III
19 июля 2016 г., 01:11
От легкого, но неожиданного толчка в руку нож в очередной раз соскользнул, и Ахриман срезал слишком глубоко. Теперь второе ухо у слона вышло совсем некрасивым даже по его меркам, хотя мужчина считал себя плохо, если не сказать грубее, осведомленным в изобразительном искусстве. У него еще осталась древесина, да и время было, но когда Ахриман сжал фигурку, то хобот, который он вырезал три дня, отвалился.
— Пожалуйста… — раздался сзади хриплый умоляющий голос.
Мужчина обернулся: к нему тянула руки молодая девушка. Быть может, в ней и было что-то красивое раньше, но теперь на неё нельзя было смотреть — у неё выпадали волосы и остались лишь на некоторых участках головы, а серая трескающаяся кожа обтягивала её лицо, словно маска.
— Что надо? — бросив испорченную фигурку прочь от себя, спросил Ахриман.
На лице девушки возникло что-то отдаленно напоминавшее улыбку. Наверное, подумал мужчина, она решила, что он ей поможет, раз не прогнал сразу. Ахриман осмотрелся: перс, с которым его поставили охранять границы высшего города, отошел, и пока видно его не было. Девушка тем временем стянула со своей спины ребёнка, который своим плачевным видом походил на неё. Ахриман заметил на шее мальчика огромный — как все называли — бубон красного цвета и уже чернеющие пальцы. Беднячка держала ребёнка на дрожащих руках и вдруг протянула его мужчине; руки её были покрыты язвами. Ахриман подавил в себе желание отодвинуться от девушки, уже больше напоминавшей живой уродливый труп.
— Я не за себя прошу… Я умоляю... — бормотала она, — мой сын. Он… он еще жив и жрецы могут попросить за него, могут вылечить, и он снова будет бегать. Пропустите меня или отнесите его в храм. Пожалуйста. Помогите ему!
Ахриман подошел чуть ближе и слегка скривился, ощутив зловоние, исходящее от девушки и её ребёнка. Он слышал хриплое, тяжелое и очень слабое дыхание мальчика; мужчина знал, как помочь.
— Помогу, конечно, — кивнул Ахриман и потянулся к своим небольшим ножнам на правом бедре. Глаза девушки загорелись надеждой, но через секунду в них отразился ужас и недоумение.
Мужчина достал кинжал и вонзил лезвие прямо в грудь мальчику. Ребёнок тут же притих. Ахриман осторожно вынул кинжал и положил его обратно — он знал, куда надо целиться, дабы смерть была мгновенной, и не было много крови. Малыш не заслужил долгой и мучительной смерти, потому ему захотелось помочь. Девушка большими от ужаса глазами смотрела на уже мертвого сына, затем подняла голову на Ахримана. Руки её вдруг ослабли, и она уронила своего ребёнка на землю; лицо кривилось в гримасе скорби и безумия. От бешеного взгляда девушки Ахриману стало любопытно, что же вызвало у неё такую реакцию? Она открыла рот, но в этот же миг мужчина услышал свист стрелы; за долю секунды она уже торчала во лбу девушки. Особое, белое с красным, оперение подрагивало…
— Почему ты убил женщину? — не поворачиваясь к вернувшемуся персу, спросил Ахриман. Он был уверен, что это его напарник.
— А ты ребёнка убил, я видел. Так что рот прикрой, зверюга, — презрительно бросил воин. — Ладно я бабу, а ты мальчишку еще совсем. Ты точно Ахриман.
Он прошел мимо мужчины и, придавив тело несчастной к земле, одним резким движением достал стрелу. Услышав хруст и ругань перса, Ахриман ухмыльнулся. Каким же надо быть неловким!
— Ещё одна стрела сломана! Так ими и не напасешься, — пробурчал перс и отбросил древко без наконечника. Он был раздражен и поспешил сбросить свою злобу на другого. — Куда она вообще собиралась?! Ты настолько отупел, что не смог ее остановить и прогнать? Или ты слепой и не заметил, что кто-то идет?!
— Не заметил. Я был занят, — честно ответил Ахриман. У него с самого детства был выработан рефлекс отвечать прямо и говорить правду персам. От этого зависело, дадут ему еду или нет, побьют или оставят в покое на какой-то отрезок времени.
