Время четырёх стихий

      Мы спустились вниз с четвёртого этажа и вышли на улицу. Меня встретил свежий майский воздух, приятно расслабляющий внутри и выветривающий мрачную атмосферу сегодняшнего утра.       — Ну, что, даже не поблагодаришь меня? — спросил отец, когда я сел к нему в машину и закрыл за собой дверь.       — Спасибо, что подарил мне возможность вновь оказаться твоей марионеткой! — огрызнулся я, пристёгиваясь.       — Эй, может, хватит дуться? Те эксперименты очень важны для будущего Земли, — возмутился папа, вставляя ключ зажигания.       Я вперил в него свой взгляд, наполненный удивлением.       — А как бы ты поступил на моём месте, если бы твой отец уж слишком много внимания уделял тебе целых двенадцать лет? Если бы ты восхищался его работой в лаборатории, а потом он бесцеремонно брал бы тебя в охапку и совал в какую-то камеру, где пропускал по тебе электричество?! Если бы ты пытался похвастаться своими наградами, пусть и не спортивными, а он вновь тащил тебя в лабораторию? А если бы…       — Всё-всё, я понял, можешь не продолжать, — перебил он меня. — Прости меня, дурака такого.       — Поздно извиняться, — недовольно ответил я, повернув голову к окну. — Мне начинает казаться, что это ты испортил мне все мои нервы, сделав из меня машину для драк.       Я был раздражён, ох как раздражён. Ненависть кипела внутри, готовясь выплеснуться наружу в любую секунду. Но я старался успокоиться — ни во что хорошее сейчас мой гнев не выльется. Я часто дышал, скрестив руки перед грудью, и мой раздражённый взгляд приковала одна девочка в светлом комбинезоне, чьи тёмные волосы были заплетены в косичку. Олив (а именно так звали её) ехала на велосипеде по тротуару. «Наверное, в пиццерию едет», — подумал я отстранённо, на секунду забыв про наш с отцом разговор, который выдался не очень приятным.       — Не правда ли сегодня прекрасный день? Солнце светит, птицы поют, — спокойно говорил папа и, до сих пор не ответив мне, вёл машину в известном мне направлении.       — Да, день, когда меня чуть не выпотрошили. А в целом, просто отличный денёк! — съязвил я, съехав на сидении.       — Хорош нагонять негатив, — возмутился отец, состроив серьёзное и хмурое лицо.       Но тут я заметил знакомые крыши домов, яркие вывески и до дрожи приятный запах свежей выпечки, исходящий из маленького углового здания, внутри которого было довольно просторно. Даже припаркованные транспорты были будто родными. Когда отец припарковался именно здесь, я вышел из машины, настороженно оглянулся и для достоверности даже потрогал стены дома: это не сон.       — Что вообще происходит?! — в недоумении спросил я, посмотрев на папу. — Подлизываешься, чтобы я тебя простил? Или ты меня специально хочешь откормить, чтобы эксперимент был более удачным? А, ты, наверное, хочешь узнать, как поведёт себя переваренная еда в моём желудке, когда ты вновь пропустишь по мне ток, да?! — с сарказмом тараторил я, стоя под тенью близрастущего дерева.       — Серьёзно, хватит меня подозревать. Не порть настроение, ради Бога, — взмолился отец, проходя мимо меня и направляясь прямиком ко входу в пиццерию.       