушло в пятки, взяв с собой чемодан с вещами. Как действовать в такой непредвиденной ситуации?       — Эм, мам? Давай... Давай без объятий, о'кей? — я приподнял одну бровь и выставил руки вперёд, чтобы добыть хоть один метр между нами. Мне нужно время, чтобы прийти в себя.       — Господи, Джим! Где ты был?! — мама смотрела прямо мне в глаза, и я что есть мочи пытался не прятать их. — Я вся испереживалась! Купи ты уже себе телефон, защити хоть как-нибудь мои нервы! — взмолилась она, стоя напротив меня. По её беглому взгляду я понял, что она хочет ещё раз меня обнять, и я, беспомощно подняв руки вверх, позволил ей сделать это. Главное, чтобы у неё опять проблем с сердцем не возникло.       — Мам, мне не нужен этот телефон, — спокойно буркнул я, утыкаясь своим подбородком в её макушку. — Он бесполезен. Да и звонить мне некому.       — Как это некому?! — удивилась мама, не отпустив меня. — А как же я? Твой папа? Сестра?       — Папа? Сестра? Ха! Они мне даже неродные! — вспылил я, отходя от неё. — Зачем мне звонить своему отчиму и сводной сестре? Просто так, чтобы передать привет? — я заметил лёгкую грусть в глазах мамы. — Ох, ладно, прости. Давай... давай не будем затрагивать опять эту тему, ладно? — зараза, снова я сказал это вслух. Сколько раз я уже доводил маму до слёз этими словами? — Чёрт возьми, как я голоден! Что у нас на завтрак? — я попытался придать своему голосу более весёлые нотки, чтобы лишний раз не приводить тоску и ссору в наш дом. Но он предательски давал сбой, выпуская тревогу.       — Ах, садись, садись, сейчас накормлю тебя, — мама, встряхнув головой, сразу пришла в себя, и я облегчённо вздохнул, радуясь тому факту, что она очень быстро меняла настроение. Иногда это было хорошо, но чаще всего мама этим только раздражала меня, Дэна и Олив. — Руки не забудь вымыть! Иди, — она подтолкнула меня в сторону выхода. — Придёшь, расскажешь, что с тобой было, и почему ты не ночевал дома целых два дня, — сказала мама перед тем, как я удалился в ванную.       — Хорошо, — засмеялся я, но мысленно представил себе этот пытливый завтрак. К тому же, мама сказала «два дня». А это уже плохой знак. Скоро начнётся буря. Крепись, Джим. Собирайся с духом. У тебя есть некоторое время, чтобы придумать отмазку. Сказать, что ночевал у Джея? Хм, возможно, это и прокатит. А, ладно, что уж заморачиваться. Как говорится, будь, что будет.       И только стоило мне отвернуться, как грустная улыбка приняла свой пост. Я не хотел попусту тревожить маму, а тем более рушить наши и так хрупкие отношения, которые мы еле сумели построить за эти несколько лет. Но язык мой — враг мой.       Четыре года тому назад, летом, мы всей семьёй отдыхали около местного озера. Старой семьёй. Папа, мама, я... Мы были счастливы, и, кажется, ничто не угрожало разрушением этих светлых и доверительных отношений. Но, как всегда, появляется это «но»: алкоголь. Сколько себя помню, а отец всегда любил выпить, но не до той степени, чтобы, шатаясь, ходить по дому и громко кричать на всё подряд. Папа, если и напивался, то сразу же ложился на боковую, при этом мирно посапывая и что-то невнятно бормоча во сне. Но больше меня веселило то, что он всегда спал калачиком. Однако там, на озере, пока я ходил по небольшому лесочку и то пинал палки, то залезал на деревья, отец успел неплохо так перебрать со спиртным и стал орать на маму, ударяя её практически через каждое грубое слово. Были сумерки, я больно и не различал происходящего, поэтому со счастливым лицом нёс в руках найденную мной в лесу странную деревяшку, которую хотел показать родителям. Странное поведение для подростка. Ей-Богу, как дитя малое.       — Папа, смотри, что я нашёл! Правда интересная... вещь, — отец в пьяной ярости рывком повернулся ко мне, и мне на секунду показалось, что его глаза горели ярко-красным, словно они принадлежали голодному до садизма хищнику, монстру, чудовищу.       — Заткнись, тварь, — прорычал папа.       Не понимая, как, я отлетел на пару метров к воде, обшаркав своё лицо до крови. Я не мог сообразить, что здесь вообще произошло, пока меня не было. Но и думать я тоже не мог: в голове словно играла тьма музыкантов-неумёх, глуша все попытки на добычу хоть какой-нибудь толковой мысли. В ушах стоял нестерпимый звон, а ушибленное тело так и ныло. Приподнявшись на локтях и прикусывая кровоточащую губу, я запуганными глазами посмотрел на огромную тушу, чьё лицо было практически не видно. Мысленно, конечно же, я понимал, что это всё тот же отец, но он был... совсем другой, будто его подменили.       — Ох, как же ты меня бесил, гадёныш. С самого детства от тебя одни хлопоты! В драки лезешь на каждом шагу, вечно суёшь нос не в свои дела... Я так хотел от тебя избавиться. Каждый день я вынашивал эту мысль, как паршивую занозу, но не осмеливался до сих пор. Всё, меня это доконало! Сдохни, тварь, сдохни! — он стал пинать меня в живот и в солнечное сплетение, а я лишь пытался сделать жалкие попытки защититься.       