— Чем? — продолжал распаляться перс, и, приметив на земле брошенную испорченную фигурку, поднял её. Он хмыкнул и осклабился — даже через бороду было видно его черные зубы. — Ах, вот, чем ты был занят. Зверюга вырезал зверей. Какого дьявола ты этим занимаешься?
— Это подарок.
Воин громко рассмеялся. Что ж, его понять можно. На самом деле Ахриман уже сам себя не узнавал.
— Служи на благо Персидской империи, а не животин вырезай. А то пропустишь кого-то, и всё — не дай Бог кто-то из знати или жрецов подохнет от этой болячки!
Нет, покачал головой мужчина, он бы ни за что не пропустил больных. Ведь там, в высшем городе, живет Шума. На миг он представил, как на тонких и изящных руках верховного жреца появляются такие же, как у девушки, язвы, пальцы становятся черными не из-за узоров, а из-за болезни. От этого образа Ахримана передернуло. Лучше он убьет еще десяток таких же женщин и детей, нежели подпустит заразу ближе к месту, где живет Шума. Носком сапога он оттолкнул два трупа подальше. Спрятав ножик, мужчина взял копьё в руки и стал нести свою вахту.
Взгляд его временами падал на испорченного слона. Невольно в мысли закрадывался образ юного жреца. С их последней встречи прошло много времени — разыгравшаяся болезнь напугала всех, и было принято решение изолировать некоторые районы Вавилона, дабы люди высшей касты не заболели. Охранять же кордон поручили персам и Ахриману. Причем его поставили к месту, где наблюдались самые жуткие вспышки. «Злым духам ничего не бывает» — говорили они. Ослушаться своего капитана Ахриман не мог, потому покорно стоял который день. Ему и так досталось от персов в очередной раз. Их казармы находились далеко от храма Шумы, но однажды ему послышалось пение верховного жреца, а затем, словно наваждение, тихий и мелодичный звук его браслетов. Всё бы ничего, да только он позволил себе отвлечься и столкнулся с командиром, опрокинув на него миску с едой. После, потирая ушибы, Ахриман злился на себя, расслабился, и не ясно что в голову лезет. Но как бы он ни ярился и не заставлял себя думать о другом или вообще не думать ни о чем, с каждым днем мыслей о Шуме становилось всё больше и больше.
О нём говорят, как о воплощении бога Мардука. Ахриман мог соглашаться с этим или нет, но точно он не мог отрицать одно: юноша, словно действительно что-то всемогущее, являлся в его мысли каждый день. Жгучее желание вновь увидеть жреца заставило мужчину размышлять, как же вновь подобраться к нему. Просто так к нему не пустят — в прошлый раз даже по делу еле прошел.
Ахриман долго не мог ничего придумать. Шума не терял вещей, и вернуть ему, соответственно, было нечего. Мужчина поглядывал на подаренный кинжал, но вскоре понял, что не сможет пройти под предлогом вернуть оружие жрецу. Во-первых, носящий с собой оружие жрец уже звучало подозрительно, а во-вторых, терять-то Шуме его было негде. Вариант силой прорваться был очень привлекательным, но до Ахримана дошло, что это закончится плохо: одними избиениями наказание не ограничится. Все знали, что персы — народ изобретательный, особенно по части пыток и казней.
Но идея пришла сама собой, стоило ему пройти мимо ворот Иштар. Шума с таким восхищением говорил о зверях. Тратя свои последние жалкие гроши на древесину, садясь за вырезание, Ахриман иногда думал, что творит глупость. Думал, замирал с ножиком в руках и недоделанной фигуркой, а затем вновь начинал строгать более яростно.
В конце концов, желание побеждало непонимание и злобу.