Я ещё примерно с минуту стоял на месте, как вкопанный. Всё выглядело очень подозрительно. Может, сбежать? Но какой в этом смысл? Отец всё равно найдёт меня. Он всегда находит меня. И как только у него это получается? Спрятал жучок во мне? Устало вздохнув, я открыл дверь кафе, звук небольшого колокольчика поприветствовал меня, прозвенев приятную мелодию. Я ещё раз оглянулся для достоверности: это и правда была та самая пиццерия «У Бьянки́», в которую я ходил почти каждый день, если позволяли время и деньги. Всё те же стены приглушённого красного оттенка, плиточные полы, имитированные под дерево, толстые деревянные светлые столы, на которых были выжжены маленькие куски пиццы с салями, мягкие красные диваны и пластмасовые стулья того же цвета, тёмные полки для книг и различные живые цветы и растения в чёрных горшках. Всё то же множество кованых, покрытых бронзой, люстр. Всё те же вывески с меню, прекрасные картины, написанные маслом и криво висящие на стенах, на которых были изображены лазурное море, золотистые поля и тенистые парки. Всё те же самодельные резные часы из тёмного дерева, дополняющие всю эту уютную атмосферу. Люди же вокруг о чём-то оживлённо беседовали, а на фоне играла спокойная весёлая музыка, которую толком и не было слышно. В помещении пахло ароматной выпечкой, и мне сразу представлялась большая круглая пицца с хрустящей корочкой, с толстым тестом и с плавленным тянущимся сыром сверху.       Тут мой взгляд зацепился за фигуру в белом комбинезоне. Это была Олив. Она была в комнате для персонала и пыталась завязать себе чёрный фартук, контрастирующий с её светлым нарядом. Моё сердце пропустило удар, когда Лив подошла к кассе.       — Что будешь заказывать? — спросила она, убрав локон своих тёмных волос за ухо.       Её зелёные глаза в свете падающих лучей солнца были похожи на сочную зелень, которая так приятно щекочет ноги. Я мечтательно загляделся на неё, совсем позабыв о том, что сейчас я здесь не просто так, а с отцом.       — Привет, — сказал я, когда отец легонько стукнул меня локтём в бок, и Лив улыбнулась, кивнув. Какая она всё-таки красивая... — Одну пиццу «Дьябола», пожалуйста, — я старался сдерживать себя, чтобы не сделать и не сказать ничего лишнего.       — Подожди... — она посмотрела на меня, а потом перевела взгляд на отца, который помахал ей, — подождите десять минут, — сказала Лив и удалилась в пекарню.       Я повернулся, судорожно выдохнув, прошёл к столику возле окна и, плюхнувшись на мягкое красное кресло, бросил свой рюкзак, за которым сгонял быстро до того, как зайти к директору, на другое кресло. Отец сел напротив меня, что приносило мне небольшой дискомфорт.       — Ну, как в школе дела? Как успехи с волейболом? — вдруг спросил отец и задумчиво посмотрел в окно.       — Серьёзно? — я ударил ладонями по столу. — Нет, значит, до этого он меня долго и нудно изучал, подвергая действию всевозможных химикатов, а сейчас довольно-таки мило беседует, будто бы ничего и не произошло! Да и ещё в кои-то веки ты решил забрать меня из школы, завезти в мою любимую пиццерию, что очень подозрительно, ведь я ни разу не говорил тебе об этом заведении, а в придачу ещё и беззаботно беседуешь со мной! Что-то тут явно нечисто, — вспылил я, стараясь говорить не слишком грубо и громко. — И если бы ты хоть раз интересовался моей школьной жизнью раньше, то знал бы, что в волейбольную команду мне так и не удалось попасть.       — Эй, у меня просто появилось свободное время, и я решил его уделить тебе, — ответил папа. — И давай не ссориться, ладно? Сегодня поистине замечательный день! — сказал он и блаженно вздохнул.       — Если честно, то устал я от твоего излишнего внимания. Мама правильно сделала, что подала на развод. С таким человеком, как ты, жить просто невозможно. Как можно ночью спокойно спать, зная, что рядом находится безумный учёный, готовый отправить тебя на эксперименты в свою гнилую лабораторию, чтобы, как он сам говорит, спасти всё человечество от инопланетного зла?       Но в этот момент нам принесли пиццу, от которой шёл лёгкий прозрачный дымок и исходил такой аромат, что пробуждался дикий аппетит, который просто заставил меня замолчать и смириться. Сейчас я пожелал просто насладиться этой безумно вкусной выпечкой, сделанной с душой.       — Приятного аппетита, — сказала официантка и, улыбнувшись, ушла.       Несколько минут или секунд я кровожадными глазами смотрел на пиццу, и было как-то жалко начинать кушать её. Но, не вытерпев более, я сразу же схватил небольшой кусок и, откусив, вспомнил, что забыл сказать папе об её мегаостроте.       — Эм, пап, я тут забыл сказать, что…       — Что эта проклятая пицца острая?! А, горю! Хелп! Воды, принесите воды! Н2О! — кричал на всё кафе отец.       Все посетители повернули головы в сторону нашего столика, смеряя нас своими осуждающими взглядами. Я растерянно смотрел из стороны в сторону, ища бутыль с водой, и никак не мог её найти. Тут к нам подбежала та самая официантка со стаканом воды, расплескав половину по пути, наверное, от волнения. Папа дрожащими руками схватил его и залпом выпил всё содержимое. А потом с шумом поставил его на стол.       — Ну, что, лучше? — спросил я, начиная смеяться, забыв про недавние конфликты.       — В следующий раз предупреждай, что это острая пицца… — укоризненно произнёс отец, отодвигая её от себя.       Я пожал плечами и слегка улыбнулся, посмотрев в его карие глаза. Съев первый кусок и взяв ещё один, я надкусил его, а папа, сморщившись, как чернослив, смотрел, как спокойно я её ем: кусок за куском, и вот круглой выпечки уже и след простыл.       — И как ты это сделал? — удивился он, всё ещё не веря своим глазам, смотря на меня так, будто у меня только что выросли кошачьи уши.       — Видимо, твои жуткие и бесчеловечные эксперименты над собственным сыном не прошли даром, — я пожал плечами, оставляя чаевые. И чего это я делал заказ и расплачивался, интересно?       Мы встали из-за стола и направились к выходу. Оглянувшись напоследок, я встретился взглядом с Лив, а потом помахал ей и вышел в двери, вернее, врезался в них. Я постарался быстрее смотаться оттуда, чтобы не опозориться ещё больше. Болван. Влюблённый мелкий болван. Выйдя из пиццерии, мы снова сели в машину и поехали в лабораторию, но в душе я надеялся, что мы поедем не в это проклятое место, а, например, в аквапарк. Чёрт, как жаль, что выбора у меня нет...       Вот мы покинули город, съехав на почти пустое шоссе. На улице светило яркое весеннее солнце, освещая всё своими тёплыми игривыми лучами, и я решил приоткрыть окно. Свежий ветер ударил в лицо, приятно щекоча его. Иногда было слышно пение птиц, которое тут же пропадало на фоне шума двигателя машины и проезжающих мимо автомобилей. Огромные сосны, от которых веяло приятным, чуть пряным запахом смолы, возвышались по обе части шоссе, придавая этой мини-поездке ту самую атмосферу путешествия. По магистрали мы ехали недолго и через десяток-два километров свернули в чащу леса. Сразу же стало темно, ведь солнечные лучи сюда не попадали из-за густых крон деревьев, таинственно перешёптывающихся между собой под редкими порывами тёплого ветра. Было не так шумно, и можно было услышать, если напрячь слух, жизнь леса.       Наконец перед нами показалось большое полукруглое здание, на котором я не увидел названия. Остановившись на небольшой стоянке, папа заглушил машину, и мы вышли наружу. Вокруг меня сразу начали летать два комара, которых я тут же прихлопнул, а потом направился ко входу в лабораторию.       — Ты куда это намылился? — услышав возмущение отца, я остановился и посмотрел на него.       — Куда-куда, в лабораторию, куда же ещё! — удивился я, приподняв одну бровь.       — Прости, но нам не туда, — он жестом указал идти за ним, и я пошёл, оглянувшись на здание. — Ты что, уже забыл дорогу?       