Но всё тело будто парализовало, я не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, не мог встать и дать отпор этому пьяному мужику, которого я так долго искренне называл отцом. Видно, я ошибался. Дурень. Через минуту всё тело покрылось ужасными ссадинами и увечьями, изо рта алой струёй текла кровь, сливаясь с другими кровоподтёками лица. Я стал похож на тряпичную безвольную куклу, с которой можно делать всё, что душе угодно.       Меня подняли за шкирку, по-хамски схватив за затылок. Адская боль скрутила это место, и я, издав протяжный вопль, больше походивший в этот момент на визг девчонки, заплаканными глазами смотрел прямо на своего некогда папашу. Он злорадно улыбался, оскалив свои чуть желтоватые зубы с острыми клыками. Мне ударили по челюсти, и я отхаркнул тёмной кровью на землю.       — Какая великолепная картина... За столько лет наконец лицезреть тебя всего искалеченного... Ах, бальзам на душу! — восхищённо говорил он, и через каждое его слово проскальзывал злой рык.       — По... чему... — еле сумел проговорить я, давясь собственной кровью.       — Прекрасно! — будто не услышав меня, продолжал он. — А знаешь, что, Джимми, мне этого мало.       Мои глаза не выражали ничего, было совершенно пусто.       — Надо тебя утопить, — папа сладко улыбнулся мне, всё также неся меня за шкирку за собой в воду.       — Не... надо... — прохрипел я, сделав попытку поднять руку.       Но мне тут же её вывернули, и жгучая, невыносимая боль наполнила всё моё тело. У меня даже кричать не было сил, и то, что я издал, больше было похоже на кипение полного чайника. Кровь преграждала путь к лёгким. Во рту появился металлический привкус, который в это время казался ужасно тошнотворным.       — Ты не представляешь, сколько грёбанных лет я терпел это, всё время уговаривая себя тем, что надо найти просто идеальный случай, без свидетелей, где будет тихо и одиноко... И вот он настал. Сегодняшний день. Ах, замечательный видок у тебя, сынок! — и он раскатисто засмеялся, уже зайдя в воду по пояс. — А вот и пришли.       И всё померкло перед глазами. Я впал в беспамятство. Всё, что я помнил, когда очнулся, были белоснежные стены больничной палаты и режущий запах цитрусовых. С тех пор я стал бояться воды и замкнулся в себе. Неделями, месяцами я просто обрастал слоями грязи, волосы превратились в острые на вид, но жирные на ощупь сосульки, а по мне, как мне казалось, стали ползать жуки. Меня возили к психологам, психотерапевтам, но всё было без толку. Иногда я даже не ел, а если и да, то, приходя на кухню, забирал порцию и быстро семенил в комнату, запираясь на ключ. А потом у мамы появился новый мужчина, а вместе с ним ко мне пришла сестра, которая была всего на год младше меня. Поначалу я был груб и резок, частенько старался задеть девочку, и Лив обходила меня стороной, часто ревя у отчима на коленках. С годами рана на сердце потихоньку, но стала затягиваться, а отношения в семье налаживались, правда, не без приключений. С мамой мы долго не могли найти общий язык, пока она не стала водить меня с собой в сад, в то время как сестра была на уроках танцев. Вот тут мы вечно с ней спорили насчёт растений и их полезности, а потом от души смеялись над этим. Но оба чувствовали, что ничего уже не станет прежним, и что боль, причинённая моим отцом, навеки останется уродливым шрамом в наших сердцах.       От прокручивания этого ужасного эпизода моей жизни, длящегося в несколько лет, меня сильно передёрнуло от жутких воспоминаний, и я даже выронил вилку, которая звонко ударилась о тарелку. Мама резко повернула голову в мою сторону, раздражённо вздохнув.       — Прости, — сказал я, быстро проглатывая яичницу и чуть ли не давясь ею.       — Ну... Ты будешь сам рассказывать, или мне начать самой тебя расспрашивать? — выдала она это таким тоном, в котором улавливались как нотки требовательности, так и отчаяния, беспокойства.       Я поднял на неё глаза и тут же встретился с её холодным изумрудным взглядом. Меня вновь передёрнуло.       — Говори, где был! — бесстрастно сказала она, отодвинув от себя тарелку с завтраком, но её глаза выражали самое что ни на есть беспокойство. — Хватит уже всё скрывать! Когда же ты наконец будешь до конца честным, а?! — вспылила мама.       — А ты прекрати допытывать меня! И вообще, ты думала, что я, возможно, забочусь о тебе, чтобы ты лишний раз не переживала! Уж поверь, тебе лучше не всё знать, что пережил я! — прикрикнул я, пихая в себя завтрак и запивая всё это компотом. Бедный мой переполненный желудок.       Мама нервно поджала губы и слегка прикусила их, изогнув брови так, что было непонятно, то ли она злится, то ли волнуется. Я встал со стула и направился в свою комнату. Я сейчас не в том состоянии, чтобы спорить с ней.       — Джим...       — Я к себе, — без повышения голоса, но довольно резко ответил я, даже не посмотрев на маму.