***
Его перс-напарник всё-таки рассказал капитану про того ребёнка. Про женщину, конечно, тоже, но Ахриману показалось, что только его выставили настоящим несправедливым убийцей. Впрочем, возражать мужчина не стал; капитан, осмотрев их, заставил сидеть в изоляции. И приказал Ахриману выкинуть кинжал, которым он убил мальчика, — хорошо, что взял старый, а не подаренный Шумой, его он успел спрятать, — ножны, а сапоги сжечь. Вот это сильнее всего расстроило его — новые могут и не дать, а ходить босиком больно неудобно. Почти всё время в специальной каменной крепости на окраине Ахриман слушал недовольство и оскорбления перса. Но, видя, что мужчина никак не реагирует, а молча продолжает вырезать фигурки, он заткнулся. Лишь через некоторое время вновь заговорил. — А мне ничего не будет оттого, что я сижу в одном помещении с Ахриманом? Проклятие там не нашлешь? Мужчина молчал. Грива у льва — это очень ответственный момент. Это уже восьмая по счету фигурка царя зверей. Остальные жутко не нравились ему, и он их попросту выбросил. Испортить и эту, которая у него выходила неплохо, Ахриман просто не мог. — Ты что, оглох? Какое ты право имеешь вообще молчать и не отвечать на мои вопросы? Ахриман приблизил фигурку к свои глазам, осмотрел льва и остался довольным увиденным. Идеально. Он даже улыбнулся, за что сразу уцепился перс. — Лыбишься, зверюга поганая? — Ты такой болтливый, — приметил Ахриман и спрятал фигурку. Когда его отсюда выпустят, надо будет отнести всех деревянных животных Шуме. Юноша вновь улыбнется ему своей белозубой улыбкой и, быть может, разрешит пробыть в его компании дольше, чем в прошлый раз. До них донесся далекий звук горна, призывающий охрану смениться. — А как тебе разрешили стоять во время Акиту у храма? — не отставал перс. — По-моему, это мерзко. Такой, как ты… не достоин видеть царя настолько близко. А особенно их верховного жреца, — воин похабно улыбнулся и даже облизнулся. Ахриман, собравшийся спрятать ножик, замер, сжав рукоятку. Ему не понравился ни тон, ни поведение этого верного пса Персидской империи. Даже больше — его это взбесило. — Он хоть и не баба, но всё равно выглядит довольно маняще. Вся его эта напускная гордость, святость и неприкосновенность… Ха! Тут, в Вавилоне, всё можно купить. Врата Бога, честность и справедливость — бред. И этот мальчишка явное тому доказательство: заработал теплое местечко своим телом… Хотя я могу понять тех, под кого этот паренек подставлялся. Я бы ему сам!.. Перс даже вскрикнуть не успел и вряд ли понял, что произошло. Ахриман сцепил зубы и тяжело дышал от кипящей внутри ненависти, злобы и желания убить этого воина. Вот кто тут и правда животное — говорить такие грязные и отвратительные вещи! Мужчина подошел к нему: ножик, которым не так давно Ахриман делал подарок Шуме, попал прямо в глаз персу, тем самым убив его. Только с мерзким звуком выдернув нож из его глаза, мужчина понял, что сейчас наделал. Пальцы его испачкались в крови солдата персидской армии. Он всю жизнь терпел от них издевательства и насмешки; они оскорбляли не только самого Ахримана, но и его мать, а вот отца даже они боялись покрыть бранью. Он же ни слова не говорил и даже не думал о том, чтобы хоть что-то им сказать — это казалось чем-то невероятным. Но теперь он стоял перед персом, которого убил своими собственными руками. Убил не за себя. А за Шуму. И совсем не жалел. Это правильно. Ахриман бросил быстрый взгляд на бойницу — за ней город; если пройти множество улиц, можно добраться до храма. Верховный жрец встал с бортика фонтана и, вновь придав себе гордый вид, поспешил молиться. Станет на колени, опять испачкав их. Наверняка закроет свои синие глаза, зашевелит тонкими губами, читая заученную за много лет молитву; крохотная сережка в его губе, наверное, движется в такт. А может и нет. На миг Ахриман задумался, каков на вкус металл этой серьги, и удобно ли её юноше носить. Скорее всего. На следующий день массивная дверь открылась, но никто не придвинул миски с едой. — Если вы не подохли или не подыхаете, значит будете жить, — раздался веселый голос снаружи. Заглядывать они боялись, и это неудивительно. Ахриман даже не взглянул на