Но я не ответил, впав в размышления. Какую такую дорогу? Я первый раз иду этим маршрутом. Обычно всё происходило там, в самом здании. А сегодня что, все эксперименты перенесли на улицу? Я прошёл за отцом недалеко в лес и тут увидел небольшую постройку, напоминающую, скорее, биотуалет.       — Эм, если тебе приспичило, то мог бы просто об этом сказать, а я бы тебя подождал, — смущённо и немного раздражённо проговорил я, уже собираясь разворачиваться обратно.       — Что? — удивился отец, вперив в меня непонимающий взгляд. — А, это. Нет, ты не так понял. Это лифт, ведущий в специальный отсек лаборатории. Туда не попасть через здание, поэтому он находится здесь. Пошли, — папа нажал на несколько кнопок, кажется, вводя код, и двери с лёгким скрипом открылись.       Я осторожно проследовал за ним, оглядываясь по сторонам. На этот раз мы шли в совсем другое место, не туда, куда обычно меня приводили, чтобы ставить опыты. Вся эта обстановка немного напрягала меня, было дурное предчувствие, будто сейчас произойдёт что-то ужасное. Когда мы зашли в лифт, папа нажал несколько кнопок, и мы тронулись с места, поехав вниз. И он внезапно обнял меня так крепко, что чуть не задушил.       — Эм, пап? — немного опешил я, резко выдохнув весь воздух. — Я согласился простить тебя, но на обнимание разрешения не давал! — я отодвинул его от себя и посмотрел на него исподлобья.       — А? Да, прости, не сдержался, — ответил он.       Больше отец ничего не говорил, и я внимательно следил за ним, мысленно готовясь к какому-то подвоху. Тут лифт остановился, последовал небольшой толчок, и двери со скрипом открылись.       Перед нами была тьма, и лишь малую часть неизвестного помещения освещал свет из лифта. Было жутко не по себе, ладошки вспотели от волнения, и я вытер их о ткань толстовки. Я думал, долго ли будет так темно, и если да, то нам идти на ощупь в этом пугающем и подозрительно тихом мраке? Но тут начали загораться огоньки на стенах, как выяснилось, коридора. И в один миг стало светло. Коридор, в который мы попали, был полностью выделан металлом, и свет от лампочек отражался от стен. Папа, выйдя из лифта, быстрыми и уверенными шагами направился вперёд, а я не успевал глядеть по сторонам (на самом деле, мне было страшно), поэтому тупо смотрел в спину отца, чтобы, не дай Бог, не заблудиться.       После некоторых петляний по металлическому коридору перед нами выросла громадная железная дверь, сбоку от которой была небольшая панель с цифрами. Папа, опять быстро набрав какой-то код, встал посередине, соединив руки за спиной. Двери медленно разъехались в стороны, и мы вышли в просторную комнату после всех этих извилистых коридоров-лабиринтов. Здесь жужжали и пикали какие-то приборы, а люди, которых было не так уж и много, в белых халатах и очках на головах быстро ходили к своим коллегам и от них. Папа сразу же присоединился к ним, молниеносно надев на себя непонятно откуда взявшиеся халат и перчатки.       Я остался стоять в дверях, лишь чуть-чуть зайдя в комнату, которая больше была похожа на пещеру. С высокого потолка свисали какие-то провода, на конце которых в два-три ряда были лампочки, освещающие это угрюмое, не вселяющее доверия место, где пахло сыростью и, кажется, плесенью. Возле стены — напротив всяких компьютеров и каких-то приборов — были три стеклянные камеры, сделанные под рост человека. Я поёжился, не желая оказаться там, внутри (если это случится). К этим «клеткам» были присоединены чёрные матовые контейнеры, от которых шла гофрированная большая труба, заменяющая потолок этих камер. На каждом из них были треугольники разных цветов и форм: обычный красный треугольник, перевёрнутый зелёный треугольник с какой-то линией снизу и точно такой же, как и предыдущий, но только голубой и без линии*.       