труп перса и вышел из надоевшего помещения. От отвратительного запаха, исходящего от трупа, ему уже было плохо. Наверное, не будь бойницы, умер бы от зловония. Судя по всему, скоро вечер. И вновь по всему Вавилону разольется длинный звук горна. — О, наш зверюга жив. Кто бы сомневался, — за этими словами последовал смех, и кто-то толкнул его в плечо. Мужчина пропустил мимо ушей слова персов и решительно двинулся к лагерю, как вдруг сзади снова раздались голоса солдатов, только теперь изумленные и шокированные. — Сохрэб что, мертв? Он умер от болячки, да? — От какой болячки?! На лицо его посмотри, полудурок!.. Ахриман остановился, поняв, что сейчас будет. Через мгновение он ощутил острый кончик копья, упирающийся ему в спину. И не один. — Ты убил его, ведь так? Поганая зверюга, да как ты посмел! Мужчине показалось, что сейчас один из персов просто сильнее нажмет и проткнет его, но солдата остановил напарник. — Не смей! Отведем его к командиру, пускай разбирается! Тем более, он голову открутит, если его питомцу что-то сделают не по его приказу. Питомец. Ахриману не нравилось, когда его так называли; капитану тоже, поэтому при нем никто так не говорил. Кличка «зверюга» даже больше устраивала его, ведь звучит более грозно, нежели питомец. Он не обращал совершенно никакого внимания на взгляды людей: мысли его, как и взор, были направлены к храму. Если его прикажут убить, он больше не встретится с Шумой. Ахриман вдруг отвел взгляд — его никогда не пугала смерть, мужчина был готов к казни каждую минуту и принял бы с честью свой конец, но теперь… От мысли, что он не сможет взглянуть в синие глаза жреца, не почувствует его запах, да и просто не увидит, Ахримана переполняло желание бороться и драться, вырывать ещё хотя бы минуту жизни зубами. Но капитан отпустил его. Он посуровел и сильно нахмурился, когда солдаты доложили ему о насильственной смерти Сохрэба и о том, что к этому приложил свою руку Ахриман. Мужчина был готов увидеть в черных жестких глазах своего командира безжалостность и решительность, но тот, выслушав Ахримана, махнул рукой. — Ты никогда не врешь мне, мальчик. Раз он испытывал такое неуважение к верховному жрецу, то ему нечего делать в Вавилоне. Быть может, мы и захватчики, но у Вавилона свои правила. Те, кто не подчиняются, сами выбирают путь смерти. Ступай. Архиман, потрясенный услышанным, смиренно удалился. Он знал этого человека с самого раннего детства: капитан был предан Персидской Империи, с почтением относился к своей культуре, но растаптывал чужую — мужчина не раз видел, как сей высокий, как и сам Ахриман, подобный горе перс, уничтожал знаки чужих народов, высмеивал обычаи и правила других; так он воспитывал и его. Но теперь командир проявил уважение к правилам Вавилона. Неужели Вавилон нечто совершенно иное, а не обычный город зазнавшегося народа? Целый мир для многих. Жизнь — для одного.***
В этот раз Ахриман пришел днем. Он никак не мог привыкнуть к жаре, да еще и обувь жала: ему дали совершенно чужую и крайне неудобную. Может, это были сапоги мертвого Сохрэба, ведь ему-то они не нужны. Но можно было сказать спасибо и на этом. Мужчина чувствовал у себя в кармане маленький мешочек — иного места для фигурок он придумать не смог. Ступеньки дались ему на удивление легко, хотя до этого он чуть ли не с ног валился, пока шел по пыльным улицам Вавилона. Нынче день выдался слишком жарким для мужчины. Капитан говорил, что всему виной его мать и её «холодная кровь», потому он не мог терпеть ту жару, с которой могли справиться персы. Пожалуй, это был существенный минус. На входе в храм его так никто и не встретил. Ахриман чуть было не сплюнул от досады: можно было бы прийти и просто так. Правда, путь ему всё-таки преградили через какое-то время, он даже не успел пройти и пару метров. — Постойте, пожалуйста! Зачем вы пришли в храм? Мужчина едва сдержал улыбку; перед ним стоял совсем еще мальчик, даже младше Шумы — зато всем своим видом этот ребёнок пытался показать, что он грозен и опасен. Хотя выходило плохо. — Я принес… Подношение Мардуку, — С этими словами он достал мешочек и помахал им перед лицом парнишки. Эту отговорку он придумал на ходу и гордился этим. Оставалось надеяться, что сработает, и мальчик не будет задавать лишних вопросов. Чем-то его походы стали напоминать подготовки к захвату города. — Правда? Но персы ведь… — растерялся парниша. — Я не совсем перс, разве по мне не видно? — Ахриман, спрятав фигурки, навис над ним, и тот со страху отступил в сторону и закивал головой. — Да, да. Можете идти. Вам… — Я знаю, — отрезал мужчина. Он беспокоился, вспомнит ли дорогу к тому уединенному садику с фонтаном, а самое главное: там ли Шума? Но что-то ему подсказывало, что юный жрец близко. Он просто обязан быть там. Капитан часто ему говорил, что память — еще один его минус, и пока информация не будет прикреплена таким ярким впечатлением, как удар, то Ахриман ничего не запомнит. Но теперь он впервые засомневался в правдивости слов грозного перса. Ведь он ни разу не ошибся и пришел к тому самому коридору, ведущему к саду. На миг он испытал страх, но тут же отмел это чувство, ведь с ним такого быть не должно. Даже больше — не может! Чем ближе он подходил к саду, тем отчётливее слышал плеск воды и тихую игру на каком-то инструменте. Он замер, не в силах ступить на траву в этот маленький мирок юного жреца. А он ли это?.. Ахриман уставился на прямую спину и темный затылок, ловил каждый звук: легкая, но завораживающая мелодия; неразборчивый шепот. Вдруг всё оборвалось. На бортик мягко легла маленькая арфа. Ахриман видел такие у девушек, развлекающих богатых господ, только у них они были намного больше. Но те мелодии, что создавали они, передвигая своими пальцами по струнам, были не похожи на только что слышанную мужчиной. Жрец опустил голову в фонтан, раздался громкий всплеск. Прошло слишком много времени, прежде чем он вновь увидел его голову. До лица Ахримана долетели холодные капли с его длинных волос, когда тот затряс головой. Внезапно мужчине показалось, что юноша покачнулся. Так же, как и на Акиту. Не осознавая, что поддается собственному испугу, Ахриман рванул к жрецу. Но он, услышав или почувствовав, резко развернулся. Мужчина не сразу понял, что видит слишком близко широко распахнутые синие глаза, сильно сжимает худое и тонкое плечо. Осознание пришло не сразу, как и понимание того, что он хочет и дальше стоять так же или даже еще ближе. Ахриман разжал пальцы и сделал большой шаг назад. Он заметил, что арфы нет. Наверное, жрец рукой случайно столкнул её, когда резко разворачивался. Мужчина суетливо осмотрелся и, подойдя к фонтану, заметил инструмент на дне. — Мне очень жаль! — принялся извиняться Ахриман, достав арфу и отряхнув её, очень надеясь, что это поможет и она не испортится. Шума молча смотрел на него такими же большими от испуга глазами, но неожиданно рассмеялся и вытер мокрое лицо, отводя черные прилипшие пряди. — Ничего страшного, не трясите так арфу, — сквозь смех проговорил юноша. — С ней всё будет в порядке. Ахриман осторожно положил инструмент на бортик фонтана и отодвинул его подальше. На всякий случай. — Точно? — Думаю, да, — задумчиво сказал Шума и беззаботно добавил: — Даже если что-то не так, я попрошу новую. Мне не откажут. Кстати, добрый день. Вы меня напугали… — и, не закончив мысль, жрец как-то странно замялся. — Ахриман, — напомнил ему мужчина. Внутри что-то неприятно сжалось: юноша не помнит его имени. Но ведь жрец, наверное, каждый день видит новых людей, запоминает разные имена. Эта мысль его успокоила. — Мне жаль, — вновь извинился Ахриман, но вполне искренне. Последний человек, которого он хотел напугать, так это юный жрец. — Я помню! — воскликнул Шума; он покраснел то ли от смущения, то ли от стыда. — Просто беспокоился, что вам!.. Впрочем, неважно. И давно вы так молча стояли? — поинтересовался юноша. Он пытался собрать свои волосы в хвост; Ахриман слышал его тяжелое дыхание. Кажется, не один он страдал от жары. Оказывается, и живому воплощению Мардука не чужды обычные проблемы. Но перед всеми он представлялся чем-то великими, сильным и, главное, иным. Ахриман заметил, как быстро облизал губы юноша; даже его капитан считал, что верховный жрец — нечто совершенно нечеловеческое и возвышенное, что о нём нельзя думать, говорить в плохом русле, хотя сам перс и к