Меня охватило какое-то странное ощущение, что я уже бывал здесь однажды, но не мог вспомнить, что я тут делал и как вообще сюда попал. Вот только я отчётливо чувствовал кожей сильнейшие порывы ветра, которых в данный момент не было. Мне всё больше и больше начинала не нравиться вся эта обстановка. Я уже собрался тихо развернуться и уйти, как мой взгляд зацепился за двух парней примерно моего же возраста, которые были прикованы к каменной стене. Они оба смотрели на меня запуганными глазами, показывая на электронные наручники. Они пытались что-то сказать мне, но их голоса… я их не слышал. Они были немыми? Им хотят помочь восстановить их голосовые связки? Но почему тогда они в электронных наручниках и прикованы к стене?       — Что здесь происх… — начал говорить я, развернувшись в сторону людей, но будто подавился словами.       Передо мной выросла фигура отца. Его лицо в этот момент пугало меня до чёртиков. Он не был похож на обычного себя с напряжённой морщинкой на переносице. Какие-то слишком равнодушные глаза и руки, которые резко сомкнулись на моём затылке, нацепив что-то холодное, сделанное, кажется, из металла. Я посмотрел вниз, борясь с сильным чувством страха неизвестности. На моей шее красовался какой-то странный ошейник, который при каждом моём движении пропускал по мне лёгкий, но колючий ток.       Я руками потянулся к этой непонятной штуке, намереваясь снять её, но отец резко перехватил мои руки и, чуть не вывихнув их мне, надел точно такие же наручники, как и на тех двух парнях. Я попытался разъединить руки, но всё было бесполезно: оковы крепко-накрепко держали меня. Свободными оставались только ноги. У меня, конечно, и был большой опыт в драках, но все они были в основном рукопашными.       Отец сбил меня с ног и, держа за ноги, потащил по полу к одной из камер. Я выкрикивал самые отборные грубые слова, но все они оставались лишь в моих мыслях. Я сопротивлялся, но он крепко держал меня, поэтому я не мог вырваться, а мелкая галька, которая была вместо пола, царапала мне лицо и затылок. Отец неожиданно резко поднял меня, будто я не весил совсем ничего, и занёс (скорее, забросил) в камеру, закрыв дверь. Я неподвижно лежал на холодном железном полу, боясь лишний раз двинуться и вздохнуть. Папа, кажется, что-то настраивал на панели, потому что в камере послышался едва уловимый гул, исходящий с потолка, и он со временем лишь нарастал.       — Прости, сын, — сказал отец, едва заглянув в камеру.       Я посмотрел на него, почувствовав прилив ярости и ненависти к нему. Я вновь попытался вырваться из наручников, но это было поводом лишний раз убедиться, что все эти действия были без толку.       Отец дал какую-то команду после двух других хлопков дверей, которые я различил сквозь гул в своей камере. Передо мной мелькнула небольшая красная молния, которая то исчезала, то появлялась, становясь всё больше и больше. Я прижался к стене, съезжая на пол. От страха того, что сейчас произойдёт, я не мог шевельнуться. И тут молния стала крутиться вокруг меня, подняв в воздух, но я сопротивлялся. Я последний раз смог увидеть отца, который стоял прямо перед моей камерой и, соединив руки за спиной, смотрел в мои яростные зелёные глаза. Но молния, закрыв стекло красным мини-ураганом, прервала нашу зрительную перепалку. Руки в какой-то момент стали легче, а взволнованные вздохи теперь были слышны мне. Я посмотрел вниз: наручники разъединились, с глухим лязгом упав на пол, за ними же последовал этот странный ошейник. Красная буря, от которой исходил сильный жар, смыкалась, но после яркой вспышки, которая ослепила меня, исчезла. Всё пришло в норму, вот только я отрубился, впав в беспамятство…