своему царю не проявлял такого уважения. Люди видели перед собой Мардука. Точнее, сосуд для их бога. Ахриман же никак не мог разглядеть этого. Он видел обычного юношу. И если в нем что-то и было особенное, отличающее от всей той толпы народа, которую Ахриман видел, то это манеры, внешность. Совершенно детская доброта, понимание и сострадание, и, напротив, недетская внешность и изящество. Мужчина задумался: быть может, это и есть та особенность, которая делала из Шумы настоящее божество? Вернувшись из собственных мыслей, Ахриман обнаружил, что на щеках верховного жреца играет румянец. Он не успел и слова сказать, как Шума заговорил вместо него: — Что-то не так? Вы так пристально на меня смотрите… — Нет, нет! — переполошился мужчина и чуть было не замахал руками, благо, вовремя одумался. Наверняка выглядит, как идиот. Подобное поведение пугало самого Ахримана и порядком раздражало. Но что больше взбесило мужчину в нем самом, так это то, что он заставил смущаться, а возможно и пугаться юношу. — Я просто задумался. Такое бывает, ничего не подумайте. — А, ну и хорошо, — облегченно вздохнул Шума. — Так вы так и не ответили. Эта фраза поставила Ахримана в тупик. Под внимательным взглядом синих глаз он принялся лихорадочно соображать, что же спрашивал у него жрец. — Недолго. Я подошел, и вы сразу развернулись, — вспомнив, ответил мужчина. Юноше было врать не так опасно, как персам. К тому же он не мог признаться, что увлекся разглядыванием жреца. Но увидев недоумение в глазах юноши, Ахриман чуть было не цокнул языком — ошибся. — А что вы спрашивали? Губы Шумы тронула улыбка. Он не обижался, не смущался. Забавлялся, возможно. Персы тоже забавлялись над Ахриманом, но они вызывали лишь желание их ударить в детстве или проигнорировать, как обычно происходило сейчас. Но юноша — не персы. — Говорите, что вы хотели. Не просто так ведь ко мне пришли. А ведь на самом деле хотел просто так. Как-то эта фраза неприятно прозвучала. Но вновь застывать в задумчивости он себе не разрешил и, достав из кармана мешочек, протянул его жрецу. — Это подарок. — Мне? — голос юноши был полон изумления. Но взгляд, выражение лица... Что-то Ахриману не понравилось в тот момент в Шуме. Что-то, что разозлило мужчину. — Нет, — слишком резко сказал он. Но за свою резкость ему стыдно не было. Звучало как-то ужасно невпопад и странно, потому Ахриман пояснил: — Это именно вам, Шума. Помнится, юноша говорил, что ему могут подарить множество колец, украшений, инструментов, или еще чего. Но ведь не совсем ему. А понимал ли это в полной мере сам Шума? Глядя в глаза юноше, Ахриман не мог этого сказать точно. Но что-то ему подсказывало: нет. Слова Ахримана озадачили Шуму, он растерянно хлопал глазами. Юный жрец не понимал. Решительно не понимал уточнения мужчины. Он всё-таки взял мешочек и развязал тесемку. Раздался вздох восхищения и радости. Шума извлек маленького слона и принялся его осматривать. Сейчас он и правда выглядел как ребёнок: горящие глаза, широкая улыбка. Тонкие пальцы гладили уши фигурки; Ахриман будто на себе ощущал прикосновения жреца — это было так тепло и приятно, но ещё странно и пугающе: раньше он такого никогда не чувствовал. Шума достал все фигурки, расставил на бортике и, восторженно что-то шепча, оглядел и потрогал каждую. — За достоверность тумкуша не могу ручаться. — Мушруша! — звонко рассмеявшись, поправил юноша. — Он прекрасен! Все фигурки прекрасны! Я вам так благодарен! Мне такого никто не дарил, честное слово. Юноша долго смотрел на подарки и без умолку говорил, что означает каждое животное, показывал на свой барельеф на фонтане. Ахриман же молча слушал, всё время задавливая в себе желание улыбнуться и сдерживаясь. Их отвлек какой-то мальчик, прибежавший в сад и что-то прошептавший на ухо Шуме. Жрец заметно расстроился, но тут же взял себя в руки: — Мне нужно идти. Еще раз благодарю вас! — юноша вдруг склонил голову, что само по себе непривычно для человека такого ранга. Собрав фигурки, он, не говоря больше ни слова, а лишь улыбнувшись на прощание, ушел. Ахриман слушал его удаляющиеся шаги. Кажется, слышал даже звон его браслетов. Вряд ли кто-то хоть что-то дарил именно ему.
